Видеть сны

      Небо горело: воздух был наполнен пеплом, а ветер приносил соляную горечь — и облака падали клочьями вниз.       Он еще чувствовал визг ветра в ушах и лязганье меча, но понимал, что падает в какое-то черное безмолвие, где не будет ни творения, ни созидания.       Он горел: конечно, это объясняло боль в спине — выгорали, перо за пером, огромные крылья.       Божья благодать! Да, теперь он получил ее сполна.       Внутри разрасталось жгучим цветком отчаяние, и он отчего-то знал, что его ждет удар о земную твердь, который навсегда подарит ему боль в колене…       Он падал и падал, и звезды летели, смеясь, в его лицо, а тени говорили с ним на только что придуманном языке, и это был первый чужой язык, возникший в этом мире, и он еще отдаленно слышал музыку сфер, а потом музыка закончилась, и он задыхался, и…       Падение прекратилось.       Не было ни удара, ни обжигающей боли.       Были только крепкие, теплые руки.       — Проснитесь же, профессор! — умоляюще произнес голос, и тьма отступила, и он открыл глаза.

***

      Первым, что он узнал, были свечи. Оплывшие, самые дешевые, но зато — по всему помещению. Потом были руки: с чернильным пятнышком меж большим и указательным пальцем, с коротко обрезанными чистыми ногтями. Потом — клетчатый плед, пахнущий табаком и розами.       Он поднял глаза, и его потерянный взгляд встретился с решительным взглядом Мастера.       — Вы в порядке? — спросил тот, и ему понадобилось время вспомнить, на каком языке они говорят.       Прошла еще секунда, прежде чем он понял, что нынешнее тело все дрожит, а по виску стекает холодный пот.       — Профессор, — мягко позвал Мастер, и он вспомнил все: и свое имя, и страну, и заветный роман.       Рука Мастера стерла пот с его виска: белый платок не задымился и не превратился в пепел — и не было на нем никакой синей каймы, потому что этого еще не случилось.       — Что со мной? — прошептал Воланд, и эти слова застряли кашлем в обожженном падением горле.       — Просто дурной сон, — теперь рука Мастера гладила его по плечу, и оно больше не болело, больше не было вывихнуто. — Вы, вероятно, задремали, пока я писал. Всем в этой стране снятся кошмары.       Сон. Он не видел снов прежде. Он не мог прежде уснуть.       Человеческое начало проникало в него, и это пугало и завораживало. С каждой написанной чужой рукой строкой романа он все приближался к тому, чтобы хоть на миг уловить всю суть человеческой души — и частью этой души были страхи и сны.       Сейчас эти руки гладили его по голове, а он, все так же вздрагивая, ощущал в уголках глаз что-то горячее и очень человеческое.       — Мне остаться с вами? Все равно не напишу ни одной строки более сегодня.       “Напишите, заклинаю вас, — хотел он сказать, но не мог. — Хочу еще хоть на минуту побыть почти-человеком”.       — Такой поздний час… — прошептал Мастер, Воланд в отблеске последней свечи заметил, что писатель ложится рядом с ним на диван. Этот предмет мебели вдруг начал вмещать их обоих — и Воланд не знал, кто из них двоих стал тому истинной причиной.       Мастер прижался к нему щекой, забросил руку на плечо, клюнул поцелуем в щеку. У писателя еще билось сердце, и Воланд ощущал пульсацию этой жизни. Он знал, что стоит ему закрыть глаза, он больше не увидит снов, а увидит лишь изломанную фигуру на асфальте и отблеск луны на собственной трости.       — Спите, мой дорогой профессор, — произнес Мастер: весомо и тяжело, как пророчество, — больше не будет ничего страшного.       Воланд знал, что не пройдет и полгода, как он сам повторит эти слова совсем при других обстоятельствах совсем другому человеку, тени человека нынешнего.       Но сейчас человек бесстрашно целовал его, и за окном расстилалась лунная дорожка, и Воланду отчаянно хотелось лишь одного: уснуть и видеть сны.       Губы не складывались правильно, но он смог извлечь из себя немецкие слова, что тяжелой тенью повисли между ними среди русских ласк.       — Danke, mein Autor. Keine Albträume können jetzt kommen.       Прибавить усмешку, притвориться, что внутри не разрывается все от боли — лишь чтобы этот упрямый писатель не поверил и подарил еще один поцелуй.       — Auch wenn sie trotzdem kommen, bin ich hier für Sie, — произнес Мастер и будто бы поверил в свои собственные слова.       Воланд не ответил, лишь позволил ему еще несколько поцелуев, прежде чем утонуть в этих объятиях, где совсем не ощущались всполохи адского огня.       И удивительное дело, именно в кольце рук смертного он наконец чувствовал себя по-настоящему бессмертным.