Раненные души

За закрытой дверью Светит солнца свет. За закрытой дверью Полон омут надежд. Мы с тобой знакомы От силы пару лет, Но сейчас мы вместе И это явно знак.

Снег большим, гигантским покрывалом укрывал землю, но быстро таял. Поле было огромным, как и пустота внутри. Автобус медленно ехал вперёд, большая часть команды спала. Но некоторые её члены, как и он сам, сидели в креслах и смотрели в окно. Последний, пятый, год в университете. Зелёные глаза создавали яркий контраст. Смотря в них, первое желание в эту зиму — вернуться в летнее время года. Зелёный — листья, трава, растения, цветы и тёплое летнее солнце. Серые глаза приносили покой и умиротворение. Серый не был похож ни на что в этом мире. Ничто не могло сравниться с этим цветом. Серый — спокойствие, комфорт и что-то очень-очень светлое. Серые и зелёный — полные противоположности, но обладатели этих глаз были, наоборот, очень близки по духу. Это не было похоже на черно-карий оттенок капитана — подавляющий, унижающий, направлен на страдания других. У каждого из них, определённо, есть одна или несколько историй, связанных с этими карими глазами. Что-то очень ужасное, заставляющее их относится к друг другу тепло-холодно. Никогда нельзя подумать какой день недели выпадет: когда один будет до невозможного нуждаться в другом, а другой будет отворачивается. Потому что их отношения крайне нестабильны. Они друзья и нет одновременно. Просто люди, оказавшиеся в похожих обстоятельствах. Их отношения тепло-холодно, холодно-холодно, тепло-тепло. Нельзя предсказать, какой день в их взаимодействии будет самым лучшим. И сегодня, кажется, был именно такой день. Парень поёрзал на месте, чуть привстал, осмотрел автобус: все спали, даже тренер. Его серые глаза оглядели спящего капитана в первых рядах, по телу невольно прошлись ледяные мурашки. Тяжёлый ком застрял в горле. За ним следили зелёные глаза. За окном автобуса опять показалась деревня, отчего они перевели взгляд туда. До боли закусив нижнюю губу, сероглазый сел, поправил на себе одежду в черно-красных тонах. Ещё несколько минут была тяжёлая тишина. — Кевин, — хриплым шёпотом спросили серые глаза, воззвав к обладателю зелёных. Зеленоглазый — Кевин — посмотрел на него. — Осталось совсем немного и мы выпустимся. До этого тему выпуска и «свободы» они никогда не обсуждали. Но она всегда была рядом, сидела в воздухе незаметной дымкой и ждала часа, когда о ней заговорят вслух. Как таковой свободы им никогда не видать. Особенно ему — Жану — мальчику, который до сих пор жив благодаря милости своих покровителей. Благодаря переехавшим из Японии якудза и благодаря своему умению приспосабливаться. А у Кевина, буквально, не было выбора, кроме как быть с якудза. Его мать была тесно связана с одним из членов семьи — Тэцудзи Морияма, отчего теперь он сам был на попечении мужчины. — Да, — одними губами ответил Кевин, его добрые зелёные глаза метнулись на секунду к окну. — И больше мы никогда не вернёмся в Гнездо. Жан вновь прикусывает внутреннюю сторону щёк. Ему противно все, что связано с Морияма, все, что может напомнить ему о его прошлом и все, что может намекнуть о родителях, собственноручно сдавших сына в обмен на долги. А Гнездо поднимало все эти темы одним только своим существованием. — Но это не избавляет нас от экси, — печально зашептал Жан, тяжело вздохнул. Воздух наполнил лёгкие, но воздух был не свежим глотком, совсем наоборот, это был как плевок в душу — грязный, спёртый, наполненный гнилью. Кевин угрюмо кивает, и на этом их разговор можно считать оконченным. Возможно на весь оставшийся день. Несмотря на то, что день был отмечен как «тепло-тепло», парни не слишком торопились разговаривать и делиться своими мыслями. Игра прошла хорошо, даже отлично. Вороны, как всегда, одержали победу, но никто не был рад. Было и так понятно, что они победят, что череда побед университетской команды экси Эдгара Аллана не будет прервана. Что они победители в этой игре. Тэцудзи Морияма — сосоздатель игры под названием «экси». Как и мать Кевина. Но женщин, почему-то, никогда и ни в каких играх ни во что не ставят. Будто они — украшение, которое создано лишь для того, дабы стоять на трибунах с символами команд и размахивать помпонами соответствующего цвета. Глупость, которая не имеет места быть. Множество женщин не тупы, а ещё больше — талантливы и способны. Просто мужчины, прикрываясь «сильным полом», своим раздутым эго даже не рассматривают женщин, как нечто отличное от понятий «домохозяйка», «красивое украшение для мужчины» и «воспитанница детей». Они не хотят принимать тот мало значимый факт, что женщина может стоять наравне с мужчиной. Каждая профессиональная команда найдёт множество отмазок, почему женщине не место в большом спорте. И это крайне печально. И при этом они забывают, что создателем экси была женщина. Может быть, они упускают её из виду, потому что она мертва, но как знать. Как знать. В раздевалке после послематчевого интервью, капитан команды посмотрел на каждого игрока своими черно-карими глазами, как на грязь, противно скапливающуюся под ногтями. Никто не поднимал взгляда. Кевин как раз снимал с себя защиту, когда капитан, раздражённо отбросив шлем в ближайший угол, подошёл к тому и схватил за волосы, грубо подняв голову вверх, глаза в глаза. Летний зелёный и замораживающий темно-карий. — Что это было, — сквозь зубы процедил капитан, хватая за горло, сжимая. Никто не обратил внимания. Это было в порядке вещей. Всё как обычно, всё как всегда, ничего нового. — Я увеличил разрыв в шесть очков, Рико, — сказал Кевин, тихо, негромко, загнанно. Как олень при свете фар, как животное, боящееся прикосновений людей, как зверь, не знающий доброго отношения. — Плевать, — низко прорычал Рико, взбесившись, — плевать, плевать, <i>плевать</i>. Этот гол должен был забить я! Чего непонятного, а, шавка? Кевин побледнел, судорожно пытаясь вздохнуть, пока давление на шею становилось все более и более. Он захрипел. — Р... Рико... — Едва прохрипел Кевин, вцепившись руками в скамейку мёртвой хваткой. Он не мог дать отпор, слишком напуган психологически, научен физически. — Убь... ешь... Черно-карие глаза прищурились, руки резко отпустили. Кевин согнулся пополам в приступе жуткого кашля и попыток вдохнуть. Рико не был так благороден, дабы ждать, он сразу же ударил, в грудь, повалив на пол. Воздух вновь перехватило, тупая боль не позволяла дышать. Вдох был благословением, звон в ушах был неприятен. — Я повторяю в последний раз, псина, — Рико пнул Кевина. — Последний удар по воротам всегда за мной. Запомни это, запомни! Он пнул ещё дважды, прежде чем остыть и развернуться к своему шкафчику. Кевин провалялся на полу, пока Рико не ушёл в душ. Он сделал медленный вдох, будто кислород, наполненный запахом пота, у неё могли забрать. Судорожно выдохнул. Пролежав ещё немного, Кевин-таки поднялся. Голова гудела. Зрение растекалось по пространству, не позволяя нормально сфокусироваться. Несколько мучительных минут и он сам стоит под горячими струями воды, смывая с себя всю грязь. Но это не могло смыть унижение, ненависть, страх, злость и боль. Вода просто не способна на такое. Вода — ничто. Она может чуть облегчить физическую боль и смыть грязь, чем он пользовался. Из душа вышел далеко не последним, но капитана не было. Испытал сильное облегчение, напряжение чуть спало и он быстро переоделся. Жан стоял у дверей и ждал его. Без слов они вышли на улицу и забрались в автобус. На свои прежние места, лицом к лицу другого, но каждый смотрел в окно. Зачем разговаривать, если в этом не было смысла? Смысла не было ни в чем. Когда вся команда собралась, автобус тронулся. Небольшой «нагоняй» они получили от тренера ещё в гостиной зоне стадиона, но когда приедут обратно в Гнездо — получат все, возможно без исключений, какое-то число ударов тростью по телу. Обычно их количество соизмеримо числу ошибок. На это раз удалось заснуть. Как только вернулись обратно, все разбежались по своим комнатам. Сегодня вечерняя тренировка отменена, вследствии позднего приезда. Рико ушёл через пару часов, Кевин, решив, что может уйти из комнаты на немного, вышел через пару минут. Их с Жаном комнаты были расположены рядом — по-соседству, отчего Кевину не нужно было далеко идти. Он быстро добрался до места и негромко постучал: звука практически не было слышно. Это было понятным и достаточно нормальным, не то, чтобы в самом Гнезде это не было чем-то паранормальным, скорее тем, что поведение самого Жана было до одури пугливым и опасливым. Он остро реагировал на всё, что его окружает. Ещё более остро — на Рико. Рико, как надоедливая царапина или мелкий косяк, который постоянно воспаляется в самые неудобные и ненужные ситуации. Всегда и постоянно. За пределами стен данного подземного карцера (а гнездо расположено прямо под стадионом для экси, вот безумство) никто не мог и думать о том, какая здесь царит гнетущая атмосфера. Жан открыл через несколько секунд, осторожно, как ребёнок, посмотрел по сторонам и молча запустил гостя. Кевин приветственно улыбнулся и зашёл внутрь. В комнате было холодно, всегда холодно, по всей территории Эвермора. Он проходит внутрь, усаживается на расправленную кровать. Поднял голову на своего друга: тот был растрёпан и смотрел крайне тупо. — Ты спал? — Решил осведомиться Кевин. — Спасибо, что заметил, — хрипло отозвался тот, шумно вздохнув, после сна. — Я польщён. Кевин пересел на кровати ближе к короткой головке, позволил Жану забрать большую часть. Француз, дойдя до кровати, тут же лёг назад головой на подушку. Он подтянул ноги к груди и смотрел на Кевина. Серые глаза смотрели на обладателя зелёных. Несколько минут молчания и Жан хлопает по месту рядом с собой. Кевин осторожно пересаживается ближе и запускает руку в волосы друга. Тот поначалу напрягается, скоро расслабливается. — Мне холодно, — шепчет Жан, накинув на себя одеяло. Кевин ничего не говорит, продолжая делать массаж головы. — Как обычно. Знаешь, здесь всегда холодно. Этот холод пробирает до самых костей и не позволяет ничего чувствовать кроме мороза. Только холод. Как когда ты зимой обмораживаешь руки об снег, а потом не можешь их согнуть. Ты же помнишь это чувство? Я вот помню. И от него ничего не спасает: ни тёплая одежда, ни одеяла, ни горячая вода. Даже тренировки сильно не помогают. Только стоит взять перерыв, как тело тут же остывает и ты опять мерзнешь. Противно. Жан высовывает одну руку из-под одеяла и суёт её под футболку Кевина. Он вздрагивает от того, насколько же пальцы француза ледяные. Он всегда был горячим, даже когда было холодно, тело Кевина было горячее, как обогреватель, как горячая вода в термосе через несколько часов на морозе. — Я это тоже чувствую, — говорит он, рукой спустившись к шее, погладил её заднюю часть и вернулся обратно. — Будто ледяной водой прошибает. Но я более устойчив к морозу, чем ты, мерзляк. — Не стеби, — угрожает Жан, ущипнув за бок. — В детстве я постоянно болел, да и сейчас, я думаю, тоже часто болею. — Да неужели? — Удивился Кевин. Жан кивнул. Он позволил себе задрать футболку и смотреть на обнажённое тело бесцельным взглядом. Достал и вторую руку, лёг спиной на кровать, чтобы двумя руками оглаживать тело напротив. Одеяло было откинуто в сторону. Он прошёлся по прессу, груди, к шее, бокам. Мимолетно и нежно, почти что ласково. — Жан, — вскрикнул Кевин, смотря прямо в серые глаза. — Прекращай, — зашептал он. В серых глазах блеснул огонек задорства. Не желая, чтобы это маленькое пламя исчезло, Кевин закусывает губу и старается расслабиться под руками. Первое время отталкивает холод, отдавая в каждом месте, где касался Жан, мелкими импульсами мурашек. Позже смог свыкнуться. Убирает руку от волос и полностью снимает с себя футболку. Одной рукой упирается в матрас рядом с телом Жана со стороны стены, вторую кладёт на грудь. Тело под ним вздрагивает. Ведёт ниже, к животу, подолу кофты. Сует под ткань и начинает гладить. Жан лежит как мешок земли, запрещая себе двигаться. Он глубоко дышит через рот, стараясь подавить панику. Кевин отрывается и смотрит в серые глаза. Поддерживает. Верит в него. Жан открывает рот, собираясь что-то сказать, но тут же его закрывает, тянется руками к голове Кевина. Притягивает к себе и целует в губы. Минуты через две они разрывают поцелуй и смотрят друг на друга. — Всё, — шипит Жан, хлопая по руке, что так удачно гладила только живот и бока. Кевин подчиняется и выпрямляется, назад одевая футболку. Жан, получивший дозу касаний, вновь прячется под одеяло. Они практикуют это уже года полтора. Жан сам попросил: ему были противны прикосновения, он начинал материть про себя каждого, кто его трогал. И хотел избавиться от этого. Но дальше пары поглаживаний не заходило. Жан останавливал Кевина. Около трех месяцев назад он предложил целоваться. Кевин согласился. Теперь, изредка, в их практику входило и это. Кевин садится на пол, спиной к Жану, и укладывает голову на кровать. Прошло очень много лет с того момента, как парни познакомились. Знакомы, можно сказать, с самого детства. Лет с одиннадцати, сейчас им уже по двадцать одному году. Десять лет знают друг друга в лицо. Как необычно, что за все это время они не сблизились. Называют друг друга знакомыми, а почти не разговаривают. — Тебе холодно? — Спрашивает Кевин, рассматривая потолок. — Да. — Хочешь, могу тебя согреть. Тебе ведь нравится. — Ты путаешь страх с нравится, — через некоторое время отвечает Жан. — Мне не нравится. — Зачем же ты тогда всё это делаешь? — Шёпотом спрашивает Кевин. Ему никто не отвечает, Жан засыпает. Вроде бы все понятно — Жан пытается справиться со своими страхами, потому что они ненавистны ему самому. Но зачем с ними справляться? Конечно, Жан думает о своём будущем, несмотря на сгнившее настоящее. Сам же Кевин знает — у него нет будущего. Работать на семью, к которой никак не относится, играть в экси, а после, возможно, стать тренером. В итоге всё сводится к одному — экси, экси, экси. Жана же, как бы тот не мечтал, ждёт та же участь. Играть, играть, играть. Когда он уже перестанет быть игроком, то, может, также пойдёт в тренера или куда-то ещё. Но это никогда не избавит друга от огромного долга семьи, весящего на его плечах. Просто бесполезно. Кевин все ещё отчётливо помнит тот момент, когда не смог достучаться до друга и просто открыл двери, быстро зайдя. Тихо, но на него никто не стал ругаться за непрошенное вторжение. Тогда дверь в ванной была открыта и лилась вода. Решив посмотреть, Кевин заглядывать. Там, на полу, сидел Жан. А сам француз пытался остановить кровь, хлещущую из руки. Он ревел под плеск воды. А увидя сокомандника, поднял глаза, полные страха, паники и тревоги. Он сказал: «Помоги», — помолчал, кривя лицо от отвращения к самому себе; и договорил, крайне несчастно: «Я хочу... ж... жить». Кевин помог Жану. Конечно, и сам сильно запаниковал в первый момент, но потом смог взять себя в руки и оказать первую помощь. Руку всё равно зашивали. Рико не понравилась эта ситуация. И он в очередной раз поставил того на колени. Тогда было: болезненное дыхание, напряжённый воздух. Шлепки, удары, кровь. Сперма, много спермы. Мерзкий смех других парней команды и проникающий взгляд Рико. Слезы Жана, текшие из-за боли в теле, только физическое, никакого психологического. Психологически Жан выдохся в тот день, когда резал свои вены на живую, ощущая как немеет рука. Гулко сглатывает и осторожно поднимается. Будить друга — последнее, чего хочет Кевин. Старается тихо и бесшумно выйти из комнаты, быстро прошмыгнув к себе. Но в глубине себя уверен — Жан проснулся. «***» На корте все стояли, выстроившись в ровную линию. Каждый боялся неправильно вдохнуть. Перед ними стоял Тэцудзи. В одной руке трость, в другой — листы бумаги. Кевин держал руки за спиной также, как и все остальные. Сильно сжимал запястье правой, ногтями впиваясь в кожу, оставляя красные отметины. Когда сердце отбивало особенно громко, старался не подавать вида. Как известно — хищник чувствует страх своей жертвы. — Подведём итоги прошедшей игры, — сказал тренер и в мёртвой тишине его голос отбивал от стен. — Я называю имена. Шаг вперёд. Кевин облегчённо вздохнул, не услышав своего имени, но сердце пробило дрожью, когда услышал другое. Жан Моро. Обладатель серых глаз. И это было так несправедливо. Очень несправедливо, учитывая, что Жан играл с побоями. Он чисто физически не мог играть также, как обычно. Тихо выдыхал, когда на тело друга обрушивался шквал ударов тростью. Столько, сколько ошибок Тэцудзи нашёл. Семнадцать. — Свита остаётся после тренировки, — утвердил Тэцудзи, заканчивая с последним игроком. Встали в строй и Рико побежал первым. День начался, как обычно. ...Жан сидел перед ним полностью напряжённый. Силы тренер никогда не жалел, а ведь Жану ещё пришлось остаться на продлённую тренировку. Пропитанной салфеткой Кевин промакивал раны. Друг сидел как всегда молча. Даже не подавал вида. — Ты напряжён. Расслабься, — шептал Кевин. Он думал, если будет говорить выше, то их разговор в пустой комнате кто-то сможет подслушать. Жан промычал, передернув плечом. Кевин подумал что тому холодно и решил поторопиться. Завязывал маленький бантик на бинте. Скосил глаза на острое плечо. Решив что-то в своей голове, Кевин целует. Француз вздрагивает. — Кевин, — шикает тот, сжавшись. Зелёные глаза смотрят на нижнюю часть лица со своего положение, замечает насколько сильно сжата челюсть. Почувствовал отвращение от самого себя. Обхватил Жана за грудь, прижав к себе. Действие, дабы Жан не убежал. Он попросту не сможет, охваченный привычной паникой. Но в жизни всегда будут люди, которые не будут тебя слушать. Точно также, как Рико и его прихвостни. Хорошо бы Жану привыкнуть к разному роду физических взаимодействий. Особенно к телесному контакту. Целует ещё раз, стараясь тщательно контролировать ситуацию и реакцию Жана. Его начало мелко перетрясывать. Ещё один поцелуй в плечо, в основание шеи, рядом с бинтами, в макушку. — Кевин, Кевин, Кевин, — дрожащим голосом затараторил друг. Он сжимался все сильнее и сильнее, обхватывая себя руками у живота, одной вцепился в руку Кевина поперёк груди. — Тш, тише, — ласково шепнул Кевин, целуя у уха. — Всё в порядке, это просто я. Я. Друг поджимает губы и тяжело выдыхает. Ему тяжело переносить все это: телесный контакт, новые раны, поцелуи. Но Кевин продолжает, даже видя все более, чем прекрасно. Жана передёрнет, когда он притянет ещё ближе, второй рукой гладит бок и поцелует в висок. В собственных штанах становится не комфортно, но усиленно игнорирует потребность организма. Целует и целует. Опускается в омут. Целует и целует. Глубже. В себя. Дальше от реальности. Кевину приятно осознавать, что Жан его не отталкивает, что позволяет себя целовать. Что разрешает находиться так близко и тесно. И Кевину нравится мысль, что происходящее приятно и самому французу. В горле пересыхает от возбуждения, ткань неприятно жмёт, в помещении становится жарче, а тело, словно наэлектризованное, тянется к Жану, как к источнику питания. Глубже. Дальше. Жарче. — Кевин... — Вскрикивает. — Кевин, прекрати... Кевин... Кевин... Но это не даёт эффекта. Кевин, убеждённый, что Жану нравится, зацеловывает шею. Только тихие всхлипы заставляют замереть. Ком желает поселиться в горле, а нечто внутри рвётся. Несколько минут он сидит, не желает отпускать француза и пытается разобраться в себе. Что же он такого натворил? В голове пусто, гул в ушах, тяжесть в теле. Что же он натворил? Старается переосмыслить свои чувства по отношению к Жану. И... Хорошо бы Жану привыкнуть к разному роду физических взаимодействий. Отшатывается назад. Жан всхлипывает, подтягивая ноги к себе. — Я... — Люблю тебя. — Прости. Прости меня, прости, прости, прости. — Кевин, — голос тихий, нервный, — тебе лучше уйти. Кевина переполняло от эмоций и чувств к другому, которые он только-только осознал и хотел поделиться ими со всем миром. Что это такое. Это неправильно... — Жан, Жан... Голос полон мольбы и не озвученных слов. Француз только сильнее сжимается, утыкается лицом в колени. — Уйди, — отрезает Жан. Встаёт на негнущиеся ноги и уходит. В его голове только «люблю, люблю, люблю». Лицо перекошено от отчаяния, страха быть отвергнутым и оказаться ничтожеством в глазах Жана. Быть может, он уже им стал. В голове опустошение, ни единой мысли. Дышать тяжело, сердце болит. В комнате — пусто, Рико ещё не пришёл и это почти что счастье. Но от чего-то кажется, что нет, совершенно точно нет, ни какое это не счастье. Лишь несчастье. Тело бьёт дрожь, пока ужасные мысли бьют в голову. Пусть меня побьют. Пускай выбьют всё, что есть. До этого момента Кевин никогда не считал себя мазохистом или кем-либо подобным. Просто... всегда, когда он лажал — его били. Били до потери пульса, иной раз до неспособности держать в руках клюшку. В мозгу на подсознательном уровне оказалось заложено это правило: провинился = будь избит. И сейчас он ведь никак не провинился (перед Рико) и бить его, можно сказать, не за что. Но это как-то неправильно. Это будет неправильно. Неправильно то, что Кевин желает быть избитым. Он совершил непоправимое. Неправильное. Не смог сдержать себя. Он виноват. Виновен, и вину нужно искупать. Как искупить вину, если никто не может с этим помочь? Слишком резко вдохнув, Кевин закашлялся, подавившись воздухом. Подскочил с места, по пути к шкафу стягивая с себя футболку. Если он не может получить наказание от кого другого, значит, накажет себя сам. Это не сложно. Именно так он думал, пока искал кофту с рукавом подлиннее. Когда заперся в ванной и разобрал станок для бритья, вынув лезвие. Занёс над рукой и замер. Он никогда не причинял себе боль собственноручно. И даже когда знает, что нужно это сделать, отчего-то не может решиться. В теории все выглядело куда проще: приложил лезвие к руке и готово. На деле же — страх. Страх, вдруг это будет больнее, чем предполагается. Нельзя узнать, не попробовав. А пробовать — страшно. Страх, как вечный компаньон, вылез наружу, хотя его никто не искал. Делает глубокий вздох и медленный, судорожный выдох. Закрывает глаза и режет. Небольшая царапина, серо-синего, непонятного, цвета. Ни капли крови, просто что-то похожее на «вмятину». Брови хмурятся. Не совсем такого эффекта он ожидал. «Вмятина» чуть припухает, краснея по краям. Это было... непонятно. Странные ощущения, мимолетное колючее чувство и не совсем приятное жжение после. Но ни капли крови. Вот чего не хватает. Тогда, чтобы кровь пошла, надо надавить сильнее? — Ты там скоро? — Стук в дверь. Дёргается всем телом, не понимая, когда Рико успел вернуться. Отдергивает рукав, так и не сделав ещё одного пореза. — Д...да, сейчас, минутку, — торопится, дрожащими руками собирая станок обратно. — Давай быстрее. Кевин старается. Убирает все обратно и выходит. Рико стоит, припав к стене напротив. Его брови взлетают вверх при виде Кевина в кофте, но ничего не говорит, просто заходит в ванну. «***» Утром Жан старается игнорировать Кевина, и хмурится каждый раз, когда он делает что-то резкое поблизости. Кевина пробирает до костей, и этот леденящий холод, о котором рассказывал Жан, распознаётся по всему телу. Но Жан не говорил, что этот холод — чистый страх. А от страха Кевин не застрахован. Никакая одежда не сможет помочь избавится от страха, попавшего в каждую клеточку организма. Ничто. Так продолжалось ещё много недель. Пока не подвернулось так удачно, когда Кевин с Жаном остались одни в раздевалке. Все ушли, они одни долго возились. Может быть, это из-за полученных травм, но кто знает. Кевин переоделся в чистую одежду и сидел на скамейке, локтями в колени, смотря в пол. Возможно, то, что он сделает, окончательно разрушит их дружбу. Но он больше не осмелился причинять себе вред лезвием. Но чувство вины клокотало внутри, причиняя вред куда сильнее. И от этого не сбежать. Дверь душа открывается, Жан выходит. Молча проходит мимо к своему шкафчику. — Прости меня, — шепчет Кевин, и рука Жана замирает на дверце. — За всё. Знаю, что повёл себя как конченный эгоист. Я это знаю, и это меня постоянно беспокоит. Я даже не помню, почему так поступил, что мной двигало. Я просто... просто... Не могу сказать, слишком сложно, — смешок, — я... если хочешь я сделаю все. Всё, чтобы тебе было легче. Понимаю, после случившегося ты меня боишься, но и... я тоже начал себя боятся. Ведь никогда не думал, что способен совершить что-то страшное. Я сделал это без твоего согласия и от этого ещё хуже. Я поступил неправильно, и я готов искупить вину. Любым способом. Тишина. Никто ему не отвечает, такое чувство, будто говорил с этими железными ящиками, а не человеком. Что бы что, чтобы просто услышать тишину. — Да, — холодно отвечает Жан. Кажется, это был день тепло-холодно. Может быть, даже ещё хуже, чем холодно. — Ты поступил отвратительно, — признает он, доставая из шкафчика одежду, бросая её на скамью, и первым делом нацелен надеть кофту. Зелёные глаза позволили себе посмотреть на обладателя серых. На руках были видимые царапины, так ярко контрастирующие с белоснежной кожей и ещё более белыми шрамами старых лет. Как же давно Жан не резался. Их скрыла кофта. — И этим нарушил моё к тебе доверие. Видеть тебя не хочу. Кевин глухо выдыхает, кивает, и уходит. Уходит, с чувством огромного опустошения. Его отвергли. Но он будет ждать дня, когда Жан сам захочет поговорить. Когда гнев сменится на милость. Когда всё снова станет в порядке. В зеркале зелёные глаза уже не блестели тем же едва видимым огнём. Они поблекли, как некогда давно угасли серые. «***» Кевин не знает зачем он опять это делает. Быть может, это какой-то нездоровый интерес, иначе он никак не способен объяснить повторение прошлого. После первого раза на следующий день появилась небольшая царапина, сошедшая за несколько дней, не оставив после себя следов. В этот же раз цель была другой, сможет ли он достичь той цели, на которой остановился в прошлый раз. Ему интересно с какой силой нужно давить, дабы пошла кровь. Всё ещё считает, что неспособен на такое, но интерес пересиливает. Это просто, но слишком тяжело. Процесс подготовки не сильно разнится с предыдущим, но моральная подготовка перед последним этапом требуется. Секунда, рывок, небольшая царапина, на чьей поверхности постепенно появляются небольшие капельки крови. Ощущения все те же: немного колит, опухает и саднит; но цели достиг. Это не так уж и больно. Секундное неприятное чувство, пока лезвие проходится по коже, и в остальном ничего страшного. Всё в порядке. И почти не страшно. Но все равно клеит пластырь, опускает рукава одежды до запястий, прибирает за собой и выходит. За рабочим столом сидит Рико и делает свою домашнюю работу. Кевин подходит к своей кровати и собирается взять книгу, когда зелёные глаза пробегают по полкам на стене. Захватывают в свой плен фотографию, сделанную давным-давно и внимательно рассматривает. На ней трое мальчишек: рыжеволосый мальчуган с проницательными чистыми голубыми глазами, он, каштановолосый, зеленоглазый с римской двойкой на щеке, темноволосый маленький Рико, со своими черно-карими глазами, нарисованной единицей на скуле. Предался воспоминаниям былых лет. В итоге хватает нужную книгу по истории и падает на кровать. — Интересно, как он там, — невзначай интересуется Кевин, пока ищет страницу, на которой остановился. — Кто? — Хрипит Рико. Он успел подхватить простуду. И не только он один — пол команды ходит и кашляет. Температура и слабость не позволяют играть как обычно, отчего все ловят кучу ошибок от тренера. Даже Рико досталось. — Натаниэль. Рико неожиданно громко шмыгает носом, оборачивается на стуле, заглядывая прямиком в глаза. Мурашки против воли покрывают тело. — Сдох твой Натаниэль, — уголки губ слегка приподнимаются, ему явно доставляет удовольствие данная тема. Кевин суматошно закрывает книгу, во все глаза смотрит на капитана. — Через год. Нашли мёртвого рядом со своей мамашей. Вот же непруха: ты так к нему привязался, постоянно таскался с ним, и что в итоге? Дохляк он, прямо как Кейли. Кевин медленно дышит, ощущает сердцебиение прямо в голове, висках. — Почему... почему ты мне не сказал? — Отчуждённо шепчет, сжимая в руке книгу. — А какой толк? — Безразлично жмёт плечами. — И, — сглатывает, — как он умер? — Как-как, — повторяет, менее смешливо, — зарезался, наложил на себя руки, вскрылся. — Что...? — Неверяще вскидывает голову. В черно-карих глазах отсутствуют эмоции, словно и им тяжело даётся этот разговор. Рико окончательно разворачивает стул с отсутствующим выражением лица к Кевину, слаживает руки на груди и медленно качает ногой, перекинутой через другую. — Вскрылся, вспорол вены. По данным: сначала на левой руке, потом на правой, — неспешно говорит Рико, своими черно-карими глазами сканируя Кевина. Что-то решив, продолжает. — Бывают же люди. Их почти поймали, убили Мэри, но они ушли, нашли через сутки в машине в лесу. Оба мёртвые, Натаниэль за рулём, заляпал всё кровью, а Мэри на соседнем кресле. По данным Мэри умерла первой, да и Натаниэль быстро к ней присоединился. Не только вены, но и артерии задел. Быстро сдох. В мёртвой тишине мысли в голове жужжали, как надоедливая мошкара и было такое чувство, будто и Рико способен их слышать. Мозг рисует образ, как маленький, асоциальный человечек, постоянно твердил, что ненавидит боль. Что не понимает тех людей, которые сами себе эту боль приносят. Зачем, для чего, почему. Он, конечно, как-то говорил, что для облегчения, но сейчас вспомнить тяжело. Мальчишка горел экси точно также, как и маленькие Рико с Кевином. Но он определённо говорил, что не опустится до такого уровня. Что никогда не навредит себе. И, что же получается, он тогда соврал? «Люди странные существа, Кевин, — говорил Натаниэль, сейчас якобы находившийся в самом мозгу, — никогда не узнаешь, что они могут сделать. Любой человек может преступить черту, которую он себе возвел, если окажется в непредвиденных условиях. Кто-то может пойти на убийство, или, возможно, кражу, воровство. Для большого количества людей «черта» — это закон, мораль. И чтобы перейти её, необходим какой-то сильный триггер. И опять же — не угадать какой». «Какая эта черта для меня? Ну, допустим, суицид, — Рико задаёт свой вопрос на эту тему. — Потому что я не люблю боль. И причинять её самому себе не собираюсь. Хотя, признаю, призрачно понимаю зачем люди так поступают». «Ребята, — Натаниэль невинно поворачивается к мальчишкам после того, как на их глазах жестоко убили человека, его глаза чисты, такие же как обычно. Он даже наклоняет голову чуть в бок, не понимая почему мальчикам стало плохо. — Всё закончилось, всё в порядке. Идём ещё поиграем?». Все светлые воспоминания умного мальчишки в голове очернились. Это, что же, он сам шагнул за ту грань, за которую зарекался ни ногой? Что за ужас. — Кевин, это прошлое, прошлому свойственно забываться, вот и ты, просто забудь, — посоветовал Рико, как, видимо, сделал сам. Забыл, заставить себя забыть? Как это вообще можно сделать? В голове все перемешалось, слилось в один непонятный гул, который обещал долго крутиться на повторе. К горлу подкатила тошнота. Кевин побежал в туалет. «***» Жану явно становилось все тяжелее и тяжелее с каждый днем. Да и выпуск подбирается все ближе. Игрокам команды постепенно поступают предложения о вступлении в разные команды и многие охотно соглашаются. Зря, что-ли, мучились пять лет? Первогодки, да и остальные, с трепетом ждали когда учебный год подойдёт к концу. Их смогут, наконец-то, отпустить домой на месяц; и, естественно, из-за выпуска Рико. Кевин с Рико тоже получили свои приглашения и даже выбрали для себя команду. По обычаю, одну. Ведь они — братья не по крови, а по духу и обязаны всегда и везде быть вместе. Ведь король ходит только со своей свитой. Жану же никто ничего не говорил. Да и он сам не говорил. Возможно, уже целый месяц. Ходит хмурый и недовольный постоянно, работает на поле и равнодушно уходит назад. Возможно он говорит с кем-то в стенах университета, но никто наверняка знать не может. Кевин твёрдо уверен: если они не поговорят сейчас, не поговорят никогда. Ни сейчас, ни позже, навсегда потеряют связь с друг другом. Поэтому он находит странным, когда они с Жаном оказываются одни в предигровой зоне перед тренировкой. Не то, чтобы это было чем-то необычным или странным, или тем, что происходит впервые. Нет, просто сейчас всё могло решится здесь и сейчас. — Ты ни с кем не разговариваешь, — неумело подмечает Кевин, рассевшись в кресле напротив. Жан игнорирует, считая стену более привлекательной. — И ходишь в воду опущенный. Если это из-за меня... — Нет, — отрезает Жан, посмотрев своими серыми глазами на него. — Это не из-за тебя. — В тот раз... — Предпринял ещё одну попытку Кевин. — Ты облажался, да, — прервал он. — Но это никак между собой не связанно. Да и ты, мне интересно, почему со мной заговорил? — Я хотел извиниться. — Слова ничего не решают, — скривился в отвращении, явно вспоминая что-то ужасное. Жан поднимается с кресла и идёт к нему, встаёт и смотрит сверху вниз. Глаза в глаза. Серый и зелёный. Комфорт и лето. — А действия вполне, — продолжает он, поднимая руку перед лицом Кевина. — Закрой глаза. Что ты перед собой видишь? Поступает так, как было сказано. Перед глазами он видит Жана. Их историю, знакомство, уроки французского и множество проблем (зачастую кровавых), которые привели их сюда. — Тебя, — отвечает Кевин, тут же открыв глаза. — Вот и я, — Жан хмурится, явно от собственной откровенности. — Вижу твой образ. Не совсем понимаю с чем это связано. Кевин кивает и подносит свою ладонь к руке Жана, осторожно переплетает пальцы рук и наблюдает за реакцией француза. Тот ничего не делает и не говорит. Кевин ликует внутри. Он так рад наконец-то поговорить с Жаном, и он был бы счастлив, обнимись они. Но этого не происходит, дверь открывается и внутрь начинают заходить игроки, один за другим. Жан первым разрывает замок и садится через кресло от Кевина. Думается, есть вероятность что их общение вернётся, ведь, кажется, оба загнивали от его отсутствия. Даже если и так, наверняка ничего не будет также как прежде. Кевин будет бояться причинить какой бы то ни было вред Жану, а Жан не будет так доверять Кевину. Всё сводится к триумфальному поражению Кевина однажды. И это поражения запечатлелось в умах навсегда. ...как же быстро приближался выпуск, настолько же медленно развивались отношения Кевина с Жаном. Они смогли вернуться к редким встречам «вечерам разговоров» через пару недель. Иногда перекидывались редкими фразами на тренировке, в раздевалке или столовой. Но и этого было слишком мало. Кевин старался сдерживаться. Не только в проявлении физических взаимодействий, чем мог расстроить Жана, но и в разговоре. Его чувства, так неожиданно показавшие себя, никак не утихали. Прошли месяцы, а его любовь не исчезла. Наоборот, из-за восстановившихся контактов она только сильнее разыгралась. Сильнее, мощнее, непредсказуемо. Он хотел сделать Жана счастливым, помочь, спасти его от той ямы безысходности в которую он отпускался с каждым новым днём, с каждым новым порезом. Кевину казалось, что с каждым новым они становятся всё глубже. И от этих навязчивых мыслей сердце сжималось, а избавится от них не получалось. Кевин не позволял себе поднимать эту тему. К тому же с возобновлением общения Жан не прекратил заниматься самоуничтожением. Значило ли это, что поведение Жана берет свои корни откуда-то глубже? А ведь раньше Кевин забрал бы всё колюще-режущее из комнаты Жана и дело с концом. В любом случае, Кевин молчал. — Я занят, — сказал Жан, только открыв дверь своей комнаты. Он тяжело вздохнул и посмотрел на рабочий стол. — Ближайшие пару дней. — Ладно, — без возмущение соглашается Кевин. — Тогда зови когда освободишься. Жан кивает, закрывает дверь. Кевин осторожно прикладывает руку к двери с дрожью в конечностях. «Он не хочет тебя видеть, признай», — говорит голос внутри, подкидывая ужасные мысли. Кевин резко делает шаг назад, ударяется спиной о стену, ощутив неприятную боль от мест соприкосновения с наказанием от Мастера. Закрывает уши руками, медленно скатывается по стене. «Для него ты не лучше всех тех людей, которые его насиловали». Это бесполезно — закрывать уши и сжимать волосы, вырывая клочьями, ведь голос не остановится. Это бесполезно и оттого ещё хуже. Голос никак не заткнуть: кричи не кричи, срывай голос иль моли едва слышно. Он не остановится, будет только хуже, он будет подкидывать масло в огонь. И это, черт возьми, сводит с ума. Это абсолютное безумие. «Отступи. Из этого ничего не выйдет. Ты всё равно не сможешь ему помочь. И ты знаешь каким будет итог...» На голову опускается рука, хватает за волосы и силой заставляет поднять её и посмотреть в черно-карие глаза. И только это позволяет не слышать окончание предложения. Рико смотрит на своего дрожащего напарника, опускается рядом и отдергивает одну руку от уха. Кевин легко поддаётся. — И что это за истерика? — Ровным голосом спрашивает, будто это не он орал на тренировке на первогодок как умалишённый. Кевин беспокойно качает головой в разные стороны, беззащитно раскусывая губы в кровь без сил вообще говорить. Рико встаёт и тянет за собой. Он поднимается следом на ослабевшие ноги и под сканирующим взглядом капитана заходит в комнату. Рико ведёт до кровати и только после отходит на несколько шагов, позволяя искривить лицо в странной гримасе — у Кевина нет сил понимать эмоции. Он устал. Капитан ещё раз осматривает, пренебрежительно фыркает и садится за свой стол, заниматься делами. Кевин вновь погружается внутрь себя, надеясь, чтобы этот голос вновь не показал себя. Он говорит гадости, в которые верить совершенно не хотелось, но почему-то мыслями постоянно возвращаешься к ним. «Для него ты не лучше всех тех людей, которые его насиловали». «***» Последняя игра сезона ознаменовала победу Воронов и триумфальный выпуск года Кевина. Все пять лет Вороны одерживали победу и все пять лет Рико с Кевином были на слуху у множества людей. Благодаря им в команду пришло больше людей, и неизвестно сколько ещё придёт. Кевин ярко улыбается, щуря глаза от ярких вспышек, пока стоит рядом с Рико на интервью и слушает. — Кевин, вы так и не сказали, в какую команду вступите после своего выпуска! — Обращается к нему журналистка. Кевин улыбается и обнимает Рико за плечи. — Конечно же я пойду в ту же команду, куда и мой брат, — весело говорит, практически повиснув на Рико. — Ох, а считал что вы пойдёте в ту же команду, что и Жан Моро, — расстроенно говорит другой журналист. — Мы предлагали ему пойти с нами в одну команду, — влезает Рико, нутром чувствуя безнадегу названного брата. Хлопает по руке Кевина, дабы тот встал нормально. — Но он, к сожалению, отказался. — Это значит, что Идеальный корт распадается? — Печально спрашивает другой журналист. — Корт был собран в университете потом и кровью. Мы все опечалены, ибо не хотели расставаться, но учеба закончилась и все вольны идти теми путями, какими хотят. — Прекрасно сказано, Рико! — Поддержали журналисты, отпуская. Капитан команды недовольно смотрит на Кевина: позволил загнать себя в угол перед хищниками, но ничего особо опасного не случилось. Он определённо получит выговор после, ну а сейчас Рико способен только вернуться обратно в Гнездо и упасть в постель. ...на обратном пути зелёные глаза наблюдали за весенним пейзажем, обещавшим в скором времени перетечь в лето. Серые глаза наблюдали за обладателем зелёных как-то печально, но заводить разговор никто не спешил. Эта тишина была комфортной, и они желали насладиться обществом друг друга как можно сильнее. Ведь остался всего рывок и они выпустятся. И тогда каждый пойдёт своей дорогой. Будет пытаться строить свое будущее. Так думал Кевин. «***» Не прошло и недели после переезда из Гнезда, как по новостям начали говорить об одном инциденте. Жан Моро покончил с собой. Кевин неверяще читал каждую статью с сжимавшимся сердцем, впитывал в себя каждое слово, пропускал и замирал. Сердце делало кульбит, а глаза слезились против воли. Он дрожащими руками крутил колёсико мышки, слезы размывали обзор, не давая в полной мере рассмотреть текст. «Ты знал чем все кончится». Подкидывал голос, пока руки сжимали волосы. «Ты должен был это понять в тот момент, когда откачивал его». «Не бывает бывших наркоманов. Не бывает бывших суицидников. Рецидив — вещь интересная, а проблемы в жизни ведут к возвращению к старым привычкам». — Нет, заткнись, заткнись, заткнись! — Кричит Кевин, содрогаясь в истерике. Дышать тяжело, перед глазами проносится одно и тоже на бесконечном повторе. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. Жан Моро покончил с собой. И нет выходу этим эмоциям, ощущение такое, что невозможно справится с этим чувством внутри. Как справится с тем, с чем справится до одури тяжело? Кевин рвёт на себе волосы, содрагивается в соплях и слезах, сбивается с дыхания, отчаянно скулит от внутренней боли. Он приходит к выводу, что лучше не чувствовать, забыться и никогда не возвращаться к этим статьям. Он тащится на кухню, где лежит несколько бутылок алкоголя — не смог придумать ничего лучше; пьёт прямо из горла, задыхаясь от эмоций и чувств. У него получается забыться на время, пока действует эффект от алкоголя, он не помнит, как кричал на него Рико, насколько злым он был, как названный брат выливал весь алкоголь в квартире в раковину и как он сдерживал себя, дабы не наброситься на Кевина с кулаками. Кевин не помнит, но Кевин просыпается на следующий день с ужасным настроем. Скоро он вспоминает прошлый день и прячется в кровати до вечера. Слезы вновь текут по лицу, мокрым становится все постельное, а он не может этого сделать. Не может отпустить мёртвого человека. Не способен. А если и сможет, то пройдёт огромное количество времени. Вечером Рико сидит на кухне, он раздражённо осматривает Кевина, но ничего не говорит, занимаясь своими делами. Пьёт, кажется, литр воды. Горько сжимается над раковиной, стараясь не показывать Рико, насколько же сильно его подкосила эта новость. Находит свой телефон в гостиной на тумбочке, включает его и перед глазами одно-единственное сообщение. От Жана Моро. «Я люблю тебя, Кевин. Знаю, что ты не хочешь этого слышать, но я хочу тебе это сказать. Не могу объяснить когда это началось, не могу сказать что сразу это понял, не могу. Но я отрицал, очень долго отрицал, ведь считал, что любить человека своего пола — неправильно. Неправильно любить человека своего пола, зная, насколько отвратно чувствуешь себя после изнасилования другими. Неправильно, но я полюбил. Бесконечно сильно. Я давно знал, что рано или поздно приду к тому, что покончу с собой, но ты продлевал этот срок большую часть времени. Если бы ты попросил меня пойти с тобой в команду — я бы пошёл. Если бы ты причинил мне огромный вред — я бы простил, как сделал это зимой, потому что любил. Я боялся сказать тебе это. Но я сказал. И я прошу прощения за свой поступок, ведь скорее всего причинил тебе боль. Своей вины я не чувствую, ведь более не могу выносить этот мир живым. Пусть обо думают и говорят всё что хотят, но я этого больше не услышу. Я больше не буду знать ничего. И я по-настоящем счастлив осознавать, что боли больше не будет. И я грущу потому что оставил тебя. прости если можешь и живи». Кевин замер. Слезы опять льют из глаз, дыхание перехватает, сердце жмет так невероятно сильно. Сил нет ни на что, Кевин падаёт на колени, прижимая телефон к груди, позволяя себе рыдать в голос, как будто в последний раз. Забыл о Рико в другом комнате, забыл обо всем. Голос в голове смеётся, мерзко повторяя: «Тупица, привязался к мертвецу!». «Не способен отпустить мертвого?» «Так иди за ним, опарыш». «Чего сложного в том, чтобы покончить с собой?» Кевин игнорирует его и старается не реагировать. И он не сделает то, на что подначивает голос. Он исполнит желание Жана жить. Будет перечитывать сообщение множество раз. И пристрастится к алкоголю, чем сильно будет бесить Рико. Он человек с эмоциями. С любовью к мёртвому. Будет задаваться вопросом. А если бы он признался в ответ? И Кевин отправит одно короткое сообщение в чат с Жаном. «Я тоже люблю тебя, Жан».