Leather and pomegranate

***

С этого момента моё солнце стало белым. Запах. Боги, запах был самым ужасным… Едкий смрад безымянных трупов, сваленных в бесформенные объятия между грязью и кровью. Мои глаза защипало — я почувствовал, как в уголках между веками выступили маленькие солёные слёзы. Они сделали мои ресницы липкими. Прикусываю нежную плоть, покрывающую внутреннюю часть щёк, отчаянно пытаясь остановить вытекание этих маленьких капель. Солдаты не плачут. Солдаты умирают. Они умирают вот так — погружённые в неестественную тишину, среди опустошённого ландшафта, который стал естественной кульминацией войны, названия которой я даже не знал. Я бы рассмеялся, если бы у меня были силы. Правда заключалась в том, что я не мог пошевелиться… Холод проник глубоко в мои кости. Тем не менее я всё равно сжал дрожащие пальцы вокруг своего «оружия». Заставил себя поднять свою тонкую, смешную, детскую руку, направив тупое лезвие на Него… Того, кто с непокрытым лицом сиял перед моими глазами, как Белое Солнце в окутанном тенями небе. Я бы не умер раньше ионийца. Не без боя. Мы не двинулись с места. Не сказали ни слова. Мы просто смотрели друг другу в глаза, пытаясь найти в радужках частички жестокого прошлого, жгучее желание мести. Внутреннюю потребность жить. Он протянул ко мне правую руку. — Я Зед. Зед. Я запечатлел эти три буквы в памяти, поспешив собрать как можно больше информации за несколько минут. Зед… Три буквы. Буква «З» содержала слегка протяжный звук, типичный для ионийского языка. Зед, обладатель острых красных глаз. Но их оттенок отличался от всех, что я знал до этого момента. Я чувствовал, как между пальцами и под ногтями высыхает кровь — не того привычного красного цвета. Это был не алый цвет генеральских плащей. Он был… другим. Красным, как спелые апельсины, как вечерний закат. Зед, чьи густые волосы-альбиноса были тонкими, словно необработанный шёлк. В Ноксусе единственные люди, которых я когда-либо видел с таким цветом волос, имели гораздо больше морщин на лице. Я сжал протянутую руку. — Добро пожаловать в Орден Теней.

***

Я мало что понимал из того, что говорили люди Зеда, но их взгляды были куда более красноречивы. Большинство относилось ко мне с откровенной враждебностью. Некоторые — с жалостью. А третьи просто испытывали любопытство. Они говорили на странном языке, полном звуков, которых я никогда раньше не слышал. Широко раскрывали рты, произнося протяжное «о», и держали язык между зубами, создавая глухое «нг». Я рассеянно наблюдал за ними. Они не были в центре моего внимания. Они не были моим Солнцем. Зед был единственным, кто говорил на моем языке. Во всяком случае, единственным, кто собирался это делать. Он говорил мало, когда вокруг было много слушателей, но каждое его слово казалось высеченным из мрамора. А когда мы оставались наедине, вопросов становилось куда больше. — Каин. Я ответил, когда он начал осторожно тереть губкой, по-видимому сделанной из какого-то странного корня, мою бритую голову. Его руки были большими — с грубыми кончиками пальцев, но мягкими ладонями. Его прикосновения были удивительно бережными и осторожными. Зед пах кожей и гранатом. В тот день, в тот момент, я понял: некоторые прикосновения, некоторые слова могут не только причинять боль. Внезапно я ощутил внутреннюю потребность рассказать ему обо всех днях, прожитых без него — с самого рождения и до нашей встречи. Как будто это была чужая, далекая жизнь, принадлежавшая другому ребенку, от которого теперь осталась лишь юная оболочка, кое-где треснувшая под тяжестью прожитого. — Каин — ноксианское имя. Теперь ты сын Ионии, мальчик. Сын Ионии. Впервые меня назвали сыном чего-то. Чьим-то. — Я буду звать тебя Шида, а ты будешь называть меня Мастером. Мастер. Почему не хозяин? Или командир? Я посмотрел на свое отражение в воде — мутное от крови и грязи, что все еще оставались на моем теле. Я мог различить лишь золото в своих глазах. Цвет той монеты я помнил очень хорошо. Ту, что они оставили в грязной левой руке того работорговца. Моя цена. — С сегодняшнего дня этот Храм — твой дом. Иония — твой дом. И мы будем защищать его. Я поднял взгляд на своё Солнце. На человека, которому обязан своим существованием. — Да, мастер Зед.

***

Эта поза была неудобной. Мои бедра покалывало, и держать спину прямо всё это время было сложно. Я сдул прядь волос с лица. Не стригся с тех пор, как вступил в Орден Теней. Однажды мастер Зед предложил мне заплести их в косу, чтобы они не мешали, и я, конечно, так и сделал. Но это не мешало время от времени некоторым прядям выпадать между моих глаз. Я сдерживал вздох в глубине горла. Как скучно. Может быть, я мог бы подвигаться, хоть немного! Потянувшись к маленькому бескрылому жуку, который карабкался по моей лодыжке, я поднял взгляд. Как Мастеру удается оставаться на месте? Возможно, он уснул? Нет, мастер Зед никогда бы не заснул на моих глазах! Конечно, он был стар (я молился, чтобы он не мог читать мои мысли, как я часто думал), но не настолько стар! На его лице не было никаких морщин — по крайней мере, от времени. Его кожа местами была грубой по другим причинам. Во-первых, его челюсть каждый день встречалась с бритвой, а ведь моя всё еще была до смешного гладкой. На левой скуле был очень красивый шрам: вероятно, результат слишком близкого контакта с клинком. В те дни мне было странно думать, что что-то действительно может навредить моему Учителю. Он был Солнцем, созданным из Тени. — Ты никогда не сможешь научиться медитировать, если не перестанешь смотреть на меня, Каин. Я почувствовал, как у меня горят уши от стыда. Хотя Мастер всё ещё держал глаза закрытыми, я поспешил выпрямить спину и сжать веки, пытаясь изобразить полную беспечность. Я был прав, думая, что он способен читать мои мысли! — Медитация более полезна, чем ты думаешь. Я наполнил щеки воздухом, вздохнув во всё горло, наконец освободив конечности из положения лотоса, достойного настоящей пытки. Лёг на травяной газон, наслаждаясь мягкостью земли. Все икроножные мышцы болели, черт возьми! — Медитация — это скучно. Разве не ты говорил, что «баланс» — это глупость? — Мы медитируем не ради баланса. Мы медитируем, чтобы познать себя, понять пределы своих возможностей и в будущем преодолеть их. Познать себя. Себя. Шида Каин. Бывший ноксианец. Ребёнок солдат. Я часто задавался вопросом, какая кровь на самом деле принадлежит мне. Возможно, обе. Возможно, ни одна. Я посмотрел на свою густую косу, темные волосы, обвитые травинками, такими зелёными, как я когда-либо видел в Ноксусе. Несколько капель росы всё ещё увлажняли кончики. Если подумать, видел ли я когда-нибудь траву в Ноксусе? Всё там было сделано из камня и железа. Всё было высоким, внушительным, квадратным и холодным, и никому никогда не было наплевать на жизнь деревьев или волшебных существ. Мои мысли сопровождала далекая песня животных, имен которых я не знал. Наверное, мне действительно нужно было помедитировать, но я не собирался так легко сдаваться. Нет. Я вернулся в сидячее положение, положив локти на колени, скрестив ноги. — Я знаю, каковы мои возможности, Мастер. Я заметил тень сардонической улыбки на его губах — мягких, несколько потрескавшихся. Это была мысленная заметка. Его правая бровь едва приподнялась, когда он, наконец, тоже принял более удобную позу. — Тогда давай, я послушаю их. Каковы твои…? — Все. Я даже не дал ему закончить вопрос, как ответ сорвался с моих губ. В янтарных глазах горела уверенность. — Я люблю тебя, Мастер Зед. И однажды займу твое место. Мои слова могли показаться противоречивыми. Как можно любить кого-то и в то же время желать его поражения? Дело в том, что насилие — это всё, что я знал. Единственное чувство, в которое я мог направить свои эмоции. Единственный способ доказать свою ценность — это победить того, кем я восхищался больше всего. Единственный способ доказать Зеду, что спасение маленького мальчика и принятие его в орден не было ошибкой, — это стать сильнее его. Мы оставались в тягучей тишине, и всё, что мы делали, это смотрели друг другу в глаза. Это случалось часто. Просто смотрели друг на друга. Мне это нравилось. — Тогда тебе стоит лучше медитировать. Я цокая языком снова рухнул на траву.

***

— Ребенок, познавший только ненависть, путает ее с любовью. Однажды я услышал это от ноксианца в таверне. Как бы я ни старался, я не могу вспомнить ни его лица, ни тона его голоса. И все же эти слова засели в моих мыслях, более или менее в том темном углу, где мои тревоги обычно находят себе место. Людное место. Несколько слов показались мне горькими на вкус — смесь желчи и крови. Сожаление и сомнение. Хуже всего то, что у этих слов было лицо. У него были острые глаза и дерзкие уста; в них было так много гордости и слишком сильного голода по жизни. Оно появилось перед моими глазами еще до того, как я успел стряхнуть его с век. Глупый, глупый ребенок. Мне следовало прогнать его с того момента, как он впервые посмотрел на меня таким взглядом. Или с того момента, как он впервые сел слишком близко ко мне и прикоснулся своим боком к моему. Или с того момента, как он впервые коснулся моих пальцев, потянувшись к тарелке. А может быть, мне следовало сделать это тогда, когда, умываясь, он поднял волосы, показав мне свою обнаженную спину… Лунная кожа, испещренная несколькими шрамами: невредимая кожа была трофеем великих воинов. Или удачливых молодых людей. Он принадлежал к обеим категориям. Я сморщил нос, и это заставило мой желудок свернуться. Глупый. — Ребенок, познавший только ненависть, путает ее с любовью. Все было так неправильно. Так глупо. Почему я до сих пор его не выгнал? Почему я до сих пор не сделал ему выговор? Почему, наконец, я не сказал ему прямо, чтобы он остановился? — Потому что я твой любимец, Мастер. Щелкнув языком по нёбу, я понял, что мог бы представить его ответы, даже не разговаривая с ним. Он ковырялся в моем черепе, как дятел, сгущал кровь в венах, вызывал незнакомое мне возбуждение… Как будто это был яд, который я еще не знал. Может быть, я действительно болен. Это казалось лучшим объяснением, чем любой другой ответ, молчаливый и полный стыда, блуждавший в моей голове. — Уже немного поздно для тренировки, тебе не кажется? Конечно. Должно быть, он почувствовал в воздухе запах моего отчаяния. — Я должен сказать тебе то же самое. Шида приподнял бровь, закатив глаза — теперь уже разного цвета. Он скинул с плеча густую косу черных волос, которые он перестал стричь несколько лет назад, когда я мыл ему голову. Теперь его волосы почти достигали лодыжек. Осязаемое напоминание о том, сколько лет нас разделяло на самом деле: как минимум тринадцать. — Я молод, Мастер. Я мог бы делать это всю ночь напролет. Прежде чем он успел сдержаться, его рот наполнился задорным смехом. Я был уверен, что однажды этот смех станет для него последним. — Может быть, ты думаешь, что я не способен? Не бери на себя слишком много, малыш. Я научил тебя всему, что ты знаешь. Шида прикусил нижнюю губу. Я тут же почувствовал вину за то, что не мог отвести от этого движения глаз. Очевидно, он это заметил. Как раз в тот момент я заметил клинок в его руках. Мгновение — и я едва успел увернуться, чувствуя, как его лезвие едва не коснулось моей кожи. Мы оба — хищники. Глупый мальчик не должен был этого забывать. — Ты всё еще медленный и предсказуемый. — Я прокомментировал, пресекаю ещё несколько попыток, пытаясь удержать его на расстоянии. Его атаки не были случайными — он искал слабое место, но не знал, что у меня нет таковых. Я схватил его за левое запястье и, не отрывая взгляда, встретился с ним. Под испорченными кончиками пальцев я заметил неестественную шероховатость его кожи, вызванную порчей оружия, силу которого он недавно приобрел. Его глаз теперь отражал цвет моего. Другой сохранил тот же цвет, что и в тот день, когда я впервые встретил его. Прошлое и настоящее сосуществовали в нем. Я жил в нём. Я узнал в Шиде свою силу духа, стремление к открытиям, жажду мести и власти. Я узнал в нем то, что горело внутри меня, как темные Тени, в которых я прятал свой грех. Это было то желание, в котором мне не хватило смелости признаться даже самому себе. — Возможно, медленно, но никогда, никогда не предсказуемо, Мастер. — Он зашипел, роняя лезвие из левой руки и рефлекторно хватая его правой, свободной рукой. Прежде чем клинок успел задеть меня, я просунул ногу между его бедер и потащил его за собой по холодной траве, которая еще сохраняла вечернюю прохладу. Моя правая рука метнулась к его шее, ощущая её хрупкость, в то время как его оружие скользнуло по моему кадыку, едва не оставив на нем след. Если бы я захотел, я мог бы убить его. Часть меня жаждала увидеть его страдания, чтобы отразить себя в его глазах — блестящих от нехватки кислорода. Я хотел видеть, как он извивается подо мной, как страх искажает его идеальные черты лица, которые были так чужды любому признаку слабости. Под пальцами я чувствовал контуры его челюсти… У Каина не было середины в ничем, даже в его внешности: скулы были высокими, нос прямым, а глаза — тонкими и внимательными, словно никогда не теряющими концентрацию. Но его плоть была мягкой, хрупкой, как у животного, а шея — грациозной, уязвимой. И губы… Губы, которые могли быть как оружием, так и слабостью, едва ли скрывающей желание. — Сделай это. Никогда больше, чем в этот момент, я не скучал по своей маске. — Ты единственный, кто может убить меня, Зед. Он был серьёзен. Тон голоса был приятным, но жалил намёком искреннего отчаяния, едва различимым в паузах между словами. — Глупый ребёнок. Я сжал пальцы вокруг его горла. В этот момент я мог почувствовать его сердцебиение через артерии, бьющееся, как безжалостный удар молота. Он улыбался мне — сложной, искажённой улыбкой, показывая все клыки из-под губ. «Тебе даже не нужно спрашивать. Ты подарил мне эту жизнь. Только ты можешь забрать её. Просто сделай это. Делай со мной, что хочешь, и даже тогда я не откажу тебе. Я принадлежу тебе.» Он не произнес ни одного из этих слов, но я знал, что он о них думает. Лунный свет частично освещал его лицо, открывая мне ту часть его лица, которая осталась нетронутой порчей Даркина. Шида с одной стороны, Каин с другой. — У меня перехватывает дыхание. Я крепко прижал свои губы к его. По сей день я бы не осмелился назвать это поцелуем. Я знаю только, что поступал по зову души, не хватает смелости назвать это «сердцем», как я всегда поступал. И прежде чем я успел по-настоящему осознать, что я только что сделал, я вторгся в губы юного ученика с такой же ноткой жестокости, какой была наша быстрая схватка. Чувствовал его вкус сожаления и плохих решений, соли и крови. Мне это показалось восхитительным. То, как он прижался к моему телу с отчаянным желанием, погрузив пальцы в мои волосы, а язык в мой рот отвечая мне. Хотел бы я сказать, что сожалел об этом, что пронёс с собой за эти годы глубокое чувство стыда и унижения. Но боюсь, я не такой уж благородный человек. Я хотел его сильно. Мне хотелось сорвать с него одежду, хотелось стереть с его лица эту постоянную вызывающую улыбку, услышать, наконец, его мольбу, опустить его гордый взор, склонить голову к полу. Рука все еще сжимала его шею, когда я отошёл всего на пару дюймов. Струйка слюны все еще стекала с наших губ. В таком виде он выглядел восхитительно… С влажными губами, горячим дыханием и нуждающимся выражением лица. — Ты больше ничего не ждал. — Шида собрал языком каплю слюны из уголка губ. — Пришло время, Мастер. — Зашипел, зловеще, соблазнительно как Дьявол. Он был великолепен. Ангельски, как мог выглядеть только грех, когда он тёрся о меня, прижимая свой таз к моему, позволяя мне почувствовать всю твердость его эрекции. Мне хотелось бы остановиться. Мне следовало остановиться. Капля здравомыслия и осознанности шепнула мне, насколько это неуместно… Я сделал вид, что не слышу, понимая, что чувство вины придет позже, в гораздо больших и гораздо более болезненных дозах. Я крепко схватил его бедра обеими руками, повторяя движения его тела. Сейчас я отчаянно нуждался в нем. По крайней мере самому себе, могу признаться. Я жаждал его. Я хотел его, столь неправильно, сколь и сильно. Я хотел только его, хотел, чтобы он пристрастился к моему присутствию, плакал при каждом жесте моего одобрения, при каждом моем слове согласия. Я спас его. Я бы убил его. Шида был моим. Мы ахнули друг другу в рот, как животные, спешащие спариваться. Я взял оба наших члена в руки, потирая их, впитывая его вздохи, отчаянные крики, наполнявшие его горло. — Ты такой мокрый, я думал, что вырастил воина, а не шлюху. Извинись передо мной, Шида. За то, что заставил меня тратить все это время, пытаясь обучить тебя. Я почувствовал, как моя грудь наполнилась зловещим чувством удовлетворения, когда я увидел, как он корчится. Его голова была откинута назад, а шея предлагалась мне, его солнцу. Я укусил её одновременно потирая большим пальцем его влажную головку. — Я… мне очень жаль… мне так, очень жаль, мастер.! Слова застревали у него в горле каждый раз, когда я его гладил. Слезы увлажняли его потемневшие ресницы, пот прилип к волосам на лбу. Он был таким вкусным. Стоны его больше напоминали мурчание довольного кота, как-будто не мог с собой ничего поделать, как-будто все, что он хотел сделать, это показать мне, как сильно ему это нравится, что я способен с ним сделать. Я схватил его за челюсть правой рукой, заставляя открыть рот. Конечно, он высунул язык. Паршивец. Я заполнил его рот своей слюной. — Не приказывай мне. Он сглотнул с ухмылкой на лице, радуясь, что послал что-то, что принадлежало мне, чтобы поглотить часть меня. Он снова поцеловал меня, вонзая зубы в мои губы. Несколько капель моей крови на кончике языка — мы сошлись. Наши лбы соприкасаются через единственное потное пятно. Задыхаясь, я держал глаза закрытыми. Я не был готов столкнуться с последствиями случившегося.