Изнемог

      Снова он, этот несчастный коридор, наполненный лунным светом и не летним холодом, таким, что тело, закрытое одной лёгенькой сорочкой, насквозь пробила дрожь. Марина обняла себя, надеясь немного отогреться, и продолжала поиски своей комнаты, чтобы наконец уснуть и не проснуться больше. Кошмарные стены больше не сотрясались, а коридор не превращался в анфиладу. Было тихо и спокойно, да только холодно по-сибирски. Сзади в спину стукнул ветер, переворошил длинные чёрные волосы и убрал их за плечо. Марина шла, пока не стало совсем темно, покуда не вошла дальше в дом и не упёрлась в дверь. Марина потянула ручку от себя и оказалась в небольшой комнате, но только не в своей, а в боковской. Не успев удивиться сему явлению, такой необычайно странности, Марина заметила Евгения, каким она видела его в последний раз. Следователь измученно и сонно сидел за своим письменным столом, а перед ним лежала папка. И вся его измученность была выражена тем, что он сидел и, уткнув руку в лоб, с сонливостью сверлил папку, на которую падал свет от лампы, взглядом.       Марина прошла в комнату, села на стул перед Евгением и уложила ладони на колени, считая, что следователь её не заметил, но он, в свою очередь, прекрасно видел каждое её движение, просто не подавал виду.       Оба так и просидели в молчании, пока Евгений вдруг не выпрямился и, всё также продолжая делать вид, что Марины перед ним нет, взял лучку и начал что-то усердно чиркать на папке.       Марина слегка вытянула шею, чтобы посмотреть. Ей удалось разобрать только несколько букв, остальное было сокрыто рукой Евгения. Неприятное молчание потихоньку переросло в угнетающее, и Марина, чувствуя в этом самом молчании свою повинность, несмело произнесла: — Зачем же я тебя обидела, Женя? Зачем я снова пришла в твою квартиру?       Закончив чиркать, Евгений поднял голову на Марину и с жалкой надеждой на неё посмотрел. — Марина, — проронил он с той самой надеждой, и Марине ни с того ни с сего показалось, что сейчас разразится буйный скандал, но продолжение смутило её и ошарашило одновременно, — где наш сын? — и развернул папку прямо на столе.       Под словом «дело» синим большими печатными буквами было начертано «закрыто».       Ощутив в горле своём першение, Марина перекинула голову с одной стороны на другую и почувствовала щекой ядрёную землю, покрытую травой. Убедиться, что Марина находилась не дома, помог и поднявшийся ветер. Марина раскрыла глаза, немного пошевелила рукой, вытирая её об грязь, и проморгалась. Перед глазами искажённо представились раскидистые макушки еловых, дубовых и ольховых деревьев и облачное небо, сквозь которое пробивалось яркое июньское солнце. Немного привстав, Марина поняла, что она лежит в рову, а ещё, что болит голова и несильно крутит живот. Но, стерпев боли, Панова с тяжёлым вздохом перевернулась на живот и, цепляя на себя репейники, подползла к молодой берёзке, что стояла неподалёку, но при пробуждении не попадавшая в поле зрения. Нечаянно, или по собственной невнимательности, получилось удариться локтём об утонувший в почве булыжник. Тупая боль пронзила ушибленную часть руки, и Марина зашипела. Теперь помогать себе пришлось одной здоровой рукой, а другую, больную, Марина закинула за спину и продолжила подгребаться наверх к берёзке, помогая себе в передвижении ногами. Ухватившись рукой за ствол, Марина отдышалась и неторопливо поднялась. Лишь когда прочно встала на траву, поняла, что дойти будет сложно — снова ушиб, снова та же нога. Попытавшись сделать шаг, Марина едва ли снова не ввалилась в этот ров, но вовремя успела удержаться за ветку берёзки. Немного подождав, она снова попыталась ступить шаг, обошла обрыв и, ковыляя, направилась в, на её взгляд, верное направление.       Шла Марина не больше, не меньше чем минут десять и вышла к гаражам частного конезаводского предприятия, что располагался отсюда в нескольких километрах.       Сами гаражи были выстроены в две линии вдоль вырубленного поля и обрывались как раз-таки на съезде, что пару километров вёл вдоль лесов до трассы «Москва-Минск».       Марина сперва глянула в одну сторону, где простирались долгие линии из гаражей работников конезавода и ипподрома, затем в другую, дабы сориентироваться, куда идти дальше. Там, куда во второй раз глянула растерянная Панова, располагалось ещё три смещённых гаража, а напротив среднего, у самых ворот, стоял красный автомобиль «Жигули», какой показался ей весьма и весьма знакомым. Та подошла поближе, прищурилась, чтобы прочесть номер автомобиля, и набор цифр и букв не произвёл никакого фурора. Номер — как номер. Марина подошла ещё ближе, заставляя себя вспоминать, что было той ночью, из-за чего она тогда упала. Заглянув в боковое стекло, Марина обнаружила на бежевом кожаном сиденье капли крови, причём свежие и размазанные по обивке. Узнав машину, Панова закрыла рот, чтобы не закричать, однако ужас быстро овладел ею и заставил пуститься в бега.       Прихрамывая, Марина выбежала к трассе и на пойманной голосованием попутке добралась до главного отдела кадров. По требованию испуганной Пановой, шофёр уже преклонных годов (это Марина поняла по хриплому голосу и седым волосам, скрытым под кепкой) гнал с превышенной скоростью, а когда Марина потребовала разогнаться ещё, усмирил ту суровым взглядом и сбавил скорость. Недовольная и нервная Марина на это никак не возразила и, уткнувшись спиной в кожаное сиденье, продолжила путь. Так Марина добралась до МВД-отдела только к обеду и с воплями вбежала в регистратуру. — Я знаю, где убийца. Я знаю, где он! Он там, там, у гаражей его машина.       Все присутствующие от задержанных до сотрудников смотрели на истеричную Марину как на сумасшедшую. — Женщина, — обратился к ней сержант Оллов у стойки, — я вас не понял. Поконкретнее скажите, что за маньяк? — Ну этот ваш... Он ещё сына моего убил пару недель назад. — не угоманивалась Марина, вцепившаяся в стойку. — Он там, там! Я покажу. — Женщина, извините, — сконфузился Орлов, — вы случайно не пьяны?       Марина на секунду замолкла. — Я не пьяная, клянусь. Я знаю, где ваш маньяк, поверьте! — Дорогая моя, — сержант раздражённо вышел из-за стойки и попытался вывести буйную из участка, но Панова стойко упёрлась, не давая себя прогнать, — если вы сейчас же не успокоитесь, я вынужден буду отправить вас в вытрезвитель! — Да что же вы?.. Вы все уснули, что ли? Какой вытрезвитель? Позовите Евгения Бокова! Дайте мне со следователем поговорить или же ответите перед ним!       К молодому сержанту Орлову подоспела молодая, строгая женщина лет тридцати. Марина сразу узнала в ней старшего следователя Наталью Добровольскую, которую, неделями ранее сам Евгений ругал за так называемую «статистику». — Что происходит? — недоумевая, осведомилась Наталья, очевидно, тоже узнавшая в бунтующей тихую и скромную Марину. — Она недавно сына потеряла, видимо, умом тронулась. — объяснил Орлов, не обращая внимания на отчаянные попытки несчастной вырваться. — Позовите Евгения Бокова! Где Валерий Козырев? — Отпусти её, ты же так ей суставы вывернешь. — приказала Наташа, не меняя своей монотонности, и Орлов, ни секунды не колеблясь, выполнил указание. — Свободен. — сержант удалился. — Успокойся, — следователь осторожно коснулась плеча угомонившейся Марины и мило с улыбкой продолжила: — Женя и Валера сейчас на обыске. Они на конезаводе. Сейчас я им позвоню и сообщу о твоих показаниях. — Наталья глянула в сторону того самого сержанта, который теперь оформлял приведённого алкоголика. — А на товарища Орлова я рапорт напишу за грубое обращение с женщинами.       Марина безразлично кивнула и со стыдом уставилась в пол. Не было ей дела ни до своей чести, ни до какого-то там сержанта Орлова. Всё, что её сейчас до умопомрачения интересовало, — это поимки неуловимого маньяка. — Идём со мной. — Наталья жестом пригласила Панову пойти за ней следом.       Покрутив диск стационарного телефона, Наталья в задумчивости принялась слушать гудки.

***

      Выйдя на порог, Евгений, как и везде, в своих любимых тёмных очках, поставил руки на пояс и оглянулся. Минувшая неделя проскочила так быстро, что с трудом удавалось считать часы. После того, как Евгений отъехал от дома Марины, долго искал утешение в работе, пока не погрузился в делах с головою полностью. Следователь возродил в себе железобетонную уверенность, что убийства связаны с конезаводом, и, чтобы доказать всем о своей правоте, несколько дней пытался вывести на диалог секретаря того самого конезавода. «Так соль нам поставляют ежемесячно. — говорила секретарь Валентина Петровна, когда прохаживалась с Евгением по ипподрому. — Нашими лошадьми занимается зоотехник, лучший и, пожалуй, единственный в своём роде, по крайней мере в Одинцово». «Вот как? — Евгений сморщил лоб в наигранном удивлении. — Расскажите мне в таком случае поподробнее об вашем зоотехнике». «Уважаемый человек, между прочем. Его и лошади любят, и дети к нему тянутся».       И тут Евгений оцепенел на фразе «дети тянутся», и уточнил: — «Прям-таки тянутся? И по сколько на дню приходят?» «Ой, ну как тут с ходу скажешь? Человек пять, не меньше. Мне только непонятно, для чего вам это знать?» «Где сейчас ваш зоотехник?» — оставив вопрос открытым, спросил Евгений.       Валентина Петровна, секретарь, немного сконфузилась, совершенно не понимая, что происходит, и по какой такой причине вот уже несколько дней приезжают следователи с отчаянной надеждой здесь что-то узнать, и снова спросила: — «А вам зачем?» «Ваш многоуважаемый конюх подозревается в совершении как минимум трёх особо тяжких преступлений по отношении к несовершеннолетним. Пока все улики косвенные, но ведут к вашему конезаводу». — после разговора Евгений задорно хлопнул себя по бёдрам.       У самого секретаря не складывалась картина в голове: как такой порядочный, добрый, отзывчивый и, самое главное, безобидный человек как Сергей Александрович может причинить вред другим, тем более детям? «Нет-нет, это ошибка». — всё ещё не верила та, мотая головой, хотя Евгений не сомневался, что гнилой отпечаток сомнения в её восприятии зоотехника как нечто благое, всё же остался. «Ошибка будет, если вы не посодействуете и не ускорите процесс поисков, который и так уже затянулся на бог знает сколько. — следователь заметно построжел, слегка ссутулился, высматривая точно в глаза недоверчивому секретарю, в его тоне отчётливо можно было услышать не стеснительную наглость и ростовскую уверенность, и, чтобы успокоить свой нрав, Евгений вытащил из кармана сигаретку и вставил её в рот, прикуривая зажжённой спичкой, продолжил: — Так шо рекомендую вам сотрудничать со следствием и не задавать лишних вопросов».       Понимающе кивнув, Валентина Петровна сделала вид покорности, ощущая при этом сильно вспотевшие ладони, с возрастом покрывшиеся глубокими морщинами. Её седые волосы, завязанные сзади резинкой, всколыхнул ветер и немного потрепал. «Замечательно. Теперь, раз этот Сергей Александрович так ценим вами, скорее всего, от предприятия ему была выдана квартира». — немного смягчившись, предположил Евгений. «Да! Да, конечно! — оперативно отчеканила та, снова кивая, но теперь более активно. — И квартира однокомнатная, и автомобиль, и даже гараж выделили. И вообще, могли бы уже давно водителя нанять». — боковский гнёт Валентину Павловну всё же не смог запугать окончательно и она по-прежнему отзывалась о Сергее Александровиче как о хорошем человеке. «Шо ж, в таком случае проводите меня?» — следователь слушал, слушал, а после выкинул наполовину истлевшую сигарету на поле и был готов пойти вслед за секретарём.

***

      Поиски, по внутреннему чутью следователя, привели к результатам, Евгений фотографично запомнил маленькую пыльную квартирку с отклеивающимися обоями, жёсткий, плохо застеленный диван, небольшой чёрный телевизор, напоминающий квадратную коробку, большие кожаные чемоданы, за которые и взялся Евгений, и постоянно причитающую секретаршу. «Что вы делаете? Да как смеете в чужих вещах копаться, к тому же в квартире уважаемого человека!» — возмущалась Валентина Петровна, пока взбудораженные Евгений Боков и Валерий Козырев перебирали вещи из чемоданов.       Поначалу долго попадались в руки помятые и местами пожелтевшие документы, потом плотные резиновые перчатки для осеменения, а секретарь всё ругалась, грозилась заявлением, да только Евгений и Валерий её не слушали и говорили о своём. «Ну ты-то с Мариной помирился? Почему вы не общались?» — с улыбкой сказал Валерий, бросая иногда быстрый взгляд на коллегу. «Ты не о том думаешь, Валера. — отозвался Евгений, нервно выгребая всё содержимое чемодана, пока во внимание не попала верёвка, запрятанная в боковом кармане, следователь её увидел, потому что длинный конец свисал наружу, и Боков потянул за него. — Вот вам и зоотехник!» — расхохотался тот, когда понял, что в его руке находится самая настоящая виселица.       Секретарша от удивления и большого испуга широко разула глаза и положила ладонь на грудь. «Ну, — Валерий, скривив в злобе физиономию, посмотрел на неё с ощущением правоты, — скажете, что ваш многоуважаемый конюх хотел счёты с жизнью свести?»       Немного потомившись, Валентина Петровна, не помня себя, снова запричитала: — «Это ошибка. Ему подбросили! Сергей Александрович никогда...» «Гражданка, сейчас не в ваших интересах защищать его. — поднявшись с места, важно заговорил Валерий, пока Евгений, успокоившись, с острым желанием закурить рассматривал дрожащую в его пальцах петлю. — Вашу лавочку мы за одно заседание можем прикрыть за препятствие проведения следствия и сокрытие особо опасного убийцы. Но если вы ни себе, ни конезаводу таковой участи не хотите, рекомендую сообщить о местонахождении Сергея... как его там...» — Валерий встал перед испуганной так, чтобы та ощущала себя в тупике. «На ВДНХ. За наградой поехал». — бесстрастно и с покорностью, какая была ещё на ипподроме, созналась Валентина Петровна.       Валерий недовольно что-то промычал и направился к выходу, нечаянно задев бедного секретаря плечом, тогда как Евгений ещё с минуту приходил в оцепенении, гипнотизируя петлю.

***

      Он помнил всё до скрупулёзности, чему и сам был не рад. От ужасных порой воспоминаний с работы, с детства, с войны он заглушался проверенным средством. «Нет ничего сложного, шобы закурить». — сказал когда-то Боков-старший, научивший шестнадцатилетнего сына Женю таким образом снимать стресс.       Они курили везде: у школы, в гараже, на рыбалке, на балконе, но главное правило — чтобы мать не увидела. С того самого времени пристрастившийся к табаку Евгений вот уже четырнадцать лет не расставался с пачкой или попиросочницей. Всегда курил. Везде. Даже дома на диване или за столом, когда работал. Однако между шестнадцатилетним Женей и тридцатилетним Евгением Афанасьевичем присутствовала небольшая разница: если молодой Женя курил за мелкие бытовые проблемы, можно сказать, даже в шутку и по одной-две-три в день, то Евгений, будучи повзрослевшим, выкуривал всю пачку после или во время каждой тяжёлой смены, после каждого жестокого убийства, особенно, где присутствовали дети или подростки. Любой пример, если кто спросит, он мог привести из любого дела, хоть от нынешнего, хоть от предыдущего, от которого его отстранили. И лучше бы он, Евгений, остался там, в своём родном Ростове, со своим убийцей, которого люди успели прозвать Ростовским потрошителем. Лишь тогда бы ему не пришлось лицезреть наглые Московские лица, ни во что не ставящих правосудие людей, не пришлось бы чувствовать себя чужим среди чужих в большом, мало знакомом городе, не повстречалась бы Марина, сгорающая от тоски по сыну, и не пришлось бы мучиться от любви, к которой следователь не знал, куда себя деть. Ему везде грезилась она: во сне, в мыслях, в мечтах. Но было страшно. Он, бесстрашный следователь по особо важным делам, который не помнил за всю свою сознательную жизнь страха, впервые почувствовал себя слабым и бессильным перед одной только женщиной.       Чужим город казался не только из-за других говора и обычаев, или если в Ростове всё и всегда принято «жить по понятиям» решать кулаками, то в поганой Москве деньгами и связями, да и только, и к этому порядку Евгений никогда не сможет привыкнуть. — Евгений Афанасьевич, вас к телефону. — позвала секретарь, и следователь вернулся обратно в помещение конезавода.       Перехватив трубку, следователь приложил её к уху и с раздражением изрёк: — Слушаю. — Здравствуйте, Евгений Аф... — по ту сторону трубки раздался неуверенный женский голос, и Евгений сразу узнал в нём Наталью, но та не успела договорить. — Снова ты? Шо хотела? Но учти, если ты снова выкинешь какую-либо чепуху вроде статистики, я тебя в порошок сотру. — Евгений слегка повысил голос. — С вами хочет кое-кто поговорить. — обиженно, но предельно спокойно и мягко сказала Наталья и передала трубку Марине, которая сама уже тянула руки к аппарату, но стеснялась вырвать его силой. — Женя! Женя! — в панике прокричала та дрожащим голосом, и Евгений тут же переменился, стал спокойным и тихим. — Я знаю, знаю! — Здравствуй, Марина. — ровно ответил Евгений. — Я плохо тебя понимаю. Шо ты знаешь? — Гараж... «Жигули»... Красный... Я видела, видела! — мысль не удавалось донести конкретно, язык заплетался от волнения. — Обожди, обожди. Всё равно я тебя не понял. Какие гаражи и «Жигули»? — Я... Я... — Марина зажмурилась, поджав губы, затем взглянула на Наталью и, собравшись мыслями, прокричала так, что у Евгения едва ли не заложило уши. — Я видела, видела, как он ночью мальчишку закапывал... И кровь я помню была... Он был там, на въезде в Одинцово, на «Жигулях» красных. Я знаю, я видела, поверь мне.       Шокировавшись услышанным, Евгений провёл рукой по светлым коротким волосам, возбуждённо вздрагивая, и первые секунды не знал, что сказать. — Ты... Ты уверена, шо не могла обознаться? — Не веришь мне? Почему мне никто не верит? — слёзно прокричала Марина, с большим трудом сдерживающая настоящий эмоциональный взрыв. — Он моего Андрея загубил, этот проклятый. — Нет, нет, шо ты? — Евгений машинально поставил ладонь перед собой. — Я тебе верю, обязательно. — следователь тут же прикрыл динамик и крикнул: — Валера, ну где ты там? — пока следователь не появился, Евгений продолжил напряжённый разговор. — Ты только ничего не предпринимай без меня, иди домой и жди. — дал указание Евгений, ожидая услышать слова претензий со стороны несчастной, но в ответ получил лишь покорное согласие, и положил трубку.       Новый поворот в деле, круг сузился до невозможности, и Евгений не мог поверить в то, что конец уже близок.       Сею же секунду из кабинета заведующей в приёмную вышел Валерий, ранее проводивший допрос работников предприятия, и непонимающе уставился на коллегу. — Валера, где ты ходишь? Нам маньяка брать надо, срочно. — с новым недовольным видом сказал Евгений. — Как же брать? Нужен орден. — всегда правильный Валера всегда сильно раздражал (противоположно Марине) вспыльчивого Ростовского следователя, иногда даже больше, чем недалёкая Наташа со своей «статистикой», о которой он не забудет никогда.       И тут старший по званию вспыхнул яростью: — Валера, какой, сука, орден? Нам брать его надо. Сейчас! — и ринулся на автостоянку, за ним же, придерживая под мышкой папку и сам Валерий. — Куда едем? — на ходу осведомился Валерий, едва ли не выронив папку.       Резко открыв дверь водительского места, Евгений уселся на сиденье и параллельно объяснял: — На ВДНХ я один поеду, там он сейчас, на вручении. Ты же вызывай из Москвы своего опера Хвана с бригадой и направь их к гаражам при заводе. С телом позже разберёмся. — Евгений захлопнул дверь и продолжил говорить в открытое окно. — Там ещё дачи неподалёку. Пусть всё оцепят. — Жень, а мне-то что делать? — неопределённо пожал плечами Валера. — Выполнять. — со всей строгостью рявкнул следователь, заводя автомобиль ключом.       Послышался звук громкого пыхтения и дребезжащих стёкол, а из выхлопной трубы повалил чёрный дым, и Валерий от невыносимости закашлялся. — Тебе бы на техосмотр свой бобик отвезти. — Не мой, а государственный, — пристёгиваясь, нехотя сказал тот, — пусть оно и везёт. — и уехал второпях.

***

      Марина ещё долго держала телефонную трубку у уха, не осознавая, что разговор давно был завершён. Несчастная так и стояла у стола, пока Наталья не посмела легонько качнуть её за плечо. — Что случилось? Евгений Афанасьевич тебе что-то сказал дурное? — захотела узнать она следователь сочувствием.       Немного ещё постояв, в растерянности поколебавшись, Панова всё же нашла в себе силы ответить, хотя ей уже давно не хотелось ни с кем говорить. — Нет, нет. Просто я устала за сегодня. — Тебе следует поехать домой. — порекомендовала Наталья. — Давай я скажу сержанту Крылову, чтобы отвёз тебя? — Не стоит. — Марина стиснула прямую ладонь в знак отказа. — Я доберусь без проблем самостоятельно.       На это Наталья только кивнула и отпустила Марину.       Через полчаса, оказавшись в своём родном городе, Марина тотчас забыла, как успела на электричку, как ехала в ней, наблюдая в окно, как сходила с неё и как шла по съезду. И шла она в полном забытьи, откуда направляется.       Домой посчастливилось вернуться во второй половине дня, однако о спокойном отдыхе можно было лишь мечтать. Марина, едва ли ступив на порог, встрепенулась и без былой усталости начала бегать по кухне в поисках чего-то. В нижнем ящике серванта она отыскала три баллона с самогоном и оставшуюся бутылку водки «Столичная». Марина вытащила найденное, поставила на пол рядом и вышла на улицу, прямо за дом, где под треснувшим шифером между змеиными шкурами и улитками обнаружилась большая красная канистра. Обезумевшая откинула шифер и схватила заветную вещь, поболтала её и убедилась, что немного керосина ещё осталось, примерно литра два, может, чуть меньше, и маниакально растянула губы в широченном оскале, мало чем напоминавшем простую скромную улыбку. Вернувшись обратно в дом, Марина открутила крышку и влила в канистру всю бутылку водки, а самогона пожалела, решила запасти на другой случай. Закрутив крышку, та взяла увесистую (или это Марина оказалась настолько обессиленной) канистру за ручку и вышла со двора. Встретившиеся на пути пожилые соседки, в том числе и та, что прогнала неделей ранее Евгения, активно старались расспросить спешно идущую, мол, для чего той наполненная канистра, но Марина не обращала внимание на никчёмные допросы и продолжила путь, оставив соседкам почву для недовольных сплетен. — Совсем сума сошла. — сделала вывод одна, смотря Марине вслед. — Конечно. Как тут не сойти с ума? Ребёнка потерять. — согласилась другая, что прогнала следователя. — Ах, какой мальчик у неё хороший был, помогал всем и на маму так похож был, да только гены отцовские, — с сожалением и горечью вспоминала первая, — курить страсть как любил и подраться. А так, юноша был умный, симпатичный. Жалко. Ох, как жалко. — Так это там его просто жалко, — поправила другая, — не могу вообразить, что с бедной Мариной творится, как она убивается. Вон, вся в чёрном ходит, не снимая, и канистра эта, и холодность её не к добру. — женщина смотрела Марине в спину, пока та не скрылась за поворотом, чем навлекла на старческие души опасения. — Слушай-ка, Галя, — потрепала её соседка за короткий рукав платья, — у тебя дома телефон есть, иди, пожалуй, в милицию звони. Не спокойно мне.       На том старухи и разошлись: одна грянула следом за Мариной, другая пошла в дом выполнять поручение подруги.       Так Марина прошла мимо ещё нескольких соседей каменно, будто и не встретился никто на пути. И шла она с пустой абсолютно головой, не причёсанная, в грязном платье, нагая. Шла она, чуть ли не бежа, пока лесная тропинка не вывела её к гаражам. Пусть и в сумерках, но путь от дороги до них Марине почему-то удалось запомнить очень даже неплохо, как будто что-то потустороннее, неизвестное вело её в нужном направлении. Отыскав взглядом тот самый злосчастный гараж садиста, Марина подлетела к нему и с разбега и со звериным воплем облила дощатые ворота. Когда канистра опустела, обезумевшая откинула её в сторону, нашарила в сумке коробок спичек, который по старой привычке любили носить они вместе с сыном на случай, если хлипкая проводка снова оборвётся и тем самым обрубит подачу электроэнергии. Марина достала одну, зажгла, немного поступила взгляд на танцующем огоньке и бросила в лужу смеси керосина и алкоголя, который, собственной, и разрушил всю её семью. Ведь будь Олег Панов порядочным человеком, несчастный Андрей бы не оказался посреди ночи один на улице и, соответственно, не погиб, и встречи со следователем Евгением Афанасьевичем можно было избежать, и всечасное безумие не испытывать. Пламя расстелилось ковром по земле и тотчас выросло в огромный огненный лес, закрывая собой полностью вход в жуткий гараж. Тепло ударило по рукам и лицу, но Марина всё равно не могла найти внутри утешение, ибо произведённое ею действо выдалось в аффекте и сгоряча, и оно не приносило ничего, кроме физического тепла. Языки пламени стремительно и с треском пожирали полусгнившие доски и выбрасывали искры. Завывание поднявшегося ветра носило его то вправо, то влево, и между ним проскальзывали голоса, не похожие на погодные шумы. Они доносились прямиком из западни, из гаража, что мог бы превратиться в газовую камеру, если бы внутри кто-то обитал. Марина прислушалась, думая, что всё слышимое — галлюцинации, но звуки, доносящиеся оттуда и неоткуда более, только усиливались, и Марина на секунду застыла. — Мальчик? — прикрикнула она, заглядывая в огонь, ощущая, как сердце с болью заколотилось.       Крик вперемешку с непонятным грохотом повторился, и Марина всё поняла, поняла, что сжигает не логово опасного убийцы, а невинного ребёнка заживо, и от осознания, что бездумно ею сотворено, та чуть не упала в обморок. — О всевышний! — Марина сняла с себя сумку, приблизилась ближе к возгоранию и попыталась от безрассудства ли, от страха ли отогнать огонь и непонятно каким образом попасть по другую сторону. — Ты что творишь! — услышала она сзади голос переполошённой соседки, что на пару с подругой обсуждала её. — Куда в огонь полезла, дура! — в последний момент женщина ухватила почти подошедшую близко к огню Марину и силой потянула назад.       Отчасти пришедшая в себя Марина начала вырываться и повторять: — «Там мальчик!», и она бы точно вырвалась, если бы едкий запах гари не был учуян соседями, живущими на границе с городом.       Двое мужчин довольно преклонных возрастов добежали до гаража и, стянув с себя кофты и рубашки, начали бить по огню.       А Марина всё вырывалась, выкрикивала, чтобы спасли ребёнка, да только не слушал её теперь уже никто, полоумной посчитали. Так она говорила и сопротивлялась, пока к месту не подъехал оперативник Виктор Хван с опергруппой и не затолкал её, нагую, в салон своего бобика. — Что же вы творите? — возмутилась Марина, когда оперативник уже сел за руль. — Там мальчик горит, а вы мне не верите. Никто! Думаете, что я сумасшедшая, верно?       Сперва Виктор хотел умолчать и спокойно довезти обезумевшую с горя мать до её дома, но в конечном счёте не сдержался и, как истинный любитель разговоров, поддержал диалог: — Обещаю, что мы во всём разберёмся. — пристегнув ремень, сказал он это крайне неубедительно, во всяком случае для Марины. — Кто это «мы»? Вы? Как же разберётесь, когда мальчик горит, а вы не верите! Вы мне не верите, я же вижу! Думаете, что я сбрендила и... — Хочу вас уверить, — едва ли сдерживая себя, дабы не прикрикнуть, обозначил оперативник, продолжая вести машину, — меня послал сюда Евгений Афанасьевич для того, чтобы оцепить территорию и уладить возможные волнения. Этим самым волнением в частности оказались вы, Марина.       Марина молчаливо сглотнула и спокойно сказала: — Остановите машину, я выйду. — Не положено. — коротко и строго проговорил Виктор. — Остановите машину, я выйду. — с небольшим напряжением повторила та, на что получила всё тот же сухой, до дыр заученный ответ.       И тогда отчаявшаяся Марина, увозимая с каждым километром всё дальше от гаражей, решила действовать по-своему. Та подвинулась за водительское сиденье так, что они с оперативником Хваном оказались на одной линии, затем вытянула руки и положила их на лицо мешавшему, зажав веки пальцами.       Машина завиляла. — Гражданка, немедленно уберите руки. — оперативник нервно среагировал, едва ли не упустив руль. — Остановите машину, я выйду! — теперь закричала Марина, не отступая. — Именем всего криминального отдела РСФСР приказываю немедленно прекратить! Мы же разобьёмся. — Остановишь, тогда не разобьёмся. — продолжала гнуть своё Марина, наблюдая через лобовое стекло, как крутит машину из стороны в сторону, а впереди, в метрах так в ста, ехала цистерна с молоком. — Остановите немедленно или мы врежемся.       До смерти перепуганный Виктор резко вдавил в пол тормоз, бобик встал и находящиеся в нём сотрудник прокуратуры и Марина по инерции подались вперёд, и если бы не пристёгнутый ремень, первый точно вылетел бы в окно.       Поняв, что бобик встал, Марина ловко выбралась из салона и припустилась в бега. — Гражданка, постойте! — вылезая из водительского места, до сих пор пребывающий в шоке Виктор прокричал вслед удаляющейся беглянки. — Вам, верно, показалось. Угомонитесь! — Нет, дорогой мой, — Марина круто повернулась к оперативнику и продолжила путь спиной вперёд, — мне не могло показаться. — Но с чего вы так решили? — мимо бобика с обескураженным Виктором проехала та самая цистерна, с которой минутой ранее они едва ли не столкнулись, а через секунду колхозная машина пронеслась и мимо Марины, вздымая вверх полы её платья. — Материнское сердце, оно никогда не обманывает. — сразу как договорила Марина снова бросилась убегать. — Марина, постойте! Это не по инструкции. — бежать за ней Виктор не стал, подумал, пускай бежит, положив локоть на открытую дверцу и с унынием наблюдая за взрослой бегущей женщиной, местами немного подхрамывающей, что видом своим напоминала ему лишь ребёнка.       Естественно, рапорт добрый Виктор Хван писать точно не станет отчасти из-за понимания, что произошло с Мариной несколько недель назад, однако скорее это самое понимание перекрывал страх перед начальством, а его начальство на сегодня — это Евгений Афанасьевич.

***

      Двигатель задымился. Евгений поднял голову с руля и посмотрел в зеркала. Со всех сторон виднелись большие царапины и вмятины, и если бы не исключительный случай, полковник выставил бы его, едва ли Евгений ступил бы на порог. Следователь выбрался из салона и со звоном в ушах побежал к откинутой чуть дальше, ближе к тротуару белой «Волге» с помятым боком со стороны водителя вследствие сильного столкновения двух автомобилей (как раз-таки милицейского бобика и той самой «Волги»). — А ну, сука, вылезай! — Евгений открыл дверцу и силой вытянул оттуда раненого беглеца, что не в силах был сделать и нескольких шагов, поэтому просто рухнул на перебитый гравий и распластался по нему. — Я ничего не сделал. — заплакал беглец, прикрывая окровавленное лицо дёргающимися ладонями. — Я никого не обижал.       Поведение обвиняемого разозлило Евгения и тот, нарушив правило о запрете применения силы, с лихвой надавал напуганному Сергею сперва в глаз, затем в нос. — Вставай! — приказным тоном скомандовал Евгений и, схватив того за шиворот, потянул вверх, чтобы поднять ненавистного душегуба. — Куда вы меня повезёте? На казнь? У вас на меня даже ничего нет! — вдруг дрожащий от страха, как осенний лист, зоотехник внезапно осмелел и неприятно осклалился, показывая окрасившиеся в красный жёлтые зубы. — Уж мы найдём на тебя управу, не сомневайся. — с огнём в глазах произнёс Евгений. — Как суд решит, так и поступим. — следователь открыл дверцу сиденье рядом с водительским и запихал туда зоотехника.       Следующим этапом должен был стать привоз Сергея, его допрос и, соответственно, заключение под стражу вплоть до решения суда (а приговор очевиден). По инструкции одним словом. Но Евгений так делать не хотел, ему этого не достаточно. Чтобы наконец отмыть грязь и многочисленные женские слёзы с души и наконец обрести успокоение, следователь хотел лично убедиться, что народ ему поверит. Достав рацию из чехла, что висел сзади на ремне, Боков заговорил: — Валера, зови людей к тому гаражу и сам туда приезжай. Покажем удава народу. — рация зашипела и Евгений быстро её убрал обратно, но тут же вытащил обратно, услышав громкие помехи и голос своего коллеги. — Вы где, Жень? Тут толпа и без меня уже собралась. Приезжайте, думаю, до темноты вы успеете. Отбой. — шипение прекратилось, и Евгений опустил рацию, устало проводя рукой по коротким волосам, но дело стоило довести до логического ума. — Товарищ следователь, — обратился к нему Сергей, — а давайте я вам покажу, куда трупы прятал, а вы меня отпустите? Ведь тел-то больше, чем три. Ведь я не первый год тут промышлял, пока вас сюда не занесло.       И без того взбесившийся Евгений напряг лицо и повернулся к зоотехнику, которого готов был просто разорвать в клочья прямо здесь.

***

      Добралась Марина до гаража, уже когда начинало темнеть. До этого она малость заплутала, свернула не на тот съезд, что привёл её к трассе, и пришлось возвращаться. Вся дорога заняла в общей сложности вместо пятнадцати-двадцати целых сорок минут или даже час. И по возвращении она увидела, помимо потушенного и, более того, открытого гаража, целую разъярённую толпу местных, ибо большинство из них Марина знала, если не поимённо, то хотя бы в лицо. А среди толпы стояла служебная милицейская машина. «Привезли». — подумала та и с колющим боком пошла туда.       Подойдя ближе, она также увидела человек шесть в штатском, отгоняющих возбуждённых местных от ворот, и совсем не заметила вышедшего в толпу Евгения, минутой ранее вынесшего пострадавшего мальчика Сашу из злосчастного гаража, вернее из его подвала. Марина подошла и встала напротив входа в гараж, давно позабыв о боли в ноге, бесстрастно посмотрела на улыбающегося убийцу её сына, что сидел в углу и громко смеялся (Марине даже показалось, что маньяк заметил её присутствие и посмеялся ей прямо в лицо), также недолгое внимание было обращено к вылезающему из подвала Валерию Козырева, который, как только выбрался, сразу заметил пришедшую. — Марина? — негромко сказал он, чувствуя, как потные кудрявые волосы прилипли ко лбу, тогда как Марине этот смех начал бить по нервам, и та, отыскав взглядом валяющуюся на земле монтировку, подняла её и устремилась к зоотехнику.       Поняв, что, собственно, Панова хочет сотворить, Валерий выпроводил единственного оставшегося в гараже сержанта, от скуки рассматривающего стены, увешанные полками с инструментами, и запер изнутри дверь.       Это услышал Евгений и, выкинув не докуренную сигарету, поспешил обратно на место преступления, отлично улавливая каждый болезненный вскрик робкой Марины, ещё когда-то во власти мужа-деспота боящейся и слова лишнего молвить, не то что подать какой-либо намёк на эмоцию, кроме как покорности и каменности, чтобы хотя бы казаться похожей на человека, а не на бесчувственную куклу, за ниточки которой так цинично много лет дёргал Олег Панов. Теперь же ниточки оборвались.       Марина кричала, рыдала, усиливая свои порывы с каждым ударом, ведь она наконец почувствовала себя живой, тогда как сгруппировавшийся Сергей, он же Фишер, продолжал истерически посмеиваться. — Валера! Валера, открой! — кричал Евгений, пытаясь открыть ворота, что так крепко держал Козырев. — Марина! — после недолгих усилий Евгений наконец сумел пробраться внутрь и первым делом остановил взбудораженную Марину, едва ли не устроившую самосуд, вырвав у той тем самым монтировку. — Марина! Валера, держи её. — Панова продолжала кричать, вырываться, следователи её сдерживали, Евгений обхватил за плечи и упал вместе с ней на пол, а Валерий — за буйные ноги. — Успокойся, Марина. — Давайте ему тоже голову отрубим и посмотрим... — сорванным голосом прокричала та, всё меньше и меньше сопротивляясь. — Я согласен с Мариной, — согласился Валерий, — нужно его здесь убить. — Валера, ты шо несёшь?! — вспыхнул Евгений, всё ещё держа Марину, тогда как Валерий её к тому моменту отпустил. — Ладно она, но ты-то... — Что я? Ты хоть видел, какая у него там пыточная? У него же все стены в этом подвале в крови. — настаивал Валерий. — Да мне и видеть не надо. Мы закон! Как суд решит, так и поступим.       Больше Валерий с претензиями не лез и поднялся с колен.       Снаружи послышались ещё большие недовольства, люди требовали выдать им маньяка и почти что прорывались через живую преграду в виде милиционеров. — Всем оставаться на своих местах! — скомандовал неторопливо выходящий из кошмарного гаража Валерий прямиком к толпе. — Процедура будет выполнена в соответствии с законом.       Немного посмотрев другу и по совместительству коллеге вслед, Евгений снова переключился на дрожащую и повторяющую имя своего сына Марину. — Мариночка, — следователь погладил бедную по голове и поцеловал туда же, — всё пройдёт. Давай встанем. Ты можешь встать? — Евгений поднялся и помог встать Марине, да только та упала немедленно ему в руки, издав предварительно тяжёлый вздох.       Не теряя ни минуты на раздумья, Евгений взял потерявшую сознание на руки, пока штатские под руки выводили ещё больше истекающего кровью Фишера на улицу. Краем уха он, следователь, слышал и как в ярости бунтуют люди, пытаясь достать Фишера, и как сопит Марина. Теперь судьба поганого убийцы из конезавода его нисколько не волновала, для него стояла новая задача — помочь Марине, которую доставит в ближайшую Одинцовскую поликлинику.

***

      В отличие от предыдущих ночей Марина никаких снов не видела, ни плохих, ни хороших, она просто была в отключении, а в себя пришла только к восьми часам, лежащей на операционном столе в холодном белом помещении со стойким запахом бинтов и лекарств. Мысли после пробуждения перемешались и не сразу удалось определить, что это за место. Протерев глаза, Марина заметила белокурую медсестру, сидящую за придвинутым к стене столом и что-то активно записывающую в карточку пациента. — Почему я лежу в больнице? — растерянно спросила Марина.       Медсестра в лёгком голубом платье в цветочек, которое со спины закрывал длинный больничный халат, оторвалась от записей и с улыбкой произнесла: — Теперь вам следует уделять больше времени себе и покою.       Марина, всё ещё ничего не понимая, выгнула бровь. — Почему я упала в обморок? — последовало уточнение. — Не пугайтесь, — заверила её медсестра, — такое случается у беременных вследствие анемии. — У беременных? — проморгавшись, переспросила Марина. — Идите отца обрадуйте, а то поди весь извёлся в коридоре, как привёз вас бесчувственную. — с присущей искренней радостью медсестра жестом указала на выход.       До сих пор приходя в себя, Марина положила ладонь на живот, безуспешно пытаясь что-то нащупать, и не сдержалась и счастливо расхохоталась, бормоча: — Неужели... Неужели...

***

      Погрузившись в мечтания о малыше, Марина почувствовала необычайную лёгкость, как будто её тело вдруг стало невесомым, а за спиной выросли крылья, а с губ не сходила радостная улыбка.       Сам же Евгений сидел на скамейке, отодвинутой вправо на несколько метров от кабинета, и в беспокойстве покачивался. Его нога в нервах задёргалась, а руки не отставали от макушки надолго — в привычной манере проходили по волосам, не зная, куда себя деть, пока их хозяин не увидел ту, кого так трепетно ожидал.       Переполненная счастьем Марина сделала рывок вперёд, но вовремя вспомнила, что себя стоит поберечь, и спокойно подошла к следователю.       Оба шли друг другу на встречу, ничего уже не помня, ничего более не видя вокруг и перед собой. Есть только он. Есть только она. Эти двое долго смотрели друг другу в глаза, обнимались, жарко целовались. Они это заслужили в награду за терпение. И сердца их трепетали в упоение, и ночь сменилась днём, все испытания пройдены — наступил долгожданный покой.