Дельфийский оракул

      «Познай самого себя!» — полководец Мин смотрит на эту надпись, выбитую на плите, и почесывает затылок. Не за этим он пришел сюда накануне великого сражения.       Ему бы познать своего врага, найти его слабые стороны и страхи, — все то, чего не смог он, Мин Юнги, познать за долгие годы безуспешного противостояния.       Сможет ли сказать ему Дельфийский оракул то, чего не сказал ни его опыт, ни тысячи оставленных на поле боя тел воинов? Сможет ли эта пифия дать ему рецепт верной победы над врагом, если с каждым разом, с каждой новой битвой полководец теряет остатки надежды докопаться до истины?       Его враг могуч и беспощаден: он всякий раз смотрит прямо в глаза и словно вытаскивает из нутра Юнги все более незнакомые чувства и все более неожиданные решения. Шесть раз сходился полководец Мин со своим врагом на поле боя, шесть раз он заносил над ним свой меч и шесть раз опускал его, так и не нанеся удара. Словно думал, что со смертью своего заклятого врага он потеряет в жизни что-то очень важное, без чего его путь станет бессмысленным.       Высокие колонны храма Аполлона золотятся в разливающемся по подножию Парнаса рассвете. Полководец не знает, какой сегодня день и даже какой идет месяц. Он шел сюда, кажется, годы, влекомый единственным стремлением: дойти и спросить, задать тот самый вопрос, который не давал ему покоя. Он просто надеется, что судьба привела его в нужный месяц и день, и врата храма распахнутся ему, позволят пройти по Священной дороге, впустят в священный адитум и дадут силы приблизиться к высокому золотому треножнику, увидеть пифию и задать ей вопрос.       В этот ранний час у храма уже толпятся люди — самые разные, богатые и бедные, здоровые и немощные. Здесь есть кибитки и шатры, здесь сверкают под рассветными лучами золотые чешуйчатые доспехи и посверкивают медяки, сжимаемые морщинистыми руками. Значит, полководец прибыл вовремя. Значит, есть шанс лицезреть пифию, пусть шанс и маленький, но есть.       Полководец Мин опускается устало на край каменного парапета одной из террас, обрамляющих форум. Сколько дней и ночей придется ждать, пока суровая охрана храма позволит ему войти? Юнги достает из кожаного мешка, пристегнутого к седлу коня, последний кусок лепешки, купленной вчера у хозяина придорожного постоялого двора. Немного размышляет, разламывает его, разделив на три части, кладет треть в рот, а остальные убирает назад в мешок. Он привык обходиться без пищи днями, но ничто так не разжигает аппетит, как вынужденное ожидание. — Пифия сегодня не примет тебя, воин, — раздается тонкий мальчишеский голос справа.       Полководец Мин оборачивается.       Рядом на парапете сидит парнишка лет двадцати с черными вихрами надо лбом и круглыми блестящими глазами. — Почему? — К Кастильскому источнику, в котором пифия омывает себя перед тем, как окурить благовониями и начать принимать посетителей, выполз огромный змей, и никто не решается убить его, — поясняет парень. —       Никто не решается.       Полководец, задрав голову, смотрит вверх — туда, где своими мастерски обтесанными каменными боками нависают над форумом колонны храма. — Уже два раза кидали клич, — продолжает парень. — Нет смельчаков.       Юнги окидывает взглядом площадь. Здесь нет воинов кроме него — простых воинов, не генералов, повелевающих из своих шатров начать или окончить сражение, а тех, кто привык не просто смотреть своим страхам в лицо, а чувствовать на коже брызги теплой крови в момент, когда эти страхи проигрывают верному беспощадному мечу. — Я могу убить змея, — говорит полководец.       Парень воодушевляется.       Его послали на поиски смельчака — понимает полководец. Кто-то увидел полководца со стен, окружающих храм, и понял, кто он. — Иди через форум мимо статуи быка к змеиной колонне, там встретят тебя стражники, — быстро произносит юноша. — Скажи, что ты пришел убить змея. Что тебя прислал Чонгук. Они пропустят. — Стражники сами не могут убить змея? — невесело смеется Юнги. — Им нельзя видеть пифию, — качает головой парень по имени Чонгук с таким видом, будто полководец спрашивает у него жутко очевидные вещи. — А мне? — Юнги прищуривается. — Мне можно? — Разве ты не пришел сюда увидеть пифию? — с хитрецой улыбается Чонгук. Поднимается с парапета и в два широких шага скрывает в толпе.       Полководец Мин вздыхает.       Наверное, змей большой, раз никто не хочет иметь с ним дело.       Юнги все равно.       Красные скалы могли быть еще краснее в рассветных лучах, если бы так густо не исчеркивали их тени ветвей растущих вокруг деревьев.       Полководец Мин поднимается по вырубленным в скале ступеням, ведущим к источнику, и видит змея. Змей огромный, его длинного тела в черно-золотых чешуйках хватает, чтобы заполнить тугими кольцами весь грот, вырубленный в скале.       Полководец смотрит на него своими раскосыми черными глазами, внимательными, с острым и опасным взглядом. Он не отводит взгляда, даже когда змей поднимает голову и издает предупреждающее шипение. Круглые глаза этого опасного существа блестят магией: это не просто змей, Юнги понимает это. Как понимает и то, что такими же глазами всякий раз смотрел на него его собственный страх, его собственный враг.       Змей поднимается медленно, угрожающе.       Полководец Мин знает, что у него есть всего лишь секунда до того, как его меч станет бесполезен.       Этой секунды ему хватает.       Острие меча сверкает в сумраке грота, и теплая кровь брызжет ему в лицо. Голова змея с глухим стуком падает на красные камни скалы. Черные блестящие глаза его мягко покидают последние капли магии. Юнги вытирает острие своего меча, отступает.       Позади него раздаются потрескивания сминаемых ногами в тяжелой обуви веток. — Уберите его, — приказывает кто-то из служителей храма, — пифия скоро будет здесь. Ни следа крови не должно остаться на камне грота.       Юнги наклоняется к воде источника, зачерпывает рукой и омывает лицо, избавляясь от следов змеиной смерти. Он смывает смерть со своего лица привычным жестом, он так привык к этому, что ему кажется, будто тем самым он смывает и воспоминания обо всех этих смертях со своего сердца. — По велению пифии, человек, которые убьет змея, может первым посетить оракула, — тихо сообщает полководцу знакомый голос. Полководец оборачивается: паренек с форума по имени Чонгук стоит тут же, позади. — Приведи себя в порядок, воин. Пифия будет ждать тебя до полудня. А сейчас уходи отсюда, никто не может видеть обнаженную пифию.       Юнги пожимает плечами.       Он не за тем шел к Дельфийскому храму всеми этими трудными дорогами. Ему важно задать вопрос, и он перекатывал его в мыслях и пробовал произносить на разные лады, вслух и про себя. Ему неинтересна пифия — ни обнаженная, ни облаченная в свои золотые одежды. Но почему-то слова Чонгука заставляют его сердце забиться чаще.       Солнце уже стоит высоко над форумом, а тень у сокровищницы афинян с торчащими настороженно осколками носов потопленных персидских кораблей съеживается до размеров тонкой ленты, когда тяжелые ворота распахиваются, выпуская из каменной прохлады храма служителя в длинном светлом одеянии. — Ты не привел жертвенного быка, воин, — служитель поднимает одну бровь, окидывая взглядом пустой стол для жертвоприношений. — Я принес в жертву огромного змея, — холодно говорит полководец Мин, глядя служителю прямо в глаза.       Писчие за мраморными столами, ведущие учет дарам и жертвоприношениям, замирают в недоумении. — Ты войдешь сейчас в храм, воин, — произносит служитель степенно, немного помолчав. — Преклони колени. Приближаться к пифии запрещено, касаться ее руками — тоже. Задай свой вопрос и смиренно жди ответа. Ты все понял, воин?       Юнги кивает.       Ворота храма распахиваются снова, изнутри доносится концентрированный аромат лавра. Полководец Мин вглядывается в темное нутро зала.       Служитель нетерпеливо переступает с ноги на ногу и кивает, приглашая войти.       В огромном зале сумрачно, и только отблеск факелов немного освещает стены, чуть подрагивая от слабых порывов сквозняка.       В центре зала на высокой треноге сидит пифия, укрытая златоткаными одеждами так, что ее лица не видно.       У входа к полководцу подходят еще двое служителей, протягивают ему чашу с водой и предлагают умыть лицо, опустив руки в воду. Затем еще двое обходят вокруг полководца, окуривая его дымом благовоний. Юнги закашливается: дым едкий и напоминает ему вонь от пожарищ на поле боя. — Ты принес с собой плату, воин? — спрашивает первый служитель и указывает рукой на высокий постамент, где уже лежат золотые украшения, свернутые в рулоны меха и кожаные мешки с монетами.       Юнги усмехается: — Моя плата — капли змеиной крови на камнях Кастальского источника, разве ее недостаточно?       Служитель растерянно оборачивается на сидящих поодаль у стены жрецов. Те молча кивают, принимая такой вариант платы. — Ты можешь задать свой вопрос, воин, — мрачно говорит служитель и делает шаг назад, пропуская воина.       Полководец Мин подходит к каменному порогу, отделяющему зал от святилища. Дальше ему нельзя идти.       Фигура пифии неподвижна и кажется мистическим видением, дрожащий свет факелов размывает ее очертания. Юнги чувствует, что сознание его теряется в этом дрожащем свете, отражающемся от золотых одежд предсказательницы. Виной тому, возможно, благовония, от которых накатывает приятная тошнота и странная истома. Колени дрожат, и полководцу приходится переступить с ноги на ногу, чтобы удержаться и не осесть на каменные плиты.       Золотая статуя Аполлона, обвитая золотым телом змея, из-за спины пифии смотрит пристально исподлобья, словно осуждающе.       Пифия чуть склоняет голову, и полководцу удается разглядеть ее черные внимательные глаза. — Задавай свой вопрос, воин, — раздается ее тонкий, мягкий, почти детский голос.       Юнги молчит.       Он много дней крутил свой вопрос в голове, но, оказавшись перед пифией в храме Аполлона, вдруг растерялся. Так ли важно знать ему ответ? Возможно, он и сам в глубине души его знает? Возможно, он просто боится услышать то, о чем догадывался и сам?       Пифия смотрит на него внимательно, не отводя взгляда. Легонько кивает, подбадривая. Со стороны сидящих у стены жрецов раздается сдержанный вздох неодобрения.       Юнги скользит взглядом по фигуре пифии, замечает кончики маленьких, почти детских пальцев, выглядывающих из-под длинных рукавов одеяния. Опускает взгляд ниже, рассматривает острые колени под золотой тканью, небольшие ступни в легких сандалиях. И чувствует странный жар, поднимающийся откуда-то снизу, царапающий голени, пробирающийся выше по ногам и расплескивающийся по всему телу, достигнув паха. — Я хочу знать свое будущее, — вдруг произносит он хрипло. И откашливается.       Пифия вздрагивает.       Потом кивает, сходит с треножника и скрывается в гроте с дымящимся благовониями источником. Лавровый венок на голове пифии подрагивает при каждом ее шаге. Юнги смотрит на ее прямую хрупкую спину, на то, как шевелятся при ходьбе складки ее одежды.       Пифия вдыхает пары источника, кладет в рот лавровый лист и оборачивается.       Жрецы замирают: сейчас должно прозвучать пророчество. — Ты…       Голос пифии становится звенящим, но каким-то надтреснутым. Она с трудом выговаривает слова, и многих из них Юнги не разбирает, но старается не пропустить ни звука, ни нотки. Ему нравится, как звучит этот голос, как льется он, чуть замедляясь на гласных, как перекатывается, спотыкаясь о зубы на согласных. Ему нравится. — Ты посмотришь в глаза своему будущему в месте своей последней битвы… — напевно провозглашает пифия. — Там, где в последний раз кровь врага омыла твое лицо. Среди камня и влаги при свете одной лишь Луны.       Жрецы принимаются записывать ее слова.       Юнги молчит. Стоит, опустив руки.       Пифия поднимает лицо и смотрит ему в глаза пристально. Ее взгляд не затуманен, он ясен и остер как клинок. — Оракул предсказывает тебе, воин, вернуться на поле боя и принять мужественно смерть, — провозглашает один из жрецов. — Твое будущее — пасть смертью героя.       Юнги не чувствует ног. Ему кажется, что ступни опаляет холодом каменных плит пола. Он все это время шел сюда, чтобы услышать, что неудачник?       Полководец Мин разворачивается и идет к выходу из храма, чувствуя спиной провожающий взгляд пифии.       Солнечный пыльный полдень встречает его залпом людских голосов на площади перед храмом.       Где происходило его последнее сражение? Есть ли смысл искать ту усеянную трупами поляну, чтобы закончить там свою жизнь?       Юнги зол на себя, на пифию, на всех этих жрецов с недовольными взорами… — Ты получил предсказание от оракула? — раздается позади мальчишеский голос.       Полководец трясет головой и садится на каменный парапет. Тень от статуи Аполлона скрывает его удрученное лицо.       Чонгук появляется перед ним, присаживается на корточки и задумчиво трет переносицу указательным пальцем. — Ты был так хорош сегодня утром, сражаясь с этим змеем. Ты не дал ему и шанса… Блестящее сражение!       Юнги поднимает голову и смотрит на пацана задумчиво.       Малец прав: его последний бой был сегодня, у Кастальского источника.       Солнце стоит в зените, и Дельфы, спускаясь по спине Парнаса, отражают его своими стенами из известнякового камня. Юнги задумчиво достает из мешка остатки лепешки. Ему нужно пополнить запасы воды. Пифия посмеялась над ним, и он готов отправиться в обратный путь. Суждено ему или нет, но он убьет своего врага, и рука его не дрогнет. Просто чтобы избавиться от этого вопроса, разъедающего мысли. — Ты найдешь воду, если пройдешь вдоль этой стены и проберешься через пролом в ней рядом с лесхой книдян, — сообщает Чонгук и улыбается. — Подожди сумерек, тогда тебя никто не остановит.       Юнги внимательно смотрит в глаза этого мальчишки, и ему вдруг кажется, что в них — тот же самый острый загадочный блеск, что он только что видел в глазах пифии. Полководец коротает время до сумерек, устроившись в тени агальмы фессалийцев. Нагретая солнцем пыль пахнет людскими надеждами и алчностью, перемешанными в единый острый аромат, заставляющий сердце биться в странном предвкушении. Мимо то и дело проходят посетители пифии, проводят жертвенных быков, в карманах паломников звенят монеты, бряцает оружие на их плечах.       Юнги чувствует себя опустошенным: ему некуда идти, он чувствует только жажду, которая не дает сну разморить его в духоте. И все-таки он засыпает: ему снятся черные глаза пифии и кончики ее маленьких пальцев, выглядывающие из-под золотой одежды.       Когда он открывает глаза, очертания Дельф в долине уже смазаны плотными сумерками. Остатки солнечного света мечутся среди теней, и полководцу чудится, что за каждым выступом прячутся недоброжелатели.       Он поднимается и идет вдоль стены к лесхе книдян, аккуратно обходит группу охранников, что-то живо обсуждающих, пробирается к пролому в стене. Пролом никто не охраняет: он спрятан за грудой камней, оставшихся от обрушенных чьей-то злой рукой резных колонн. Юнги, оглянувшись, пробирается в пролом и оказывается в лесу.       Он слышит, как где-то неподалеку журчит источник, и идет на звук. Площадка Кастальского источника, вымощенная плоскими кусками красной скалы, открывается перед ним неожиданно. Она пустует в этот час, и вода сбегает по камням мерно, освежая воздух вокруг, наполняя его влагой и спокойствием.       Полководец встает на колени и пробует воду на вкус: чуть сладковатая, ледяная и приятная. — Ты пришел, воин, — раздается позади него голос пифии.       Юнги оборачивается.       Пифия кажется привидением: она в простом белом одеянии, ее лицо открыто, оголены руки и подол одеяния едва доходит до колен. — Я вижу будущее. Наше, — произносит пифия тихо и легким движением сбрасывает свою накидку.       Полководец рывком глотает воздух.       Перед ним полностью обнаженный юноша. Поначалу Юнги даже кажется, что это тот же самый мальчишка, что подходил к нему на площади, но приглядывается и понимает — другой. У него хрупкое, но крепкое тело. Он приземист, но гибок как дева, его кожа светлее, она лишена загара, его вены просвечиваются на запястьях. — Наше — это твое и мое? — хрипло спрашивает полководец. — Наше, — слегка наклоняет голову пифия.       Юноша делает шаг вперед, потом еще один, и вот он уже вплотную стоит рядом с воином. Он поднимает руку и проводит кончиками пальцев по линии подбородка полководца. Под пальцами пифии кожа загорается, словно под лучами утреннего солнца. — Ты не предназначен убивать, полководец, — шепчет пифия, касаясь пальцами его щеки. Полководец хватает юношу за руку. Немного грубо, в попытке остановить.       Юноша улыбается одними глазами — те превращаются в узкие щелки, а сочные губы разъезжаются в сладкой улыбке.       Юнги чувствует опасность, внутренний голос подсказывает ему, что нужно бежать, что это поле боя ему не по силам.       Но пифия поднимает вторую руку и зарывается пальцами в волосы полководца на затылке. Рука юноши немного надавливает, так, что полководец склоняет голову. Он не может отвести взгляда от губ юноши, и пифия, словно перенимая себе его жар, большим пальцем стирает с его губ остатки влаги источника. А потом смачивает ими свою нижнюю губу.       Юнги чувствует влечение и не в силах ему сопротивляться. Он приникает губами к пальцу пифии, пробует на вкус влагу и чувствует легкий аромат лавра на этих полных губах, чувствует сладость и тепло. Кожа губ мягкая и горячая, такая, от которой не хочется отрываться, хочется продолжать чувствовать этот тепло.       По телу полководца поднимается от кончиков пальцев на ногах легкая дрожь нетерпения. Юноша улыбается и углубляет поцелуй, чуть раздвигая губы, и полководецЮнги падает в этот поцелуй, как в целительный источник. Он сжимает талию юноши и прижимает к себе его тело, ощущая твердую плоть там, где жар его собственного тела наиболее сильный и болезненный.       Пифия опускается на колени и раздвигает одежды полководца, обнажая его, выпуская возбуждение наружу. Юнги вздыхает и стискивает волосы юноши, сминая их пальцами, чуть царапая ногтями нежную кожу под волосами. — Ты не рожден для боя, полководец, — шепчет пифия и касается губами толстого ствола, вызывая этим еще большую дрожь. По лицу юноши скользят тени, и Юнги не может оторвать взгляда от того, как двигаются по стволу губы, растягиваясь. — Ты рожден для любви. Для моей любви, воин.       Юнги хмурится: во всем этом ему чудится что-то неправильное, какой-то подвох, его пальцы напрягаются, и он отталкивает лицо пифии от своих чресел и вздрагивает. — Ты лжешь мне, предсказатель, — бормочет он, пытаясь выровнять дыхание. — Ты используешь меня для своих утех и…       Он дергает тело пифии вверх и разворачивает его спиной к себе, собираясь оттолкнуть.       Юноша кидает на него быстрый взгляд, и во взгляде этом — улыбка. Он продолжает улыбаться, когда прижимается спиной к крепкому телу воина, запрокидывает голову на плечо полководца и прогибается, прижимая к его возбуждению свои крепкие ягодицы.       Юнги чувствует его тепло, чувствует, как раскрываются его ягодицы, впуская в себя горячий и плотный стержень.       Юноша изгибается и наклоняется, складываясь пополам так, что его ягодицы раскрываются перед полководцем, приглашая. Воина охватывает жар: он чувствовал такой же, когда был на поле боя, когда жажда победы влекла его через полки и скрежет сходящегося друг против друга оружия, когда он знал, что должен врубиться в эти ряды вражеских воинов и покорить того, кто стоит там, позади строя, кто повелевает ими.       Юноша оборачивается, его губы раскрываются в немом приглашении, и Юнги подается вперед, раздвигая своей плотью сжатое отверстие, причиняя боль. Тело пифии выгибается, с его губ срывается томный болезненный стон, он дергается конвульсивно, но полководец уже внутри: он не привык отступать, и продолжает погружаться, стискивая пальцами мягкую кожу юноши на его боках.       Воздух вокруг наполнен журчанием воды и шумом ветвей на ветру, и тут же в него вплетаются низкие стоны, и уже непонятно, чьи они — жертвы или палача.       Хрупкое тело пифии замирает, но через секунду юноша подается назад, насаживаясь на плоть полководца до самого основания. В глазах Юнги темнеет: ему самому больно и горячо, но он наслаждается этой болью до самой последней капли, собирая ее по крупицам и вколачивая в горячее юное тело, дрожащее под ним.       Юноша выгибается, нащупывает рукой собственное возбуждение и ласкает себя, выбивая из своего горла все более низкие и тягучие стоны.       Полководец подводит себя и свою жертву к самому острию наслаждения, вбивает в бьющееся на его члене тело остатки возбуждения и оглашает грот почти животным стоном удовлетворения, и где-то на самом краю сознания слышит, как в этот стон вплетаются свежие юные ноты.       Эти ноты звучат для него откровением, пророчеством, приговором.       Юнги отстраненно наблюдает за тем, как на золотящуюся в свете луны кожу пифии выплескиваются мутные белые капли, как замирают они, создавая ломаный рисунок, как перемешиваются с капельками пота.       Юноша вздыхает и отстраняется. Его взгляд мутнеет, как будто он вдохнул ядовитые пары источника в адитуме, он блуждает этим взглядом по лицу полководца и улыбается слабо, болезненно. По его бедрам стекают белесые струи вперемешку с кровью.       Полководца охватывает смутное чувство, замешанное на агрессии и сожалении, он сжимает и разжимает кулаки, его глаза слезятся — настолько больно смотреть пифии в глаза. — Ты солгал мне, оракул, — тихо произносит Юнги. — Мое предназначение — битва, моя судьба — убивать врага… Мне не место здесь, рядом с твоей похотью…       Пифия качает головой. — Тогда скажи, почему ты шесть раз заносил клинок над своим самым главным врагом и шесть раз не смог повергнуть его?       Полководец замирает.       Взгляд оракула проникает в самую его душу, вытаскивая оттуда потаенные мысли. — Твое предназначение — любовь, воин, — вздыхает пифия.       Взгляд юноши проясняется. Он отворачивается и делает шаг, ступая на первую ступень, ведущую к источнику.       Полководец наблюдает за тем, как маленькие ступни юноши облизывает прозрачная влага, как струи источника смывают с его тела следы наслаждения, как вспучивается мурашками его гладкая тонкая кожа, как под ней становятся выпуклыми синие вены.       Юноша поднимает с земли свое сброшенное одеяние и укутывается в него, легкая ткань тут же намокает, темнеет. Юнги провожает взглядом участки тела, скрывающееся под тканью, и чувствует сожаление.       Юноша-оракул красив как божество, понимание это для воина как озарение. Он не подобен тем статуям, которые украшают Дельфы, но он прекрасен особой, магической красотой, которая открывается только тогда, когда сознание освобождается от пут напряжения, становится легким и открытым красоте. — Как твое имя, пифия? Пойдем со мной, — вдруг произносит полководец, и тут же сам пугается своих слов. Прикосновение к пифии наказывают смертью, а смерть за похищение пифии будет мучительной.       Юноша поднимает на него свои блестящие глаза и не говорит ничего, тени от ветвей деревьев мечутся по его лицу и кажется, будто он то ли кивает, то ли смаргивает отрицательно. Юноша подходит к полководцу и оставляет на его губах легкий как касание теплого ветра поцелуй.       Делает шаг назад и уходит по тропинке туда, где белеет за деревьями городская стена.       И когда фигура его совсем уже скрывается за ветвями, Юнги слышит приглушенным чистым юношеским голосом: — Чимин. Мое имя — Чимин.       Полководец еще долго стоит, всматриваясь в очертания удаляющейся фигуры. Он чувствует, как его глаза режет от напряжения, как сонливость сковывает его тело, но знает, что должен покинуть это место, что Кастальский источник священен и неприкосновенен, что уже за одно омовение в нем можно нажить себе бед.       На то, чтобы выбраться из зарослей, у Юнги уходит все оставшееся до рассвета время. Он чувствует многотонную усталость, когда, наконец, выходит на острый склон, откуда все Дельфы видны как на ладони. Усаживается на жесткий дерн, прислоняется спиной к стволу дерева и засыпает.       Ему снятся черные глаза пифии, кончики пальцев, выглядывающие из-под золотых одеяний, снятся полные губы с блестящими на них каплями влаги, снится гибкое тело с росчерками мутных белесых капель.       Он просыпается, когда над Дельфами уже стоит полуденный зной. Вокруг — тишина, и Юнги нужно спешить, чтобы успеть пополнить запасы продовольствия до того, как он покинет город и отправится в свой долгий обратный путь.       У входа в форум его встречает вчерашний парнишка по имени Чонгук. — Я принес тебе дары от Храма Аполлона. Жрецы передают тебе их в знак признательности за избавление города от змея, — говорит парень и протягивает каменную табличку, на которой начертаны странные символы на местном наречии. — На пути из города остановишься у каменного колодца, что стоит на пересечении трех дорог. Там встретит тебя человек, которые одарит тебя. Покажи ему эту табличку и прими все, что он тебе даст, это принесет тебе счастье.       Полководец кивает в знак признательности. — Пифия — это… — решается он задать вопрос, глядя пристально в черные блестящие глаза парня. — Мы рождены от одного отца, — улыбается Чонгук. Затем просто уходит, кивнув на прощание. И полководец отправляется в путь, сунув каменную табличку в свой кожаный мешок.       Перед глазами — все еще хрупкое тело Чимина, у видений Юнги теперь есть имя. Перед глазами — его полные губы и росчерки мутной белесой влаги. И полководцу кажется, что все его поиски счастья были ради того, чтобы достигнуть дельфийских стен и уйти, оставив свою цель здесь, достигнув ее и утратив.       Дорога к колодцу занимает немного времени, и Юнги издалека видит человеческую фигуру, ожидающую его. И чем ближе он подходит, тем сильнее начинает биться его сердце. — Ты снова идешь на поиски своего счастья, воин? — раздается мягкий, почти детский голос. — Возьмешь меня с собой? — Что начертано на этой табличке? — задает вопрос Юнги, пытаясь справиться с волнением.       Чимин улыбается, качая головой. — Человеку, поразившему змея в Храме Аполлона, дозволена единственная просьба, которую жрецы обязаны выполнить. Так записано в свитках Храма, они не могут нарушить этот закон. На этой табличке начертано твое желание. — И чего же я прошу? — усмехается Юнги. — Просишь разрешения унести с собой найденное здесь счастье, — Чимин смеется и становится похож на озорного ребенка. — А в самом низу таблички — печать, что тебе это позволено.