Golden boy

      Вялотекущая, пространственная речь Фернандо, затянувшаяся довольно надолго и уже, в общем-то, потерявшая всякую единую мысль и превратившаяся в пустой треп ни о чем с примесью ненужных эмоций, выражаемых крепким испанским словцом, то и дело проскакивающим в монологе, прервалась лишь потому, что у голос Алонсо в какой-то момент надломился, и Фернандо пришлось приложиться к бокалу, что повлекло за собой недлинную, полуминутную паузу, во время которой все участники сегодняшнего вечера, кажется, заметно выдохнули, наслаждаясь ненадолго воцарившейся тишиной. Фернандо отставил бокал, откашлялся и скупо заключил: — Я недоволен ситуацией в корне, — после чего вопросительно посмотрел на своих собеседников, ожидая, что его поддержат, однако, внутренне наверняка подготовился к тому, что найдется кто-нибудь один, недовольный. Этот кто-нибудь всегда находился. Этим вечером участь всем недовольного участника дебатов принял на себя Физикелла. Он вообще часто в последнее время был недоволен тем, что говорил Фернандо, считая испанца напыщенным, чресчур требовательным индюком, который сам никогда никому на уступки не шел, но вечно дулся, когда ему в чем-то отказывали. — Это мы уже поняли, — насмешливо фыркнул Антонио, потягиваясь всем своим крепким длинным телом и ненароком задевая локтем сидящего рядом с ним Льюцци. — Нам-то что? Пока эти санкции распространяются только на тебя мы можем продолжать спокойно заниматься своим делом. Вот когда они решат перекрыть поток кислорода всем, тогда можно будет возмутиться. Более того, в этом случае я первым приму твою сторону и стану громче всех кричать, что управы на этих сволочей нет. — Именно твои крики и дойдут до федералов, и тогда закукарем уже мы все, только нас слушать никто не станет, — мрачно отозвался из своего угла Джанкарло. Он был сегодня поразительно немногословен. А может, поразительно немногословен оказался процент содержания алкоголя в Физике, который, вроде, выпил уже больше всех и приобрел несвойственную ему отстраненность и ледяную адекватность, хоть и выражал это меньшим количеством слов, чего раньше Витантонио за ним не замечал. — Федералы не копают под нас, потому что им до сих пор капают проценты, которые столь щедро обеспечил им… — на этом моменте Антонио осекся, так и не озвучив фамилию того, кто же обеспечил федералам проценты. Но этого и не требовалось — Джовинацци все поняли и так.       Алонсо тоже понял, и оттого заметно помрачнел, слегка ссутулившись в своем кресле. Прядь волос упала ему на лоб, но Фернандо не поспешил ее убрать. Он замолчал, задумался. — Я имел в виду, — поспешил оправдаться Антонио, — что федералы в любом случае не станут нас беспокоить, если, конечно, кто-то не напишет им прямой донос на нас, как когда-то написали на Льюиса, — при упоминании этого имени Алонсо скривился вновь, и даже Витантонио почувствовал, как где-то заныли старые шрамы, но он лишь сделал еще один глоток вина и приказал своему внутреннему голосу заткнуться. — У федералов ничего нет на нас, — сухо подвел черту Физикелла — он довольно быстро просек, что если и Антонио и дальше будет продолжать развивать свою мысль в той степи, в которую его так неожиданно — к неудовольствию всех присутсвующих — занесло, то Алонсо точно вспылит, а Джанкарло, уже давно работавшему с ним, не хотелось созерцать проявление особенно бурного испанского нрава. — Я об этом и говорил, — Антонио уцепился за спасительную соломинку. — Должно стрястись что-то действительно весомое, чтобы федералы проснулись и начали рыть носом землю под нами. — То есть ты считаешь, что отсутвие официального торгового контракта при продаже оружия за границу — это мелочи? — спокойно, даже как-то слишком — неестественно — спокойно поинтересовался Алонсо. — Тонио просто говорит о том, что федералам нет дела ни до нас, ни до наших контрактов. Фактически, все нужные бумаги у тебя уже подписаны. То, что ты не можешь договориться с властями и заключить официальный контракт для официальной торговли — это только твоя, — на последнем слове Льюцци, решившийся тоже вставить свои пять центов, осекся, но быстро поправился, — точнее, наша проблема. В любом случае, контракт у тебя есть, первая партия уже оплачена… — Еще нет, — сухо перебил его Фернандо. — Нет, но они обещают, что скоро это исправят.       Витантонио сделал неопределенный жест рукой в воздухе, приняв во внимание новую информацию, однако продолжил: — Контракт есть, деньги тоже скоро будут — это главное. Даже если власти официально отклонят твое предложение, можно же заключить сделку через кого-нибудь из нас. Все равно эта информация дальше узкого круга людей не уйдет, и в массы не просочится.       Фернандо кивнул, но непонятно, кому больше — своим мыслям или Льюцци, обвел взглядом всех сидящих с ним за столом, вспоминая довольно внушительный послужной список каждого, затем улыбнулся уже менее напряженно, и наконец, еще раз, утвердительно кивнул, и потянулся к своему бокалу.       В этот самый момент дверь паба, в котром они коротали вечер распахнулась так резко, что ударилась о стену, официант — худощавый, высокий белобрысый юноша вздрогнул и поспешил встретить возможных гостей. Джанкарло, Антонио, Фернандо и Витантонио одинаково напряженно уставились в сторону возможного нарушителя спокойствия, одако из-за спины мальчишки-официанта ничего толком они не смогли увидеть. — Прошу прощения, но наше заведение временно закрыто для общего посещения. Господа вот за тем столом, — неловкий взмах рукой в сторону Фернандо и комапании, — сняли наше заведение на весь вечер и просили их не беспокоить. — Джанкарло! — громкий раскатистый голос, позвавший Физику, успокоил всех присутвующих.       Нерасторопного официанта нетактично подвинули, и Карлос Сайнс-младший, недовольно зыркнув в его сторону, протопал к столу, увлекая за собой незнакомого и совсем молоденького парнишку. — Вечер, — Карлос подтащил два стула из-за соседнего стола и довольно плюхнулся в него, кивком головы указав своему спутнику садиться рядом. — Опаздываешь, — Фернандо недовольно покачал головой — он не любил непунктуальность, а уж со своих людей спрашивал по всей строгости. — Возникли трудности, — Сайнс пожал плечами, стойко выдержав прямой строгий взгляд Астурийского Принца, и посмотрел на сидящего рядом с ним юношу. — Это Ландо Норрис. Я обещал привести своего человека. — Англичанин, — Физикелла неодобрительно прицокнул языком. — Могут возникнуть проблемы. — Верю ему, как себе, — Карлос посмотрел на Ландо и одобрительно улыбнулся. — Итак, что же привело тебя в криминал? — Ландо поймал на себе заинтересованные взгляды четырех пар глаз и, вздохнув, впервые за вечер заговорил.       Судьба Ландо Норриса складывалась не так удачно, как у большинства присутствующих здесь. Семья его связей с криминалом не имела и жила довольно бедно, что побудило Ландо поставить перед собой цель — во что бы то ни стало выбраться из голода и бедности и занять более престижное место в пищевой цепочке. Других вариантов, кроме как подворовывать по мелочи на рынках да шарить по чужим карманам в транспорте, на горизонте не предвиделось, но Ландо быстро поднаторел в искусстве мелкого карманничества.       Все бы так и тянулось, если бы однажды он не стянул пузатый кошелек у какого-то большого дяди, и его не поймали за руку прямо на месте преступления. Ландо быстро упаковали в машину и увезли к серьезным людям, которые, как ни странно, не пустили пулю ему в лоб, а предложили работу. Отныне Ландо переквалифицировался в более престижного вора — рэкетира, который начинал с крышевания мелких точек, на которые у серьезных дядь не было желания тратить свое драгоценное время.       Постепенно Ландо дорос до типичной шестерки, но тогда вся верхушка внезапно посыпалась, и, прикрываясь все еще страшными именами, которых на деле уже и не существовало, Ландо продолжил крышевать всякую мелочь, которая хоть неохотно, но тащила денежки. А потом его случайно подобрал Карлос, уже плотно ходивший под Астурийским Принцом и случайно услышавший, какими призраками оперы Норрис пугает людей. Теперь Ландо ходил уже его личной шестеркой.       Сейчас же, когда на мелочи размениваться казалось уже не престижно, тем более, что Ландо понял, что Карлос — фигура чуть более серьезная и опасная, чем он из себя строит, пришло время Норрису лично явиться под строгие очи Астурийского Принца. Фернандо, впрочем, на его счет оказался настроен несколько скептично.       Слишком милая мордашка Ландо не создавала впечатления, что такого человека можно бояться. То ли дело Карлос — в костюме с иголочки и кобурой — сразу видно, что велик риск получить либо пулю в лоб, если что-то пойдет не так, либо уехать в один конец в багажнике внедорожника. Одно неверное слово — лес — могила — и вечное молчание. Так что скептизм Алонсо был вполне оправдан и даже молча поддержался Физикой и Льюицци. Только Антонио колебался, не решаясь делать скоропалительные выводы. Карлос же только засмеялся на сомнения Фернандо и покосился на Ландо, состроившим самое богобоязненное и милое выражение лица. — На первый взгляд мой внешний вид всегда обманчив, — и что-то в таком одновременно наивном и недобром взгляде убедило Фернандо махнуть рукой и дать Ландо шанс попробовать. Карлос усмехнулся — в том, что ангельские кудряшки и милое личико его протеже убедят любого, он не сомневался. А не убедят — так у Ландо волына за пазухой всегда при нем.       Сначала Ландо катался исключительно с Карлосом, заменив молчаливого Серхио — тот уже месяц не покидал резиденцию Астурийского Принца и даже по поместью передвигался исключительно с костылем — давал о себе знать привет от Льюиса, которому не очень понравилось, что втихую пытаются крышануть сетку его ресторанов, и разговор слегка пошел не по плану. Ну, или Хэмилтону привычно было разговаривать с опоннентом, исключительно прострелив ему колено. Кто их разберет — этих британцев, не так ли?       Постепенно Ландо освоил коммуникацию и с другими членами мафии, паралелльно укрепляя связь персонально с членом Карлоса. Ну кто бы выдержал, чтоб не засадить до самого горла, когда такие глазенки пьяненько смотрят снизу вверх, а чужие руки тянутся к ширинке раньше, чем их хозяину было дано добро. Карлос никогда не говорил «нет», одновременно не соглашался ни на что, просто смотрел — покровительственно-насмешливо — словно подначивая Ландо переступить черту невозврата, желал узнать, как далеко тот сможет зайти, если его не остановить. И Ландо решил идти до конца.       В их первый раз он сделал все сам — расстегнул чужой ремень, бухнувшись на колени, взял в рот, лишь постреливая глазками в сторону Карлоса, на губах которого блуждала довольная полуусмешка. Не встретив ни преград, ни поощрений в своем непростом деле, Норрис разделся, откровенно предлагая себя; стройное, гибкое тело магнитело взгляд темных глаз, и Карлос не выдержал — навалился, прижал, распластав под собой, сжимал, кусался, оставляя следы от зубов и от цепких пальцев, преследуя больное, физическое удовольствие, не задумываясь, как может сказаться его звериный напор на его любовнике-жертве. Норрис принял игру.       Извращенное удовольствие, растянутое в пространстве и времени, протянулось между ними связующим кожаным шнурком, стискивающим душу до хрипов, криков и кровоподтеков. За миловидной внешностью скрывались черные мазохисткие желания, и Карлос, играя и посмеиваясь, с готовностью их удовлетворял. Ландо всегда приходил первым. Не спрашивал — только отдавал, отдавался и наслаждался этой игрой, разделенной на двоих, принимая все, что бы ему не дали, будь то секс на грани изнасилования, разбитые в кровь губы или жалящие поцелуи. Он таял от горячих ладоней на своем торсе, от хлестких, грубых слов, слетавших с чужого языка, плавился от кусающих ударов плети и от быстрых толчков горячего члена внутри, каждый раз словно разрывающиго его на части. Агония боли от их запретных отношений согревала, наказывала, исцеляла.       И не только Ландо ловил кайф от этой нездоровой игры — Карлос был заинтересован в ней едва ли не более, чем он сам — ловить мимолетный взмах чужих ресниц, выпивать с губ едва срывавшиеся полустоны вперемешку с глухими хрипами, концентрировать власть в собственных руках — сначала только над Ландо, потом — над окружающими. Со временем Карлос научился читать Ландо без слов — по взглядам, жестам — наклону или повороту головы — даже кривой, сдерживаемой усмешки было достаточно, чтобы понять, что будет делать этот маленький британский мальчик. Их работа превратилась в единое, слетанное, отлаженное до последнего движения действие, пока однажды, вопреки уже устоявшемуся алгоритму, Карлос не решил полезть в одиночку в самое пекло, без маячещего за его спиной Ландо и — что совсем было верхом глупости — даже без бронижилета.       Кладбищенская земля приняла пафосный черный гроб в свою раззявленую влажную пасть обыденно и тихо — никто не рыдал над покойником, не бросали, украдкой вытирая слезы, горстки земли, провожая в последний путь. Все прошло тихо, быстро, а оттого, как-то по-особенному жестоко хлестнула Ландо суровая реальность холодком, стальной иглой прошив его вдоль позвоночника — так искусно и хладнокровно, как даже Карлосу не удавалось, когда он брал в руки плеть. Ландо получил, что хотел, авторитет, деньги, Астурийский Принц взял его под свое крыло и похороны почти стали отправной точкой в новом витке карьеры Норриса — он смог забраться еще на ступень выше. Но эдакий жест неозвученного карьеризма был до того безобразным и скользким, что Норрис не удержался — что-то человеческое, тоскливое сжало ледяной рукой его внутренности — они забрали то, что принадлежало ему безраздельно — и он пообещал отомстить.       Глядя на Фернандо, который теперь только ждал момента, чтобы отдать команду «Фас!» своей новой, тщательно взрощенной овчарке, Ландо последний раз обернулся на безликую могилку: — Я научился притворяться, как хороший мальчик.