Железная леди

      Я… кхм… Знаешь, мне до сих пор тяжело говорите искренне. О, конечно, я могу произнести чувственную речь томным шипящим шепотом, могу превозносить до небес и восхвалять твою неземную красоту всю ночь напролет. Ты знаешь, на что я способен, не так ли? Ха! Да. Я могу это сделать для тебя — и с большим удовольствием. Но… не сейчас. Не в этот день. В этот день я хочу сказать тебе… нечто иное. Нечто важное. Нечто, о чем давно уже надо было сказать, а я все не решался.       Д-да, твой дражайший плут все еще может быть не уверен в себе, ха-ха.       Я же не ты, дорогая.       С первой встречи твоя уверенность вышибла излишки воздуха из моей груди и скрутила мой позвоночник в бараний рог. Как-то ты сказала, что не любишь об этом вспоминать. Ну как сказала — пробурчала, залившись очаровательным румянцем. О-о-о, мой милый птенчик с розовыми щечками, цк! Обожаю видеть тебя такой! Не надо смущаться, моя радость, и не стоит принимать тот инцидент так близко к сердцу. Оглядываясь назад, я понимаю, что, пожалуй, это был первый из бесконечной вереницы курьезов, заставивших мою голову пойти кругом… Что-то слишком много каламбуров. Прости, малыш, но ты так ловко выбила почву из-под моих ног! Буквально одной левой уложила меня на лопатки! Происходящее было, как в тумане!..       Ладно, ладно, ладно, все. Не сверкай глазами. Это, знаешь ли, сильно отвлекает. А мне еще многое хочется тебе сказать.       Как первая нота задает тон всему произведению, так наша первая встреча задала тон всему нашему приключению. Знаешь, вначале ты меня о-о-очень забавляла. Такая молчаливая, такая суровая, с этим непроницаемым лицом… сбрызнутым милейшими веснушками. И этим острым чуть вздернутым носиком и острыми глазками, так и стрелявшими в мою сторону ледяными взглядами, точно морозными стрелами. «Пф, — думал я. — Очередная хорошенькая наемница, строящая из себя прожженную недотрогу. Ничего, крошка, несколько приятных бесед под звездами, и ты будешь моя с потрохами».       Это не должно было быть чем-то серьезным. Это еще не был тот «простой, красивый план», даже не его набросок. Опьяненный свободой и новообретенной силой, я казался себе непобедимым. Мне хотелось поставить тебя на место… к-ка-аким бы оно ни было и где бы ни находилось относительно меня. Мне казалось, ты, взвалив на себя непосильную ношу в виде нашей пестрой компании, быстро сломаешься. Я предвкушал настоящее веселье всем своим гнилым черным нутром… Но сломались только мои ожидания, причем с оглушительным треском.       Твои мышцы — сталь, твои нервы — камень. Ты, длинноногая, обвитая жилами, как дерево лианами, шла сквозь опасности, как наточенная пила сквозь дерево, откидывая криво обрезанную светлую челку за острое ухо и щуря на солнце светло-голубой глаз. Ты шла стремительно, широкими шагами — успевай догонять! — и сносила любого, кто вставал на твоем пути, будь то мелкие жалкие гноллы или громадный клыкастый хобгоблин. Ты шла, никогда не останавливалась. И пускай ты редко оглядывалась, ты не забывала про нас. Мы никогда не жили впроголодь, мы никогда не засыпали без треска разожженного костра. Мы рычали друг на друга — ты нас успокаивала, мы бросались друг на друга — ты растаскивала нас по углам. Когда мы что-то просили, ты не отказывала — ни разу! Ты вытирала пот со лба жилистой рукой, щурила один глаз, расправляла острые плечи и спрашивала: «Что делать-то надо?..»       Это было… впечатляюще. Кхм. Весьма. Весьма. Мои первые представления посыпались, как карточный домик… и не только относительно тебя. Голодная жизнь в городе подле хозяина, как быстро выяснилось, совсем не то же самое, что голодная жизнь в огромном переменчивом мире. Добычу тебе не приносят, ее приходится добывать. И в этом я несколько… оплошал. Ну, ты помнишь, не так ли? До сих пор не понимаю, почему ты позволила себя укусить. Ну то есть… Да, ты уже говорила мне. Азарт, интерес… сочувствие, в каком-то роде… Да-да. Мы часто обсуждали это. Но это лишь поводы. Какова причина? Истинная причина? Можешь ли ты сказать? Сейчас? А тогда?       Неважно. Это был дар. Великий дар. Твой дар.       Твой вкус… о-о-о, моя дорогая. Бессмысленно даже пытаться передать это здесь, на этом глупом сухом куске бумаги. Искать сравнения с твоей кровью, все равно что искать сравнения с самой тобой — это просто невозможно!       Ты уникальна. Ты это… ты. И в тот момент я ощутил это как никогда полно.       Ощутил, но не осознал. Для этого мне пришлось еще немного побегать, цепляясь за твой острый локоток. Мне показалось… прости, если ошибаюсь… что именно после того укуса ты стала более… приветлива ко мне. Моя злобная маленькая воительница, ух!.. Ты постоянно таскала меня с собой, ты обращалась ко мне по любому поводу — ты разрешила мне открыть тот амбар! ХА! Это было прекрасно, моя дорогая! А как ловко ты обрезала тех двоих, ха-ха-ха! О-о-ох-х, никогда не выйдет из памяти… Мерзкое было зрелище, хе-хе. Так о чем это… Ах! Твоя доброта, точно!       Ведь ты была ко мне добра. Искренне. Причем, не только в те первые месяцы. Я этого не понимал. Я был слеп. Я был глуп. Я был подлым, исходящим от страха эгоистом, трясущимся при виде любой вещи, напоминавшей о темном замке, псарне и Казадоре (бедный охотник-гурец, он однозначно не заслужил того резкого хука, каким ты отправила его к праотцам… Ну. Зато быстро). Разумеется, я уже раздумывал, как выжать из твоего внезапно возникшего доверия побольше выгоды. Как обольстить тебя, как опутать, как привязать, как пустить цепкие корни в твое гордое железное сердечко, чтобы ты никуда от меня не делась. Чтобы ты всегда была рядом, а я — всегда был в безопасности.       Как в ту первую ночь, в твоих объятиях. О, нет, я не про сам секс. Тогда я еще был… кхм… ну, ты знаешь… слишком поглощен — самим собой, своими мыслями, своим прошлым… Признаюсь, я едва осознавал, что происходило тогда. Кажется, я в шутку закинул руки тебе на шею, а ты возьми меня и подними. Кажется, ты подставила для меня горло, и я долго пил из тебя, прежде чем вернуть услугу уже совершенно иным способом. Кажется… все как в тумане. Я плохо помню ту ночь…       Но я хорошо помню раннее утро. Я проснулся в холодном поту — снова чертов лес, чертов шепот, чертов Казадор — весь содрогаясь от страха. Как же я ненавидел себя в тот миг — как и сейчас ненавижу, ты знаешь? Быть слабым, бессильным, беспомощным… Ненавижу. Ненавижу! Я был еще на границе меж сном и явью, я все еще не до конца избавился от кошмара — и тут твоя рука коснулась моего живота. Мы лежали, как две ложки, твоя грудь прижималась к моей спине. Ты, вероятно, была в полудреме и все-таки почувствовала — каким образом?! — что со мной что-то не так. Ты приобняла меня, положила руку на мой бок, а ладонь — на мой живот. Ты не давила, не прижимала. Ты просто… погладила меня. Мою кожу. Легко-легко, чуть касаясь. Едва ли это длилось дольше пары минут, но… э-это тепло, эта мягкость, эта… нежность… В твоем прикосновении было столько спокойствия, что успокоился и я. Даже смог подремать еще какое-то время.       Ты вряд ли помнишь это. Но я помню. И рассказываю теперь.       Если наша первая встреча разбередила мой азарт, первый укус — мою хитрость, то это прикосновение, тоже первое, одно из многих «первых»… начало подтачивать решимость. Ты как-то сказала, что я не такой уж плохой человек. Никогда им не был. Ты сказала это не вовремя, и я посмеялся над тобой. Теперь же… боги, неужели ты была права? Неужели у меня тогда зашевелилась совесть? Меня раздражал каждый твой поступок, каждая твоя героическая выходка, подставлявшая нас — меня! — под удар. Но сколько в этом раздражении было от страха, что мне причинят вред, а сколько от стыда за себя — за то, что мне бы не хватило сил поступить так, как ты поступила? Каков процент дерьма приходится на процент чего-то светлого? Может, ты расскажешь мне когда-нибудь?       Чем дальше в лес, тем ближе к замку Зарров — и тем темнее тучи, сгущавшиеся надо мной и моим прекрасным, милым планом. Долгий путь спаивал нас всех — и закалял тебя. Ты загорела, твои мышцы, и без того крепкие, теперь стали точно тонкие твердые ленты, плоские стальные веревки, плотно обвивающие твои кости. Ты перестала подстригать свои золотистые волосы и начала заплетать их в тугую косу. Твой острый носик заострился еще больше, твои яркие голубые глаза засверкали ярче. Твой кулак стал тверже, твои рефлексы отточились до ужаса. Тебя и раньше надо было остерегаться, а теперь и вовсе — страшиться любого косого взгляда. Ты стала как будто бы еще неприступней…       …но в тоже время мягче, немного более… открытой, должно быть. Тяжело прожить несколько месяцев в одном лагере и не начать доверять друг другу. Помню, ты призналась, почему всегда держишь меня слева в бою: «Я плохо вижу на один глаз». Помню, ты сказала, что тебе все еще тяжеловато дышать полной грудью: «В юности сломала ребро, пробило легкое. Еле оправилась». Помню, я как-то пошутил, что из меня выйдет плохой муж, потому что «я не смогу подарить тебе детей». Ты посмотрела на меня, как гитьянки на грязного исстика, и пробурчала: «Никаких детей!» Оказалось, тебя пугает не столько ребенок, сколько сам факт беременности. Воспитывать и гулить — сколько угодно, выносить и выкормить — ни за что. Я, знаешь, ли запомнил это, милочка, о-о-очень хорошо…       Когда мы нашли мед, я узнал, что ты страшная сластена. После недели сна с тобой бок о бок — что ты плохо спишь по ночам, часто просто лежишь, прикрыв веки (и дело даже не в проклятых личинках). Ты мало говоришь, ты много делаешь. Ты бесстрашно лезешь на самые темные тропы и уверенно разговариваешь с теми, от кого любой другой сбежал бы, сверкая пятками. Моя железная леди. Дама с адамантиновым стержнем внутри — и это не пошлая метафора!       Было ли это началом осознанной влюбленности? Ну-у… М-м-м… Хм-м… Если подумать…       Да. Однозначно.       А концом этого начала стал наш визит к той мерзкой дроурской дряни. Пф. Для тебя это, должно быть, было странно. Для любого было бы. Я уже пытался тебе объяснить и вроде бы смог это сделать более-менее доходчиво, но все же повторюсь — это было дело привычки. Даже сопротивляясь я как бы… ждал, что ты заставишь меня, как собака ждет команды хозяина. В этом было даже немного от своеобразного предвкушения. Извращенного, болезненного — но понятного, уже привычного. Сейчас меня снова унизят, растопчут, согнут, и я поползу обратно в логово, зализывать раны и исходить желчью, сверкая глазами на каждого, кто подойдет. Потом вся та катавасия, что я тебе рассказывал: пропускаем сквозь себя, прячем поглубже и храним до востребования — то есть до ожидаемой сладкой мести.       Ты помнишь, как все вышло на деле, правда? Теперь мне куда понятнее, почему ты поступила так. Откровенно говоря, было вполне ожидаемо, что ты так поступишь. Просто мне было тяжело поверить.       Эта твоя откровенность, эти твои объятия были более личными, более интимными, чем сопряжение двух тугих скользких тел. Мы стали хранителями одной тайны, одного момента, мига, когда между нами не осталось секретов. Это было начало конца влюбленности… и начало начал чего-то большего. Нашего с тобой мирка, недоступного для посторонних.       В ту ночь, когда я больше не боялся, что ты попросишь меня заползти на тебя… или сама заберешься на меня… когда я понял, что мое «нет» будет услышано и понятно правильно, когда мы лежали, снова как две ложки, как тогда в лесу, в первый раз, мне опять приснился кошмар. Снова Казадор, снова его пять догматов, снова это свистящее «мой». Снова я пячусь и трясусь, как пугливый глупый крольчонок… однако теперь я не один. Ты была со мной. Я чувствовал это даже во сне. Ты была высокая, как башня, и словно бы слепленная из света. Твои руки сомкнулись на моих плечах, подбородок лег на макушку. «Уходи, Каз, — буркнула ты в своей очаровательно-небрежной манере. — По-хорошему, правда». Казадор скалился, Казадор шипел, Казадор тянулся ко мне острыми когтями — и не мог достать. Обжигался о свет, прорезал когтями воздух. Я был в безопасности.       Ты наутро спросила: «Чего такое?» Я, помнится, только улыбнулся. Теперь ты знаешь «чего».       Откровенно говоря, я поражен твоей храбростью, ха! Хотя здесь, должно быть, больше от неосмотрительности. Как ты умудрилась взять меня на поруки? Я и сейчас-то не образец добродетели, а тогда был просто невыносим! Как ты терпела меня все эти месяцы? Как умудрялась выслушивать мои гениальные планы, не закатывая глаза и не прыская то и дело в кулак? Что у меня было тогда? Только самоуверенность и амбиции. Мы убили главарей гоблинов, мы победили одного из избранного Трех богов, мы обхитрили самого дьявола… Ну как мы. Ты. Но я же был рядом! Я прикрывал тебе спину, я охранял тебя, был твоим защитником! Мне причитается часть твоего успеха, твоей удачи. У тебя все получается легко, почти играючи, получится и у меня!..       Слепой дурак. Полностью поглощенный собой и не замечающий — или намеренно игнорирующий — твои темные круги под глазами. Легко, дражайший Астарион, не спать всю ночь, храня тебя от кошмаров. Легко, милый Астарион, отдавать тебе кровь чуть ли не до последней капли. Легко, любимый Астарион, выносить любой твой каприз со стоической миной — и потом вымещать накопившуюся ярость в бою, доводя себя до полного изнеможения. Ты мучилась мигренью, лежа у меня коленях, а я витал в облаках, представляя, как мы с тобой вознесемся. Станем выше, чем смерть, выше, чем страх. Выше, чем кто-либо или что-либо во всем мире.       Я думал, ты тоже этого хочешь. Как можно было не хотеть? Абсурд!..       Прости, дорогая. Я был нежданным гостем в твоем мире и еще плохо понимал, как тут все устроено. Я привык бояться. Я привык чувствовать свою никчемность, утопать в ней, упиваться ею. Я не понимал, как можно просто… жить. Не оглядываясь через плечо, не страшась кинжала в спину. У меня не было твоей житейской беспечности. Той самой, нормальной, здравой беспечности, благодаря которой простые люди наслаждаются этой жестокой и прекрасной жизнью. Для меня это было в новинку. Это было… честно говоря, это было еще более пугающе, чем постоянный страх!       Поэтому я изучал твой мир осторожно, по шагу — в то время как ты уже исходила мой вдоль и поперек. Когда ритуал, где ритуал, что для него нужно — ты разузнала и рассчитала все, попутно вынюхивая по городу серийного маньяка, изничтожая культистов всех темных культов, что попадались тебе на глаза, перегавкиваясь с богами и разбираясь со всей остальной нашей братией. Наша смелая неутомимая мамочка, хе-хе!.. Э-э-эх, впрочем… Весьма утомимая. Помню, как Гейл однажды ткнул меня в это носом: «Советую сегодня свою неутолимую жажду кровяных телец утолить где-нибудь в другом месте. В противном случае обращу тебя в парнокопытное из рода баранов, загоню в хлев на улице и так оставлю на пару дней. Без травы». Я сказал, что ты за это его, скорее всего, убьешь. А он ответил: «Умру с честью — так как выполнил свой долг. В отличие от некоторых».       Я страшно разозлился — во многом потому, что мне стало страшно стыдно.       Тогда у меня получилось заглушить совесть. Я сказал себе, что скоро ты будешь свободна от всех забот — вместе со мной. Скоро сама Абсолют будет нам нипочем. Мы будем велики и высоки, как боги. Меня слегка раздражало даже, что ты словно бы оттягиваешь наш поход в замок Зарров. Ты словно… выжидала?.. остерегалась?.. боялась?.. Я-я всегда стеснялся спросить — что это было? Почему, мой свет? Это было предчувствие или?..       Словом, что бы это ни было, ты как всегда угадала. Под мрачными арками старого доброго дома вся моя бравада улетучилась, как дым. Стены давили на меня, полы разъезжались предо мной. Каждая комната: толика ностальгической радости на гору беспросветного ужаса. В голове роились мысли — одна противней другой. «Бежать», «о, нет», «не получится», «что я здесь делаю», «нужно уходить!», «мы проиграем», «он найдет нас», «он…» Я тряс головой и гнал их прочь, я шел, не оглядываясь, вспоминал тебя, вскидывал подбородок, откидывал кудри со лба и щурил один глаз на тусклый свет в ледяных залах.       Не помогало. Только одно успокаивало — скоро все это кончится. Должно. Обязано! Не повторится того года в беспросветном голодном мраке. Не повторится больше тех пыток, тех унижений, той боли!.. Не повторится больше ничего из того, что я пережил. Мне не вернуть эти двести лет. Мне не вернуть самого себя целиком, но я могу целиком избавиться от когтей страха. Всего-то и надо: Казадор, милые братья и сестры, Вознесение. Я буду счастлив. Мы будем счастливы. Я оглядывался на тебя и повторял это, повторял, повторял, повторял.       К черту Себастьяна! К черту детей гурцев! К черту тонкий голосок в голове, говорящий, что это гнусь, мерзость, сделка с нечистым!.. Подумаешь, у Леона была дочь, и он был готов на все, чтобы уберечь ее! Подумаешь, Далирия была ко мне добра и иногда даже успокаивала после особенно долгих пыток! Подумаешь, что единственной причиной всего этого ада был он. Казадор. Только он был виновником, только он заслужил настоящих дьявольских мук!..       Все это ради тебя. Все это ради нас. Ради свободы. Истинной, полной свободы. Мы будем в безопасности.       «Нет, — сказала ты. — Астарион, так нельзя».       Что? Боги, милая, очнись! Это единственный способ!..       «Да, сейчас тебе может так казаться. Что все это — единственное, что даст тебе безопасность и свободу. К тому же, дарует силу, власть… Это все, — ты покрутила ладонь и поморщилась, словно подбирая слова, — манит, обещая долгожданное спокойствие. Мир, в котором больше не придется скрываться, и солнце, от которого больше не нужно прятаться».       Какая прозорливость. Именно! Это будет наш мир. Беззаветно принадлежащий нам. Только помоги мне! Прошу тебя, помоги!       «Я помогу, — ты смотрела мне в глаза своими — один слегка мутный, но блестящий, как натертое старое стекло, другой — острый, пронзающий насквозь словно острый кинжал, — если ты действительно этого хочешь. Мне все равно на тех, кого убьет твое вознесение. Единственное, чего я боюсь — потерять тебя. Настоящего тебя».       Глупость! С чего ты взяла, что это случится?       «Потому что это сделка с дьяволом, продажа души, — объяснила ты, как всегда спокойно, как всегда веско, как самое очевидное. — Совершив ритуал, ты станешь рабом. Баатора, Мефистофеля… своего нового я. Да, ты обретешь силы, чтобы сотворить все, что тебе захочется, но притом перестанешь быть собой. Мера за меру».       Это достойная мера! Достойная цена! Кровавый психопат и кучка безмозглых отродий за вечность истинного блаженства! Что думаешь, милая?..       «Что ты — в самом деле — находишься в одном шаге от обещанного блаженства, — кивнула ты, слегка помедлив, точно обдумывая что-то, — но, как только ты сделаешь этот шаг, вернуться назад уже не сможешь. Тебе не позволят. Не позволит. Ты сам. Ты будешь ослеплен — прямо как вот этот «кровавый психопат». И самое страшное — тебе будет это нравиться. Ты не откажешься от этого. По своей воле — никогда».       Ты говоришь об этом, как будто это что-то плохое, рассмеялся я. Хотя нутро у меня резко сжалось. Это было так похоже на… да на все, что уже происходило со мной. Все та же спираль, все тот же круговорот. Та же петля, от которой я уже собирался избавиться. Навеки.       Ты заметила, что я колеблюсь. Я видел, ты поняла, что я не уверен, что я… напуган. Снова. Что я в панике и держусь только на свирепости и упрямстве. Поздно отступать, говорю я. Мы так близко. Так близко!..       Это была почти мольба. Я почти умолял тебя сделать… что-нибудь. Снова решить все за меня, как добрая хозяйка. Сделай мой выбор, чтобы я мог, если что, винить во всем происходящим тебя!..       Ты не сделала этого. Ты сказала:       «Я не имею права решать за тебя. Никто не имеет. Я лишь прошу, пожалуйста, подумай хорошенько. Ты, — сорванный, усталый вздох, — для тебя еще не все потеряно. Жизнь все еще твоя, лишь руку протяни, и она готовит много сюрпризов… хороших и не очень, да. Но ты будешь достаточно силен, чтобы принять их или отказаться от них. Ведь ты останешься собой. Тем, кто прошел сквозь мрак, одиночество и боль. Тем, кто знает, чего по-настоящему стоит эта жизнь. Тем, кто победил».       Я хотел возразить и понял, что не могу. Я хотел закричать, но крик застрял в горле. Ты резала меня без ножа, это было хуже, чем та ночь, когда Казадор выскоблил на моей спине эти дьявольские каракули.       Я-я… хотел все этого. Хотел, чтобы то, что ты говоришь, стало правдой. Но это же бред. Это невозможно. Я мал. Я… слаб. Я почти ничего не стою. Власть, сила, обновленный я — вот, что даст мне хоть какой-то шанс, хоть какую-то надежду.       А ты продолжала:       «Пойми, если ты остановишься сейчас, ничего не изменится. Ты ничего не потеряешь. Твое будущее всегда будет только твоим — никто его у тебя не отнимет».       И тут ты посмотрела на меня. И улыбнулась. Никогда не забуду эту улыбку.       «Я не позволю. Ты больше не один. Тебе не нужно бояться — ни за себя, ни за меня. Тебе необязательно ходить под солнцем, чтобы быть свободным. Тебе не обязательно приносить в жертву свою душу и души тысяч невинных существ, чтобы избавиться от страха. Ты не раб, уже давно нет. И, я клянусь, никогда не станешь им вновь».       Никогда. Я гулял под солнцем, омываемый ветром, сколько мне хотелось. Я целовал девчонку, мило краснеющую, с веснушчатым носом и золотистой косой, потому что хотел ее и любил. Я жил без цепей, я распробовал кровь. Я не раб. И уже никогда не стану им вновь — лучше смерть…       «Тебе не нужен ритуал. Он не даст тебе и половины того, чем ты уже владеешь. В тебе уже столько силы, сколько не подарит ни один дьявол Баатора. Я всегда верила тебе… и верю в тебя сейчас. Поверь же в себя сам».       Я — нечто большее. Я — не пленник в тени Казадора. Я — лазутчик, который скоро потушит свет. Ну что вы, дорогой мастер, как теперь? Сможете меня найти? В беспросветном-то мраке?..       «Ты был мне опорой, — я был твоим нахлебником и занозой… — ты был мне спасением, твои шутки отгоняли от меня всякий страх. Ты помог мне, и теперь я готова помочь тебе. Ты заслуживаешь счастья. Мы заслуживаем его. Мы справимся с этим. Вместе».       Кхм. Мда. Так все и было, там, во дворце, среди скрюченных тел моих родичей, около коленопреклоненного вампирского лорда. Мы… не щадили чужого времени, правда? Ха-ха!       Ты, должно быть, спросишь: «И ты все это запомнил?» Да. Да, моя милая. Как не запомнить слова, что навсегда изменили всю мою жизнь? Такое, знаешь ли, не так-то легко выбрасывается из памяти. Знаешь, я долго обдумывал то, что ты сказала. Долго думал о… свободе. Моя душа она же… будто бы была заперта, томилась во тьме, и если бы я согласился на ритуал, если бы решился провести его, то… так бы и остался там. В том гнилом темном месте, из которого так жаждал выбраться. Просто теперь я был бы не преступником, а надзирателем. Кандалы сменил бы на хлыст… И что с того? Мне все равно пришлось бы провести за этой решеткой вечность. Тюремщик столь же привязан к тюрьме, тоже в ней заперт. Никто не помог бы. Зачем? Пускай этот ненормальный сгниет — меньше проблем, больше пользы!.. Неужели я столько лет жил в одной ловушке только для того, чтобы в итоге попасть в новую? Более комфортабельную. Менее грязную. Но все такую же чудовищную. Раб, получивший власть хозяина, сам превращается в хозяина, не так ли, ха?..       Разумеется, все было не так просто. Я скажу честно — да и ты, я думаю, догадывалась — что первое время меня грызли сомнения. Я сделал выбор. Я совершил… вроде бы благое дело. Так почему так… пусто? Почему все вокруг такое серое и безрадостное? Почему мне кажется, что я сотворил ужасную глупость? Что я страшно ошибся…       Видно, потому что я не получил всего сразу, как полагается в торговле. Вот деньги, вот побрякушки — наслаждайтесь!       Мой поступок, однако, не был единовременной выплатой. Счастье приходило с него постепенно, капало, как проценты на счете.       О-о-о, не подумай превратно, вы все были так милы, когда пытались развеять мою хандру. Даже старушка Джейхейра и недотрога Лаэзель!.. А в особенности ты. Это тронуло мою омертвевшую, обожженную душу. Твои руки на моих плечах, твои губы на моем лбу… ты так сладко целуешь меня в лоб и шею, я так хочу, чтобы это длилось целую вечность… все это было мне небольшим утешением. Подсластило горький отвар.       Последствия долгого приема которого, впрочем, не заставили себя долго ждать.       Знаешь. Кхм. Странно прозвучит. Может быть, даже обидно. Но я хочу быть честным с тобой. Твое… тело… столь часто воспеваемое мной во время наших ночных встреч… оно… не привлекало меня. В полной мере. Это было всего лишь… тело. Я видел такое много раз! Тонкая талия, острые груди, россыпь веснушек на плечах и меж бедер — все это знакомо, как старому конюху приметы породистой кобылы. Да, красивые длинные ноги, да, теплые нежные руки, да, очаровательная кривая улыбка — и от всего этого плоть пробуждается… помимо воли. Я никогда не хотел тебя в полной мере. Это была просто… привычка. Рефлекс. Не удовольствие, но принятие. В лучшем случае — ничего не обычного. В худшем… кхм. Давай не будем. Это неважно.       Ведь теперь я смотрел на тебя иначе. Ведь теперь ты моя. Не в том мерзком смысле, который вкладывал в это слово Казадор. Не в том слащаво-приторном шаблоне, которым я привык соблазнять не шибко умных девиц. Нет. Ты моя подруга. Моя любовница. Моя женщина. Человек, который всегда будет рядом, который всегда все поймет, который знает меня — и знание это никогда не направит во зло!..       Тогда-то я и понял, что… люблю тебя. Хочу тебя. По-настоящему, в каком-то смысле по-зрелому, ха!.. Готовый равно принимать и отдавать. Готовый быть с тобой — и до самого конца.       Та ночь на кладбище… Кхм. Прости, у меня до сих пор фантомные боли — неживое сердце колотится так, что вот-вот пробьет ребра, а ты говорила это вроде бы больно… Словом, то, что произошло там… Это было волшебно. Это было как завершение круга: наша встреча, наш укус, наше прикосновение, наш разговор, наша ночь. Только наша. Давно мне не было так хорошо. Так… горячо, так жарко и больно, и… Ох, ну ты знаешь, что я рассказываю! Ты закрывала мне рот ладонью и шептала: «Тихо, тихо ты», пока я извивался и подвывал. Как у тебя хватило выдержки смолчать?! Я что, был настолько плох?!.. Я шучу. Это шу-т-ка-а-а!.. Я знаю, как ты любишь повторять, что мне нужно научиться… принимать себя в постели. Научиться получать удовольствие. Твой последний массаж был весьма… кхм… глубоким. Иногда я завидую твоим жилистым рукам и невероятно длинным пальцам.       Я не понимаю. Очень многого на самом деле. Как мы умудрились в это вляпаться? Как мы умудрились от этого отмыться? Как мы умудрились выиграть и зажить дальше, словно ничего и не произошло?       Как мы умудрились оказаться вместе? Думаю, в этом значительная часть твоей вины, дорогая. Сейчас, спустя пять лет — ровно! — я могу точно сказать, что во всем виновата ты — и только ты. Тот слабый жалкий Астарион, боявшийся собственной тени, мог только бахвалиться, острить и строить дворцы из воздуха, в тщетной надежде добыть то, что ему вообще не было нужно. Он, наверное, не виноват. Он не видел ничего иного, ничего иного не знал. Ему отказали в нормальной жизни, из него попытались вытравить все человеческое — эльфийское… ну ты поняла меня, милая! — и у этих чертовых «них» это, скорее всего, получилось бы.       Но тут на «их» пути возникла ты, моя железная леди. Мой неумолимый герой. Там, где я тек, как ручей, ты пробивала, как горный поток. Там, где я гнулся и изворачивался змеей, ты перла глубинным ротэ и рвала на части медведем. Там, где я трусил, ты становилась храбрей. О, нет, нет, нет, нет, не начинай! Развернешь передо мной простыню моих несомненных достоинств чуть позже — когда настанет мой день.       Сегодня он твой. И только твой. И я говорю о тебя, моя драгоценная. Моя радость, моя милая, моя сердце и сокровище. Сегодня мы говорим только о тебе, о, герой Фаэруна. Ты — жемчужина этого дня. Ты, что прошла огонь и воду. Ты, что боролась с целой армией врагов. Ты, что терпела меня, приняла меня. Полюбила меня. Что заботилась и защищала, поддерживала и помогала, была и плечом, и мечом, и жилеткой, и затрещиной. Моя любимая. Моя… моя. Навеки.       Сколько их еще впереди, этих веков? Много. Тебе всего-то пятьдесят три, ха! Моя маленькая сладкая крошка! Только-только вылезла из подгузнико-ай! Что такое? Не бейся! В твоей юности столько очарования… и столько огня, столько страсти. Невольно приходится соответствовать, чтобы не казаться себе самому унылым седым старцем. Я поздравляю тебя, моя милая. Я уже, прямо сейчас, готов одарить тебя тысячей поцелуев… и еще парой сотен уже после, когда вся наша драгоценная кодла любимых друзей разойдется. Мы тихо потушим свет, тихо приляжем у огня и медленно, хорошенько насладимся друг другом. М-м-м, изумительно…       Я люблю тебя, моя радость. На свету и во тьме, на улицах Балдура и на тропах Подземья, всем своим гнилым мертвым сердцем, которое ты заставила биться вновь. Я люблю тебя, Лора. Помни об этом — и напоминай мне, если я, дурак из дураков, начну забывать. Просто ткни мне этим куском писанины в лицо! Не жалея, как ты умеешь.       Наслаждайся своим днем, моя железная леди. Я уверен, впереди нас ждет еще множество таких же, как этот. А еще много, много веселья! С днем рождения, любимая.       P.S. Это нечестно. Это я должен дарить тебе… такие подарки. От которых ноги трясутся, угх… Ты как всегда все портишь!.. Ладно, я так и быть его надену.       P.S.S. Оно работает. Боги всевышние, ОНО работает! Текучая вода, закрытые двери, палящее солнце, ха-ха-ха-ха-ХА! Радость моя. Ангел мой. Лора. Ну все. Теперь нас ждет не просто много веселья, а очень, очень, о-о-очень много веселья! ХА-ХА! Держись, Фаэрун! Мистер Анкунин снова ходит под солнцем!       P.S.S.S. Да-а-а, у меня от него все чешется, иногда голова кружится, и, кажется, пошла аллергия… Но солнце. Солнце, я вижу солнце! Оно совсем, как ты, ха-ха!.. Кхм-кхм. Сниму-ка я это кольцо пока. Никуда это не солнце не денется, правда?..