Ничего лишнего

Мысли о том, что борщу лучше иметь малость иной состав, начали посещать меня едва ли не с самых пелёнок. Скрывать не буду, мать моя русская и, будучи её родным ребёнком, я, что и логично, принадлежу к той же национальности. И чего-то феноменального или, наоборот, непростительного и требующего незамедлительного посещения газовой камеры я в этом не вижу: своё происхождение не скрываю, но и на каждом углу одну популярную строчку не кричу. Однако есть то, что заставляет меня порой по-настоящему жалеть, что я не у кого-то иного родился. И это, как уже можно было догадаться, суп, так любимый русским народом и особенно почитаемый моей мамой, — борщ. Не знаю почему, но она обладает какой-то чуть ли не сверхъестественной страстью к этой красной бурде, при любой возможности подавая на стол именно её. И всё бы ничего, маму я свою люблю и уважаю, в жизни ближе у меня нет никого, и готовит (всё, кроме борща проклятого) она очень даже вкусно. Но при всём при этом есть у неё один небольшой недостаток — в её борще (единственном, на минуточку, супе, который у неё всё-таки не идёт) жир в мясе является гостем слишком уж частым. Как мне кажется, такое может быть связано с её крайне щепетильным подходом в плане выбора ингредиентов (никаких отхождений от рецепта, постоянство превыше всего!), и, вероятно, чем-то ещё вдохновляющим на всякую отважность. В любом случае это довольно странно, и в особенности потому, что иные её блюда таким изобилием отнюдь не славятся. Именно к жиру в мясе я и питаю столь ярую ненависть, из-за которой вся остальная часть блюда получает от меня такое же недоброе отношение. Только вот маму расстраивать я совсем не желал, ибо женщина она заботливая и в целом хорошая, так что просто ел и помалкивал. Однако я не завёл бы этот разговор, если бы всё было так легко и просто. Конечно, мать я не огорчу ни при каком раскладе и всё от неё с радостью приму, но как — ей знать не всегда обязательно. Итак, вся суть в том, что после второго такого или третьего супа от всех этих жирочков ко мне стала весьма активно наведываться тошнота, и именно тогда в мою голову пришла, как мне тогда показалось, просто гениальная идея. Далеко ходить я не стал, выбрав способ везде применимый и относительно простой, однако всё же по формулировке своей звучащий немного абсурдно для неосведомлённого уха. Если кратко, то я выбрасывал всё, по моему мнению для съедения непригодное, прямо в окошко, перед этим тщательно убедившись в собственной незаметности. И на моё удивление, эта на первый взгляд совершенная глупость оказалась весьма эффективна для расправ с подобного рода бедами. Вскоре я стал повсеместно применять эту практику и довёл её до такого автоматизма, что растения под нашими окнами, кажется, уже смиренно приняли тот факт, что погодка нынче какая-то странная. Признаться честно, меня ужасно грызла совесть и я остро ощущал, что это всё неправильно как-то. То, как я безжалостно обращался с едой, с таким старанием и любовью моей мамой приготовляемой, было просто отвратительно. Я старательно уверял себя, что это пройдёт. Верил и надеялся на перемену вкусов в ходе взросления, но этого не происходило. По-прежнему была нелюбовь к жирку и супу в целом и эта дурная привычка, без которой жизнь уже не казалась прежней. Возможно, сейчас с высоты прожитых лет я и могу сказать, что тогда я чрезмерно всё преувеличивал, и проблема на самом деле имела куда меньшие масштабы (её банально можно было разрешить обычным разговором), но в свои подростковые отчаянные годы я считал совершенно иначе. В моей голове совсем не укладывалась мысль о том, что я так просто могу подойти к своей дорогой, горячо любимой мамочке и объявить, что её лучший суп просто ужасен. У меня было желание как-то и правда завести этот разговор, но я как будто бы заранее знал, как она отнесётся к такому повороту событий. Воображение рисовало сперва интерес в её глазах и лёгкое беспокойство, почему я так внезапно обратился к ней с так называемым «важным разговором»; затем удивление, вслед за которым следовало бы осознание, что всё это время я нагло ей врал, уверяя о свой любви и к ней, и к её любимому-разлюбимому борщу; и под конец, конечно же, горькие слезы вперемешку с просьбами поскорее свалить из семьи, а вместе с тем и из мира желательно тоже. Так что и оставалось мне только терпеть, верить в лучшее и надеяться в какой-то момент всё же воспылать любовью к этому мерзкому супу. Как-то так вышло, что моя психика, как выяснилось, вещь не самая крепкая. В какой-то момент она просто дала сбой, и мои мысли о судьбе жирка, мною выброшенного в этот жестокий мир, постепенно перешли и на мою персону. И, что удивительно, я довольно быстро пришёл к мнению, что всё то, что происходит с этой отвратительной частью мироздания, вовсе не ужасно. Наоборот, жирок попадал не в круговерть беспощадности и всего плохого, а огибал всё это, отправляясь сразу к блаженным Небесам. Ведь он совсем малютка и такой хрупенький, вряд ли сможет пережить полёт с высоты во много раз превышающей его собственные размеры. А что самое важное, как мне-мучителю не было тошно признавать, ничего плохого он сотворить не успел, и поэтому даже такой страшный поступок ему как великомученику прощался. Всего раз пройдя через это неприятное испытание, в своём даже чересчур ближайшем будущем он обретал возможность со стопроцентной вероятностью отправиться в Рай и окунуться там в настоящее, заслуженное счастье. И если жирок всего этого и при такой высоте мог достичь, то для меня второй этаж грозил лишь лёгкими ушибами или как максимум незначительными переломами. Постепенно я поменял своё отношение к жирку в мясе, однако значительных изменений не нагрянуло (тёплые чувства к нему так и не проснулись). Разница проявлялась лишь в том, что я больше не ненавидел его за один только факт существования, а всего-то тихо завидовал. Так что теперь, в очередной раз избавляясь от ненужного элемента борща, я мечтательно наблюдал за его падением, желая поскорее повзрослеть и повторить его судьбу. Возможно, могут возникнуть мысли, что я просто был чем-то в своей жизни недоволен, и потому-то хотел поскорее с ней распрощаться, однако на самом деле такое желание никогда меня не посещало. Я отлично понимал, что жирку от таких ударов судьбы определённо лучше не становится, но при этом я искренне, как и в Создателя, верил, что и существенно хуже тоже нет. В моих мечтах момент смерти всегда казался мне чем-то праздничным: вот я, наконец, открываю такое желанное окно; какое-то время корячусь, пытаясь взобраться на узкий подоконник и свесить ноги за его пределы; и затем, лишь малость медля в стремлении насладиться моментом, даю волю и верхней части тела. Увы, после всех этих действий я умираю, но, спешу обрадовать, на этом ещё не всё! Сразу после падения я смогу (есть ощущение, что для особ по типу жирка в Раю отдельная очередь имеется) встретиться с Господом и по его справедливому решению, естественно, попасть в лучший мир. А там уже, пока есть такая возможность, получу всё, чего мне при жизни было недостаточно. Однако у всего есть свой конец (прямая и луч не в счёт), так что спустя время я вновь вернусь в серый и скучный мир, выскользнув из прекрасного забытья так же внезапно, как и попав в его пространство. Как так? Всё просто: жирок один не бывает, сначала всем скопом он горестно летит в окно, однако уже спустя несколько дней, как бы воскреснув, вновь появляется в свежем борще. Мне нравилась эта бредовая теория, и я всем сердцем тихо в неё верил, уже предвидя свои действия в будущем. Признаюсь, мне пришлось долго ждать, но спустя долгие годы я всё-таки обрёл свою личную квартиру, при старательном выборе которой я, разумеется, не забыл и о номере этажа. Ради мечты я отказался от много: дешевизны низких этажей и уюта частного дома, на который, что удивительно, денег у меня вполне хватало. Итак, настал тот час, который я ждал столько лет и огромное количество раз представлял в собственных мечтах. Возможно, именно поэтому сердце так бешено застучало о ребра, когда я взялся за осуществление всех приготовлений для долгожданного попадания в Рай. Признаться честно, в тот момент оно меня вовсе не беспокоило, ибо я заранее знал, что его гул уже скоро стихнет, сменившись тишиной, нарушаемой лишь милостивым голосом Бога. С такой радостью в мыслях я хорошенько оттолкнулся вперёд, тем самым запустив процесс, обратить который вспять уже спустя несколько мгновений будет попросту невозможно. Какой-то промежуток времени спустя, разомкнув тяжёлые веки уже в больничной палате, я не нашёл ничего необычного в своём новоприобретённом положении. Всё прошло именно так, как я себе это и представлял. Опечалило лишь то, что в своей памяти я не находил никаких воспоминаний о событиях, шедших уже после прыжка, но моя как никогда крепкая вера услужливо подсказывала, что там был Бог и Рай. Сбывшаяся мечта возбуждала во мне необыкновенную радость, и только слёзы матери портили общее впечатление. Практически не переставая, старушка рыдала подле невольно недвижимого меня, раз за разом говоря, что я больше не встану, и спрашивая, зачем же я так жестоко с собой поступил. И в этой ситуации больше всего удручало моё бессилие, ибо на всё мамины вопросы я мог лишь пускать полные сочувствствия взгляды или же вовсе пристыженно уводить взор куда-то в сторону. Но я вскоре и этому дал своё исчерпывающие объяснение: мне удалось встретиться с самим Господом и затем живым вернуться в этот мир. Именно поэтому Он и желал, чтобы всё это осталось тайной, так что избавил меня от всякой возможности порождать на свет слова. Время шло и, пускай это может показаться чем-то невероятным, но я каким-то образом смог вернуть себе маломальскую способность к движению. Мама вновь начала улыбаться, она имела твёрдую уверенность, что тот мой поступок — сиюминутная глупость, которая более никогда не повторится. И тогда я вышел в окно во второй раз, благо моя палата находилась отнюдь не на первом этаже. Удача, кажется, совершенно не желала меня покидать, так что и в этот раз всё прошло относительно удачно. Мне вновь удалось взять всё самое лучшее от Рая и почти что невредимым вернуться в этот мир. Мама принялась за прежнее занятие, однако какие-то изменения всё же произошли: в поддержку ей добавился врач, работающий сразу на два фронта — и психологом, и психиатром. Спустя некоторое время на основе всецело её рассказов о моём недалеком прошлом он поставил какой-то сложный диагноз, который, по его же словам, на самом деле был не так уж и страшен. Наверное, именно поэтому мама после этого и прекратила меня посещать, видимо, наконец поняв, что я в полном порядке и могу сам со всем справиться. В начале это было даже необычно: никаких уже вошедших в привычку рыданий на моей груди, всяческих расспросов и порой просто мечтательных рассуждений о том, как мы раньше хорошо вместе жили. Постепенно я даже начал к этому привыкать, сконцентрировав всю свою умственную деятельность на встречах с Богом и с каким-то даже трудом вспомнив, откуда у всей этой эпопеи ноги растут. Теперь все эти мысли о судьбе жирка казались мне действительно смехотворными, я практически мгновенно потерял всякую веру в эту свою детскую теорию, отдав весь остаток сил одному — поскорее вернуться в прежнее состояние и наладить внезапно пошатнувшиеся взаимоотношения с мамой. После всех этих трагических событий разговор о по-прежнему присутствующем в её борще жирке не казался мне особо страшным, думаю, вернись ко мне способность говорить, то я обязательно бы затронул этот щекотливый вопрос. Как будто почувствовав кардинальные изменения в мыслях своего чада, старушка вновь посетила мою палату, а я в свою очередь принял её с необыкновенной радостью. Как минимум, именно эту эмоцию я всеми силами пытался передать своими любящими глазами. Милая мама неспешно заняла знакомое место и с известной мне ещё с малого возраста доброй интонацией завела разговор (хотя и напоминающий больше монолог), вместе с этим аккуратно доставая что-то из принесённого ею же пакета: — Опять грустишь? А я вот не зря столько пропадала, — старушка на мгновение замолкла, выдерживая интригующую паузу с загадочной улыбкой на устах. — Тут мозгоправ просто подсказал, что тебе может что-то из родного дома помочь, раз переезд оттуда так туго дался. Вот я тебе твоей любимый борщик и сготовила, — и она поднесла к моим безвольным губам ложечку с характерного цвета жидкостью, в которой, словно бы назло, уместился кусочек мяса, и притом, что более всего неприятно, почти полностью состоящий из всё так же мною ненавистного жирка.