Пока. Целую. Снишься.

У Дани мигает темнотой в глазах, а ноги теперь ощущаются ватными и мягкими; ещё секунда и они не выдержат, прогнутся под весом Кашина, а он тут же рухнет на холодный пол. Пол. Он блестит ледяным светом и отражает размытые фигуры десятка людей, которые его топчут. Эти фигуры смешиваются между собой яркими пятнами; слипаются, как язык и метал на морозе, но двигаются совсем не плавно. Может Даня уже сошёл с ума, но он уверен, что лицо Ильи пол зеркалит идеально, как камера телефона со вспышкой. Он стоит прямо перед Даней, глазами хлопает и чего-то вроде ждёт. Сейчас, спустя три года, Коряков выглядит, как героиновый приход или симптом шизофрении. Весь их короткий роман и спонтанные встречи перестали со временем казаться полноценным эпизодом из недавнего прошлого Дани и превратились в абстрактные отрывки событий из предыдущей жизни. Илья из человека превратился в рваное воспоминание. Видеть его перед собой теперь было странно. Наверное так себя чувствуют люди, встретившие того, с кем крутили «курортный роман» уже после отпуска, в обычной жизни. — Что ты здесь делаешь? — слова Кашин почти скрипит на выдохе и кажется ему, что звучит совсем жалко — Привет. А Коряков совсем не изменился. У него всё те же растрёпанные волосы, темнющие родинки, похожие на брызги краски и тёплый взгляд. Даня не трогает, но знает, что чужие руки такие же нежные, как три года назад. Его нежные руки… А запястья теперь выглядят вовсе ещё более тонкими. Илья один в один бабушкина фарфоровая кукла с полки. Кашин, при сильном желании может и ногу его одной ладошкой взять в кольцо; а если надавить, сжав чуть настырнее, кости и вовсе захрустят. — Здравствуйте, Данила Владимирович. — этих слов Даня не слышал уже три года. * Выдержав с трудом театральную паузу, Илья издаёт жалобный скрип и жадно начинает хватать ртом воздух, который теперь как-будто может куда-то исчезнуть. Даня огромный и вжимает его в стену туалета с особенным рвением. Если он таким образом хочет сделать живот Корякова более плоским, то зря старается: сама вселенная против Коряковского похудения. Илья протестующе мычит, когда чувствует, что ещё немного и Кашин порвёт его любимую толстовку. Илья в ней всю зиму гоняет и терять не хочет. — Ты меня сейчас навечно в бетон впечатаешь, — полу-хрипит Илья и начинает, вдруг, смеяться. Может это последний смех в его жизни. А ведь был таким молодым… — У тебя такие татуировки, как-будто ты итак стенка в школьном сральнике, — Кашин это подмечает не без насмешки, но назад, к счастью, двигается, позволяя Илье дышать без опаски — хочешь я тебе сам хуй набью на руку? Для полноты картины. Илья осторожно опускает ладони на крепкие плечи и наклоняет голову вперёд, клюёт нелепо носом в чужую щеку. — Губу закатай лучше, тату-мастер хренов, — заканчивает фразу Илья уже улыбаясь в самое лицо преподавателя. За белой дверью, с лаконично наклеенной бумажкой «не курить!», прямо сейчас ходят другие студенты и учителя; болтают о разном повара и уборщицы; в общем, жизнь кипит. Но никто из сотен людей, которые совсем рядом, не догадывается о тесных отношениях молодого химика и непутёвого юноши. Илья с Даней оказываются всякий раз такими везучими, что кажется их ещё никто не спалил только чудом. Порой Кашину думается, что над ними с Коряковым нависает какой-то купол. Барьер, оттеняющий их камерный мирок и остальное окружение с его бессмысленными проблемами. Они словно оказываются невидимыми для всех кроме друг-друга. — Пойдём ко мне после пар? Я с твоим расписанием уже сверился, — мурлычет тихонько Кашин и оставляет целомудренным поцелуем прохладу на чужих губах. Илья себе позволяет только осторожно провести ладонью по Даниному затылку и прикрыть глаза. — Мне не нравится твой новый шампунь. * Даня чувствует, как галстук оставляет красные полосы на его запястьях и невольно двигает рукам, пытаясь избавиться от раздражающего трения. Но это бесполезно, от каждого движения узел только сильнее впивается в кожу и заставляет Кашина прикусить губу, которая итак успела распухнуть от долгих поцелуев. За время их отношений, Даня успел привыкнуть к тому, насколько Илья неторопливый. Однако, сейчас медлительность Корякова вызывала куда больше разных ощущений, отдающих вниз живота. Кашин и не думал, как сильно он будет обращать внимания на каждое движение партнёра, пока его собственные действия скованы. Впрочем, задумываться о подобном уже поздновато. Стоило этим озаботиться прежде, чем Илья стянул его руки Даниным-же галстуком, который Кашин, между-прочим, носит на работу. Узел, к слову, у Корякова вышел добротным; даже если бы Даня очень захотел, выбраться без помощи выйдет вряд-ли. Даня сам не успел поймать тот момент, когда Илья начал серьёзно упрашивать его попробовать связывание; по началу Кашин только смеялся, уверенный в том, что Коряков планирует связать его в духе японского шибари, так что к серьёзному обсуждению это не привело. Но Илья всю жизнь отличился упрямством и целеустремленностью, добиться своего в итоге вышло и Кашин не уверен, правильно-ли он вообще поступил, согласившись. Спасибо, что всё ограничилось только руками. — Удобно? — интересуется Илья, слегка нахмурив брови. — Удобно, не сбивай настрой. — Кашин лжёт, ткань так противно сдавливает кожу, но ждать уже нет никаких сил. Коряков от этих слов вспыхивает пунцовым румянцем, как гирлянда в новый год. Он переступает с ноги на ногу и наконец, крайне возмущённо бубнит: — Ты с ума сошёл? Какой настрой? Может мне ещё в медсестру переодеться? — Кашин прыскает и сдерживается, чтобы не засмеяться в голос от мыслей о такой картине — Придумал ролевые игры, какие-то тут, балбес… — Может поцелуете меня уже, сестра-Илья? — нахально ухмыляется Даня. Илье, вообще-то, хочется продолжить свою тираду о странных репликах Кашина, но получается так, что заткнуть мужчину поцелуем - действительно удачный метод. Тем более, вряд-ли Даня тогда откажет себе в удовольствии напомнить, кто из них был автором этой идеи. Целоваться без рук оказывается на удивление любопытно. Илье очень странно не ощущать на теле чужие крупные ладони и жар от прикосновений к его холодной коже; Дане, в свою очередь, тяжело не пытаться протянуть руки вперёд, чтобы хотя-бы пальцами провести по животу или бедру Корякова. Но даже если-бы Кашин попробовал это сделать, у него-бы ничего не вышло: руки были закреплены за спиной. Не отрываясь от необычных ощущений обмена слюной, Илья спустился кончиками пальцев к пуговицам белоснежной рубашки партнёра. Полная свобода действий опьянела, а вынужденная инициатива заставляла действовать решительнее; теперь уж Даня не сможет помочь ускорить процесс или избавить Корякова от неловкости. Илья, расстегнув предмет одежды нараспашку, приходит холодной ладонью сверху-вниз, от груди Дани, до резинки его брюк. Кашин непроизвольно выдыхает, на грани со стоном и опускает ресницы. Такой вид преподавателя несколько умиляет Корякова; он осторожно наклоняется, чтобы припасть губами к белоснежной шее и украсить её яркими красками укусов. Ещё немного и Дане придётся перед каждым выходом в свет замазывать кожу слоем тонального крема. Не смотря вниз, Илья умело расстёгивает брюки партнёра; Кашин опаляет висок Корякова жарким дыханием, не прекращая наблюдать за его движениями. Атмосфера в комнате сейчас откровенно вульгарная из-за отсутствия освещения и вдохов-стонов, которые Даня издаёт почти без остановок; не хватает только лепестков роз и свечей в разных углах, будет вам идеальная локация для мелодрамы. Интересно, как часто Илья проворачивал подобное со своими бывшими партнёрами? А если Даня у него первый? И врагу не пожелаешь лишиться девственности с таким, как Кашин… Хотя, у них всё прошло довольно гладко; возможно, преподаватель и не худший выбор. Они «встречаются» с сентября, а сейчас уже ноябрь. Это дольше, чем Кашин рассчитывал. Может-ли это что-то значить? Из мутных размышлений Коряков выдёргивает партнёра незамысловато: Даня издаёт тихий всхлип, когда Илья оттягивает резинку чужих трусов и касается члена Дани. Кашин кусает губу и откидывает голову назад - на спинку бордового кресла. Илья не протестует и Даня даже чувствует на себе его липкий взгляд. Илья двигает рукой, попутно поглаживая бока и волосы Дани; Кашин стонет даже чаще громче, чем обычно. Приятно, пожалуй, понимать, что именно ты вызываешь такие чувства у любимого человека. И заставляешь издавать такие звуки.. — Мне нравится, когда ты такой шумный, — в пол голоса мурлычет Коряков и опускается, вдруг, на колени. * Когда двери лифта закрываются, Илья начинает отсчитывать секунды до их открытия. Иногда вслух, но чаще всего про себя. Страдать клаустрофобией нелегко, особенно, когда ты (или твой партнёр) живёшь на десятом этаже. Тут уж ничего не поделаешь; подниматься вверх по лестнице даже самый отчаянный трус не станет. Коряков видел, как люди застревают в лифте только в фильмах, и то, это были комедии. Но страх всё равно его преследует всю жизнь, не позволяет спокойно чувствовать себя даже в туалетных кабинках. Такое впечатление складывается, что одна лишняя секунда, проведённая в закрытом помещении - и путь на свободу схлопнется навсегда, а воздух вот-вот рассеется. С Даней ездить как-то поспокойнее; Илья бы ему за это сказал «спасибо», если бы Кашин сам не был причиной этих ужасающих поездок. И всё же, спасибо что он рядом. Корякову нравится в его ладонь или предплечье вцепиться, до красных отметин на чужой коже. Так хотя-бы появляется ощущение, что Илье не одному дискомфортно. — Вот чего ты так жмешься постоянно? — Даня толкает его локтем в бок и улыбается во все тридцать два — Ты же не боишься всерьёз, что лифт остановится? Илья закатывает глаза и переводит мутный взгляд на лифтовские двери; по его подсчётам они должны уже открыться. Но не открывается. Как это может быть, если путь с десятого этажа на первый всегда занимал ровно пятнадцать секунд? — Ну всё, — Кашин выражение лица делает наигранно-испуганным и круглый рот закрывает огромной ладошкой — застряли получается! — Ты серьёзно? — шепчет Илья и косится снова на двери: А они как были закрыты, так и остаются; даже самой маленькой щёлки, пропускающей совсем-совсем немного света нет. — Да нет конечно, щас пойдем, — Даня уже открывает рот, чтобы продолжить свою фразу, но свет в кабинке вдруг начинает мигать, а через секунду она вовсе начинает трястись. Илья за мгновение впечатывается в стену и бледнеет так, что почти сливается с ней, как хамелеон. — Сильная хуйня, — констатирует Кашин и чешет затылок — не знал, что я так умею. — Пиздец… — Да не ссы, — преподаватель жмёт на самую правую кнопку в последнем ряду панели управления; она начинает противно пищать, а затем на весь лифт раздаётся скрипучий женский голос: — Что случилось? — хрипит старушка-вахтёрша с некоторой усталостью в голосе. — Да мы тут застряли. Даня переводит взгляд на Корякова, который уже забился в самый угол лифта и по тону кожи больше напоминает поганку или побелку, чем живого человека. Вахтёрша паузу выжидает, видимо пытаясь понять не врут ли ей. И такие шутники бывают, из той же группы людей, которые в подъезде ссут и пишут чушь вроде «Анька шлюха - Дима кабель» — Ждите десять минут. Зачем-то, Кашин кивает в стену и суёт руки в карманы толстовки. В тесной кабинке ему достаточно сделать один широкий (для других) шаг и он окажется прямиком возле Ильи. — Это пиздец, Даня, — Коряков переводит потерянный взгляд в сторону Дани, а затем обратно в пол. Страх замкнутых пространств не похож на большинство других фобий. Обычно есть конкретный объект, который вводит тебя в ступор, или, хотя-бы, внятный повод для этого, но тут ситуация иная. Этот ужас липкий и туманный, но при этом мгновенный, бояться начинаешь не самого факта «замкнутости», а каких-то абстрактных образов и навязчивых мыслей. Если нет выхода, то ты уже никуда не сможешь сбежать от самого себя и своего внутреннего голоса. И от людей, которым не повезло оказаться в такой момент рядом. — Да я понял уже, — уголки губ предательски лезут вверх, как ни крути, Даня совсем никакой тревоги не испытывает в таких ситуациях — эй, всё нормально, нам помогут щас. Илья хмыкает едва слышно и закрывает глаза, его брови тяжело нахмурены, а ноздри быстро расширяются и сужаются совсем невпопад. Не хватает только капель холодного пота, стекающих по вискам. — Я тут, с тобой, — осторожно Даня берёт холодную ладонь Ильи в свою и очень слабо сжимает, просто чтобы доказать своё физическое присутствие, но не напугать ещё сильнее — отпустить? — Не отпускай, — выдыхает Илья и сам сильнее хватается за чужую руку — я рад, что ты рядом. — Сейчас или вообще? — Замолчи, — Коряков глаза всё равно не открывает, но лицо выглядит уже теперь не таким напряжённым — обними меня. Даня, всё ещё предельно аккуратно, притягивает студента к себе и заключает в тесное кольцо объятий. Кашин чувствует на своей шее облегчённый выдох. — Знаешь, в твоих объятьях я себя чувствую намного свободнее и мне не так страшно… — Илья это шепчет с улыбкой. — Скажи лучше что-нибудь со смыслом, типо: «жизнь говно», — улыбается Кашин — как в фильмах. В кабинке раздаётся звонкий смех, а ещё Даня чувствует слабый удар по своей спине. Не страшно, потерпит. Они так и стоят, в молчаливых объятьях, несколько долгих минут. — Мужчины, вы выходить собираетесь? — красноволосая вахтёрша в очках с толстой оправой смотрит на Даню и Илью, нетерпеливо топая ногой. Двери открылись несколько мгновений назад. * Даня очень любит лето. Особенно начало июля, когда ещё не совсем надоела бесконечная жара и голову питерским солнцем (ага, очень смешно) не перепекло. Илья иногда говорит, что Кашину очень идёт солнце. Прямо так, без конкретики; сказал только: «оно подчеркивает твои веснушки». Спорить Даня не решился, пришлось смириться. А ещё пришлось намного чаще ходить гулять. Их бессмысленные прогулки по паркам, или просто улицам города, Коряков запретил называть свиданиями, а ещё категорически отказался ходить в кафе или кино. По поводу этих принципов в конфликт они вступать тоже не стали. Не смотря на все свои попытки «узаконить» их странные отношения, Илья обрубал любые разговоры с подобным контекстом на корню. Конечно, он ещё молодой, шутливый, ему всё легко. Отсутствие обязательств это, вроде, вполне обычный опыт для молодых людей. Даже странно, что Даня с таким ещё не сталкивался. Возможно, ему просто тяжело вступать в физическую близость с людьми, к которым он не привязан морально, а расставаться с такими после пары перепихонов не так уж легко. Тем не менее, обязательства обязательствами, а дышать свежим воздухом по расписанию - это святое. Сегодня небо особенно слабо усыпано кремовыми облаками, так что Даню слепит совсем откровенно и даже очки всякие уже перестают помогать. Коряков наоборот - таким довольным выглядит, что не получается от него отвести взгляда, даже если солнце очень старается с этим помочь. — Какие планы на остаток лета? — как-бы невзначай интересуется Даня. Илья отвечает, не отлипляя взгляда от экрана телефона: — Не знаю пока, мама с сестрой зовут в Тай, но я хз пока.. Вот дела. Расставание с Ильёй минимум на месяц это конечно интересный вариант развития событий. Остаток пути в парк они проводят в гордом молчании; неловкий диалог даже не заканчивается ответным вопросом со стороны Корякова и это немного бесит. Может ему всё равно? А в парке очень хорошо. Высокие деревья очень умело оттеняют пространство под лавочками, да и вообще, тут так удивительно свежо, по сравнению с остальной частью города. Илья тянет преподавателя в самый дальний угол парка и падает на огромную светлую лавочку. Прятаться от прохожих они предпочитают не только из-за желания касаться друг-друг без лишних глаз, но и потому что Даня всё ещё не уволился и работает преподом, а Илья всё ещё студент и учится у него; Питер, конечно, город огромный, но встретить кого-то из других учеников института не кажется невозможным. Впрочем, возможность трогать партнёра без страха несомненно является приятным бонусом. — А ты чем думаешь заняться? — наконец-то дублирует чужой вопрос Илья. — Я не строил планов, — Даня только плечами пожимает и откидывается на лавочку всем телом. Илья понимающе мычит, на грани с совсем нечленораздельными звуками, и достает из рюкзака свой белый акриловый маркер, который перекрыть может абсолютно всё. Появилась у них с Кашиным своеобразная традиция - оставлять всюду белые звёздочки маркерами - хотя, традиция эта скорее Ильи, он только поставил партнёра в известность, мол, это теперь наш «символ». А этот маркер, пишущий даже по бетону, был подарком от Дани; даже уже и не получится вспомнить в честь чего, просто подарок. За красивые глазки может. — Я подумал, — начал Даня, перебивая звук рисования по деревянной поверхности лавки — может переедешь ко мне? Теперь уже и перебивать стало нечего, Илья тут же поперхнулся и начал громко кашлять, никакого рисования в таком состоянии не получается. Кашин только смотрел, удивленный такой бурной реакцией, и не знал совсем куда себя деть. — Кашин, ты с ума сошел? Конечно нет. — не поспоришь с такой твёрдостью — Ну какое «переедешь»? Мы же не женатая пара с тобой, мне и у себя неплохо живётся. — Я просто подумал… Даня замолкает, когда чувствую чужую ладонь на своей грудной клетке. Илья осторожно двигается ближе к парню и руку держит по середине груди, успокаивает так что-ли? — Я и так у тебя почти живу, не надо ничего придумывать, — Коряков опускает голову на Данино плечо — порой лучше ничего не менять, согласен? Я никуда не денусь. А звёздочка всё-таки оказывается дорисована. * — Здравствуйте, Данила Владимирович. — этих слов Илья не произносил уже три года — Давно не виделись, да? — Точно, — соглашается невольно Даня и делает то-ли шаг назад, то-ли просто перешагивает с одной ноги на другую, не совсем осознанно. У Корякова в руке бокал с шампанским и пузырьки внутри него почти по очереди поднимаются вверх; Илья и Даня так глухо молчат, что у Кашина получается услышать шипение алкоголя. — У меня здесь отец будет с речью выступать, но я не очень сильно хочу присутствовать, — Илья дёргает за галстук своего идеального костюма, ослабляя его хватку на своей шее — может покурим пойдём? Даня молча следует за бывшим студентом, как под гипнозом. Они выходят на улицу через пожарный выход, он оказывается, к счастью, открыт, но Корякову приходится настойчиво подёргать ручку несколько секунд, чтобы она поддалась. Весенний ветер ощутимо прохладно задувает Кашину под рубашку и щекочет затылок. Получается, наконец, дышать. — Ну, рассказывай, как ты? — улыбается Илья, обнажая клыки и зажигает тонкую сигарету между пальцев — Чем занимаешься? — Тем же самым, — Даня пожимает плечами невольно и тут же заливается краской от стыда, надо же, а ведь в его жизни действительно почти ничего не изменилось. Коряков кивает, удовлетворенный таким ответом, но совсем беззлобно. — Я надеялся, что ты это скажешь, — проезжающие мимо машины старательно отвлекают Даню от своих мыслей — ты лучший из тех преподов, которых я вообще встречал. Это можно считать за хороший комплимент? Или «ты не умеешь ничего кроме этого, не вздумай меняться»? — А ты?… «….А ты так хорошо выглядишь, ты подошел, чтобы позвать меня к себе? Хочешь попробовать ещё раз? Ты знаешь, я тоже скучаю» — Я в порядке, уже полгода текста пишу на заказ, пытаюсь начать книгу. Ну, ты наверное знаешь, как это бывает. — Подаришь экземпляр, когда закончишь? Смеётся Илья всегда очень нежно и естественно, даже если притворяется. — Не думаю, — он с улыбкой выдыхает последнюю порцию дыма и роняет окурок на асфальт — проводишь до метро? «Да хоть до квартиры». Настойчивый голос в голове заставляет чувствовать себя жалким и таким одиноким. Даже когда вокруг десятки людей. Особенно, когда вокруг десятки людей. Они ведут беседу на протяжении всей дороги до Достоевской, но Даня не сможет завтра вспомнить ни одну из поднятых тем; их разговор ощущается скорее, как шум телевизора на фоне. С другой стороны, Кашину даже не нужно стараться и подбирать слова, чтобы избежать неловкого молчания; всё идёт само собой и, словно по определённому сценарию. Это кажется таким знакомым и близким, что из головы порой вылетает, что первый их разговор за три года. Складывается впечатление, что прекращать их встречи было глупой ошибкой, а ведь действительно, зачем? Всё ведь было так хорошо… «У нас разные цели, Даня. Ты хочешь встречаться, а мне это не нужно, понимаешь?» Ну конечно. Но ведь эта встреча не случайная? Илья же не мог подойти просто так. Когда они почти подходят к самому входу начинается дождь. Тёплый и самый что ни на есть майский, Даня почти рывками стягивает пиджак и использует вместо зонта, подняв над головой, это не особо помогает, конечно. Но Илья смеётся. — Приятно было увидеться, — наклонив голову чуть в бок, подытоживает Коряков. Он решает попрощаться, пока светофор горит красным, когда Илья перебежит дорогу всё закончится, и эта встреча, наверняка, окажется последней. — Подожди, — Даня отводит взгляд и глубоко вдыхает, почему так тяжело набраться смелости и просто спросить? — может сходим, куда-нибудь на выходных? Илья в ответ моргает совсем не оптимистично и невольно хмурит брови, на его волосы, лицо и костюм падают небольшие капли дождя. — Даня, ты меня неправильно понял, — желудок пустеет, когда Коряков осторожно кладёт мокрую ладонь на чужое горячее лицо; Даня прекращает дышать на секунду, чтобы не испортить случайно момент — я больше тебя не люблю. Он улыбается и оставляет на Даниных губах совсем целомудренный поцелуй, прежде чем раствориться в переходах. На плечи Кашина плачет горькими слезами дождь, пока парень провожает взглядом чужую спину. «Я больше тебя не люблю».