LET IT BE

      — Так, если услышите поросячий визг со второго этажа, то не пугайтесь. Это Джихён трахается с Хеён. И визги принадлежат именно ему, — предупредительно информирует Чимин перед тем, как открыть двум парням входную дверь.              Тэхён не понимает, кто такие Джихён и Хеён, знакомство с которой ему приписали в начале их встречи. А всё потому, что узнаёт двор своего дома и всеми мыслями цепляется за это.              Двор, находящийся за той самой закрытой калиткой, которую он изначально увидел, когда приехал по нужному адресу, но побоялся войти внутрь, решив, что ошибается. Да и внутренний дворик выглядит не таким, каким он был ещё утром.              Посаженных матерью кустов с цветами, за которыми она так любила ухаживать, уже нет. Их заменили искусственный газон, ухоженные деревья у внутренних стен забора, уютная на вид беседка и садовая бетонная тропинка, вдоль которой он прошёл следом за Чимином, как тот нехотя представился, и Чонгуком, что всё-таки не Бомсу, а его внук.              — У нас не было второго этажа, — произносит Тэхён, когда они, сняв обувь, заходят внутрь.              Внутри всё ещё более необычное, чем снаружи, потому что на пороге его встречает странное круглое устройство, которое само по себе передвигается по полу и толкается ему в ступни.              — Пресвятой Будда, что это за монстр! — испуганно прикрикивает он и неосознанно прячется за широкой спиной смеющегося Чонгука.              Тэхён отслужил два года в армии, готов был в любой момент уйти на войну и с техникой был в дружеских отношениях. Но это роботизированное существо, само собой, не могло его не ошеломить, что он долго не выходит из-за защитной спины, через плечо следя за тем, как Чимин нажимает на какую-то кнопку и умертвляет напавшую на него машину.              — Он точно из прошлого, — легко усмехается Чонгук, обращаясь к раздражающемуся Чимину, который убирает робот-пылесос в сторону. На случай, если Тэхён захочет своей же битой раздробить им важное в хозяйстве устройство.              — Блять, это ж нам придётся объяснять ему, что такое смартфоны, к-поп и ебучий тик-ток, — устав от этого действия, но всё же в очередной раз закатывает глаза Чимин и идёт в гостиную.              — О, кстати, а какую ты… кхм… вы слушаете музыку, дедушка Тэхён? — не разделяя уныния лучшего друга, интересуется Чонгук. И, когда замечает то, как Тэхён осматривает одну только прихожую, берёт его за кисть, чтобы потянуть за собой к дивану.              — Дедушка… Тэхён… — лишь отвечает Тэхён, готовый вновь расплакаться от такого к себе обращения.              Не знает, с чем сложнее смириться: с тем, что он всё-таки в будущем, или с фактом наличия у себя внука. Значит ли это, что он женился и больше никогда не воссоединился с Бомсу? Скорее всего, так и есть, ведь Чимин минутами ранее сказал, что они не должны были быть с ним знакомы.              — Наверное, какой-нибудь доисторический пхансори, — с усмешкой предполагает Чимин, направляясь в сторону кухни, совмещённой с гостиной, куда Чонгук тянет старательно пытающегося привести мысли в порядок Тэхёна.              — Пхансори даже моя матушка не слушает, — недовольно бурчит в ответ Тэхён, всё же уловив чужую насмешку, намекающую на то, что он старый. — Не слушала. Матушка… — вновь вспоминает он о ней и не торопится садиться на диван, на котором устраивается Чонгук с такой расслабленностью, словно бывает здесь каждый день.              Почти каждый день, на самом деле. Поэтому прикрикивает хёну, чтобы добавил яйца в рамён, за готовку которого приступает Чимин, ведь думать на сытый желудок им всем будет намного проще.              — Прабабушка умерла шестнадцать лет назад, если тебе… вам интересно, — произносит Чимин, стоя у плиты, и заметно грустнеет в голосе, потому что ему тогда было семь лет, и он помнит то, как сильно из-за этого тогда ревел. — Ей было восемьдесят лет, она всегда ходила в ханбоке и часто лепила нам с братом сладкие рисовые шарики.              — У тебя есть брат, — подмечает Тэхён, с запозданием понимая, что за Джихён, который занимается непристойностями на втором этаже. — А у него есть жена, — добавляет, пытаясь сопоставить факты о своих потомках.              Пусть и пока не может осознать реальность мира, в котором у него есть внуки, а значит, и дети, от которых они появились.              — Хеён не его жена, — ухмыляется Чонгук.              Он активно двигает круглым носом, когда чует запах чего-то съедобельного. И встаёт на ноги, чтобы достать из чужого холодильника закуски к ужину.              — Чимин же сказал, что он с ней… кхм… — Тэхён не горит желанием повторять это бесстыдное грязное слово, поэтому надеется, что его и так поймут.              — Ну и что? — с безразличием отвечает Чимин, не отвлекаясь от кастрюли, в которой варится тройная порция рамёна. — Сегодня он трахается с Хеён, завтра захочет трахнуть Юри из соседнего квартала. Ему теперь на каждой жениться, что ли? — произносит и слегка улыбается от неожиданного осознания: — Подожди, у вас в семьдесят первом ещё не было сексуальной революции? Ты что, девственник, дедушка?              — Ты охуел такое спрашивать? — бурчит Чонгук, меряя друга возмущённым взглядом.              — Мне не нравится то, во что превратилось будущее, — тревожным тоном говорит Тэхён, загораясь ярким румянцем от такого вопроса.              Не может же он признаться в том, что его первый и последний секс был с человеком его пола. Да и вообще, обсуждение половой жизни считается моветоном. По крайней мере, считалось им когда-то.              — О, как же ты охренеешь, старик, когда познакомишься с интернетом, — ехидно щурясь, хихикает Чимин и вполне мог бы взять на себя роль демона в уже не являющейся актуальной версии Тэхёна о чистилище.              — Ты что, реально собираешься его оставить? — тихо интересуется Чонгук, жуя параллельно кусочек маринованной редьки, приготовленной волшебными руками Ким Миджон.              — Фу, Чонгук-и, он же не щенок бездомный, — в уже игривом настроении отвечает Чимин, выключая огонь плиты. — Да и ты же понимаешь, что мои предки скоро вернутся с работы. Так что оставишь его у себя ты.              — Я?! — взвизгивает Чонгук.              Больше от неожиданности, чем от испуга, ведь бояться ему нечего. Всего лишь двадцатидвухлетний дед его лучшего друга, на чьих похоронах он недавно оставил крупную сумму в конверте, переданную дядей Джином.              — Меня же дядя-надзиратель каждую неделю навещает. Как я ему объясню присутствие молодого старика у себя в доме?              — Придумаешь что-нибудь. Как придумываешь сюжеты к своим манхвам, — беспечно пожимает плечами Чимин и кладёт на стол кастрюлю с рамёном.              — Тебе ли не знать, что сюжета в моих работах практически нет. Одно сплошное порно, — неслышно бормочет Чонгук, не желая далее пререкаться с внезапным и не обсуждённым с ним заранее решением друга, так как тот прав.              Как-то странно будет представлять родителям Чимина по факту усопшего Ким Тэхёна. Тётя Миджон вряд ли оправится от такой новости, ведь до сих пор ходит в траурном чёрном.              — Деда, садись за стол, — зовёт его Чимин, навеселе вновь позабыв о формальном обращении. И сам усаживается на один из стульев, даже не замечая того, с каким вниманием Тэхён осматривается вокруг.              Слишком много светлой мебели. Слишком необычная техника, применение которой он не сможет даже придумать. Даже телевизор выглядит в три раза больше обычного. Если это, конечно, телевизор.              Тэхён не торопится присоединяться к накинувшимся на еду парням и подходит к нему, сильнее удивляясь от того, что он тонюсенький до невозможности. Трогает со всех сторон, оглаживает пальцами, пытаясь поверить в его реальность. Даже готовится к атаке, с которой на него ринулась та круглая напольная движущаяся штука.              — Он хочет посмотреть телек, что ли? — спрашивает Чимин, заметив то, как Тэхён обходит по кругу плазменный шестидесятипятидюймовый смарт-тв и звучно втягивает в себя несколько горячих лапшинок.              — Он охреневает от того, что телевизор в наше время — это не большой ящик с антеннами на четырёх ножках, — терпеливо объясняет ему Чонгук, видевший такой раритет только в интернете.              — Радует то, что он у него хотя бы был. Старик, ну садись уже, остынет же, — зовёт его Чимин.              И Тэхён, выпрямившись на месте, поворачивает на парня сердитый взгляд, насупив густые брови.              — Пожалуйста. Я бы попросил не называть меня стариком. Это неприличное обращение даже в сторону пожилого человека, — строго отвечает он, подходя к столу, и озадаченно смотрит на кастрюлю с рамёном внутри. — Вы что, голодаете? — обеспокоенно интересуется, потому что, пусть и отрицание внутри всё ещё заметное, не ощущать волнения за членов будущей семьи не получается.        — Ты же видел наш телек и робот-пылесос последней модели. У нас один из самых популярных ресторанчиков корейской кухни на Итэвоне. За маминым юккеджаном вообще в очередь встают. Не бедствуем, короче, — самодовольно ухмыляется Чимин, гордясь родителями, которые так-то обычно раздражают его тем, что хотели бы в далёком будущем передать сыновьям управление их процветающим бизнесом.              Но дальше готовки рамёна Чимин даже не пробовал. Да и ему нравится учиться в университете и не работать, пока возраст позволяет.              — Но почему вы едите рамён? — всё изумляется Тэхён, медленно садясь за стол, и вспоминает о том, что они с матерью ели его в послевоенные годы, так как не хватало денег даже на миску риса.              — Потому что это вкусно, стар… чувак, — отвечает Чонгук, чуть не оговорившись. Ведь не хотел намекать на реальный возраст Тэхёна, а просто привычка использовать это слово как дружеское обращение.              — Чувак — это какое-то оскорбление, да? — спрашивает Тэхён, следя за тем, как Чонгук наливает ему в пиалу бульона и не скупится на щедрую дозу лапши.              Даже добавляет варёное яйцо. И Тэхён чуть было вновь не называет его ангелом, с трудом сдерживая себя, потому что слишком сложно не видеть в нём Чон Бомсу.              — Нет, это что-то по типу современного «товарища», — говорит Чонгук с ярчайшей улыбкой на лице. В отличие от врождённо-раздражённого Чимина, ему искренне интересно рассказывать Тэхёну об их мире.              — Вы так странно разговариваете. Только не говорите, что Америка нас всё же колонизировала? — задумчиво интересуется Тэхён, приступая к еде, которая и вправду оказывается очень вкусной.              — Ещё спроси, объединилась ли Северная Корея с Южной, — ядовито усмехается Чимин, которому говорить о политике слишком скучно. Да и навряд ли, попав в будущее, он бы в свою очередь первым делом интересовался бы ею. — Тебе не интересно узнать, как ты умер?              А вот это очень даже интересно. Настолько, что Тэхён попёрхивается короткой полоской лапши. А Чонгук раскрывает глаза, рассекая лоб вздёрнутыми в возмущении бровями.              — Ну почему ты такой гондон, хён? — сердится он, несильно ударяя Тэхёна по спине, и подаёт ему стакан воды.              — Весь в деда, — самодовольно улыбается Чимин, громко хрустя зажатым между палочками кусочком кимчи.              И на самом деле не лукавит. Потому что в моменты ссор частенько слышал от членов семьи то, что характером он похож на дедушку Тэхёна. Обидно, если быть честным, ведь характер у того был совсем не из приятнейших. Поэтому всё ещё сложно увидеть в виновато опустившем глаза и бесшумно глотающем воду Тэхёне того самого ворчливого старикана.              — Значит, я умер, — озвучивает услышанное Тэхён, когда осушает стакан с водой. Аппетит после такой новости, разумеется, пропадает насовсем. — Ну, вполне вероятно, конечно. Не могу же я существовать в двойном количестве в одно и то же время? — пытается натянуть на лицо смущённую улыбку, которая надолго на нём не задерживается.              Не потому, что умер, а потому что его родной внук, кажется, его не очень-то и любил.              — Слушайте, — в нарочито бойкой интонации выпаливает Чонгук после нескольких минут молчаливого поедания рамёна.              Точнее, поедает его только Чимин. А Тэхён лишь грустно смотрит на будущего внука и в мыслях устраивает себе ментальный допрос на тему того, как же сильно он мог измениться за пятьдесят три года, что член его семьи считает его нехорошим человеком.              — А давайте посмотрим старый фотоальбом? Я видел, в тот день твоя мама его листала, хён.              — Делать нам нехуй, — не поднимая головы от пиалы с рамёном, бормочет Чимин, который, даже когда увидел, как мать горько плачет над тем альбомом, не подошёл к ней и не утешил её.              Стоял подолгу на пороге комнаты, скрестив руки на груди. Следил за тем, как она шепчет жалостливое «папочка». И затем отошёл в сторону, чтобы вместо него к ней подошёл Джихён.              Тот потом ещё, оставшись с ним наедине, обвинил старшего брата в том, что он такой же бессердечный. Каким был их дед.              — Я бы хотел посмотреть, — тихо с неловкостью в голосе произносит Тэхён, робко улыбаясь. На секунду задумавшись, он выдаёт очередную улыбку, выявляющую наружу то, как внутри по-странному ёкает от очередного просветления. — У меня дочь, да? А сколько ей сейчас? Как её зовут? У меня есть ещё дети?              — Мы серьёзно будем это обсуждать? — сердито выпаливает Чимин и встаёт на ноги, чтобы убрать со стола опустевшую посуду.              — Хён, перестань вести себя так, словно тебе похуй на него, — злится в ответ Чонгук и не даёт ему как-либо ответить на свои слова, добавляя: — Было бы это так, ты бы оставил его на улице бродить по городу без мобильника.              — Это моя благодарочка за жизнь. Сам же говорил, без его спермы не было бы и меня, — злоехидничает Чимин, со звоном бросая посуду в посудомоечную машину.              Тэхён невольно морщит нос от услышанного, не зная, как ещё понятнее объяснить этим парням, что неэтично такое обсуждать в принципе. Уж тем более в присутствии самого хозяина той самой спермы.              — Ой, всё. Тащи альбом, хён, — требует Чонгук, вставая на ноги, и подходит к кофеварке. — Дедушка Ким, кофе пить будешь? В семидесятые был вообще кофе? — уже шёпотом спрашивает он у хмурящегося Чимина, который нихуя не знает о семидесятых, ведь его родители рассказывали ему только о восьмидесятых и далее.              — Конечно, был, — уже без должной обидчивости отвечает Тэхён, больше забавляясь вопросом Чонгука, чем злясь на отсутствие элементарной осведомлённости о том, что кофе в Корею завезли ещё в конце девятнадцатого века. — Но я бы выпил чаю.              — Какой чай вы пьёте? — интересуется Чонгук, открывая навесную полку с разными сортами чая, потому что находится как у себя дома.              — Чай юджа. Посмотри в холодильнике, — отвечает вместо него Чимин и торопливо проходит к лестницам, чтобы не объясняться перед слегка удивлённым Чонгуком и не менее ошарашенным Тэхёном, который утвердительно кивает.              — Он только притворяется, что не любит тебя, дедуль, — весело улыбаясь, произносит Чонгук, найдя в холодильнике баночку чая-варенья, и с лёгким волнением принимается за готовку.              Он по своему дедушке знает, как сложно угодить им в плане приготовления их любимых напитков. И через мгновение вспоминает о том, что Ким Тэхён всё-таки пока ещё не дедушка. И даже не отец, судя по его вопросам о детях.              — Прости, что опять назвал дедом, — говорит следом, оборачиваясь к парню.              Тот исследует стоящую на столешнице рисоварку. И, насупив брови, тычет на сенсорные кнопки, отбегая назад, когда та издаёт звуки и даже голоса.              — Можешь называть меня «хёном». Раз уж мы с Чимином, по сути, ровесники, — отвечает Тэхён, не отвлекаясь от хитроумного устройства.              — Это электрическая кастрюля, хён. Для того, чтобы варить рис, — объясняет Чонгук, понимая, что если Тэхён всё же тут надолго, то ему придётся о многом рассказать и немалому научить.              А подсознательно он надеется, что он никогда не узнает о такой вещи, как гей-манга, ведь по рассказам Чимина знает о том, что дед был гомофобом.              — Чонгук, я знаю, что такое рисоварка, — слегка оскорблённо произносит Тэхён. — Нам их завезли ещё пару лет назад из Японии. Хотя мы с мамой не могли позволить себе такой роскоши. Но я имел честь чинить пару рисоварок. Не таких странных, конечно, — горделиво проговаривает и размеренно грустнеет в лице, так как с его «пару лет назад» прошло больше полувека.              — Принёс я ваш ебучий альбом.              Настроение значительно поднимается, когда с лестницы на второй этаж в сторону кухни приближается Чимин. Всё с тем же масштабным недовольством во взгляде подходит к ним. И небрежно бросает потрёпанный фотоальбом на кухонный стол, на который Чонгук ставит чашку с чаем юджа и ещё две с ароматным капучино.              — Дед, ты ж понимаешь, что сейчас ты увидишь себя старым? Морщинистым, непривлекательным и не таким стройным, как сейчас?              — Да, блять, хён, как будто мы не видели самих себя старыми, — раздражается Чонгук, но не решается первым открыть альбом, вокруг которого они втроём усаживаются.              — Что значит «видели себя старыми»? — остолбеневает Тэхён, широко раскрывая глаза. — Вы тоже были… в будущем?              — Вот же мы влипли, — в который раз повторяет Чимин, утомлённо закатывая в дохулионный раз глаза. — В интернет-приложениях есть фильтры с нейросетью, которые тебя старят, — размахивая смартфоном, говорит так, словно озвучил общеизвестную информацию.              Информация на самом деле общеизвестная. Но не для человека, который сделал резкий прыжок из семьдесят первого и не понимает ни единого слова.              — Интер… что? Эта штука у тебя в руках… что это? Ты вроде бы по ней с кем-то говорил. Как будто по телефону, — заворожено бормочет Тэхён, неосознанно протянув руку к чудо-устройству. Но Чимин не даёт ему даже прикоснуться к нему.              — Так, я открываю альбом, — вмешивается Чонгук, понимающий, что тема «интернет» и «мобильные телефоны» слишком объёмная и трудноперевариваемая. Им надо бы начать с малого. — Ой, тут твоё фото в армейской форме, хён, — тычет пальцем в едва сохранившую различимость фотографию, что прикоснись к ней, можно случайно рассыпать её на пыль.              — Хён? Когда вы успели… А похуй, — отмахивается Чимин и смотрит на застывшего взглядом на фотографии Тэхёна, вспоминающего день, когда она была сделана.              Это было всего лишь полтора года назад. Фотографировал его Бомсу, чтобы Тэхён мог отправить матери весточку о том, что он в порядке. Даже больше, чем рассказывал. Ведь смотрел он тогда не в объектив старой камеры, одолженной у замкомвзвода, а на любимое лицо, кричащее ему: «Сейчас вылетит птичка».              Тогда вылетало лишь сердце и возвращалось назад в грудь от одного только взгляда на Бомсу, глазами которого на него сейчас смотрит Чонгук.              — Дед по пьяни часто рассказывал об армии и что это типа были лучшие месяцы в его никчёмной жизни, — продолжает Чимин, ядовито кривя уголок губ в усмешке. — Мог бы соврать, сказав, что лучшим в его жизни было рождение дочери или внуков, — с яркой претензией добавляет, смотря Тэхёну прямо в глаза, которые тот не прячет, а отвечает ему полным вины и раскаяния взглядом.              Поэтому Тэхён всё ещё не мог поверить в то, что он в будущем. В том самом, где ему рассказывают о том, что он так и не смог забыть Бомсу, задвинув на второй план дочь и внуков.              — Смотри, хён, это фото ты сделал совсем недавно, да? — Чонгук отчаянно пытается каждый раз менять тему так, чтобы Чимин не плевался ядом, а Тэхён послушно не глотал его, беря на себя ответственность за то, чего ещё не сделал. — Подписано 1971 год, — читает трудночитаемую корявую надпись.              — Этого снимка я ещё не делал, — отвечает Тэхён, возвращая взгляд к альбому, и замечает на фотографии свои идеально подстриженные волосы.              Стало быть, если бы он не оказался сейчас в будущем, то сегодняшним вечером матушка делала бы ему стрижку, как и обещала.              — Клёвая причёска, — подмечает Чонгук, не торопясь переходить на следующий лист.              Завораживает его селфиподобное фото сидевшего рядом парня, которого язык больше не поднимается назвать «дедом».              — Моя матушка была прекрасным парикмахером, — с грустной улыбкой произносит Тэхён, вновь с колющей болью в груди вспоминая о родительнице. — Наверное, она меня и стригла.              — Прабабушка даже меня стригла, — вклинивается в их диалог Чимин как бы невзначай.              То ли чтобы в лишний раз уколоть Тэхёна тем, что его мать относилась к нему намного заботливее, чем это делал он. То ли ради того, чтобы косвенным образом рассказать ему о том, что она до последнего не выпускала из рук ножницы и расчёску.              — О, это ж голая тётя Миджон! — весело и совсем не стесняясь сказанных слов, говорит Чонгук, когда перелистывает на следующее фото.              На нём маленькая девочка стоит на коротеньких пухленьких ножках в одном нижнем белье. В руках держит валяную игрушку в форме тюленя. На лице счастливая невинная улыбка, выявляющая из-под губ редкие зубы. А в тонких коротких волосах — маленький красный бантик.              — Миджон, — повторяет Тэхён имя дочери и проводит пальцами по фото, как если бы через потёртую бумагу смог бы ощутить подушечками мягкость кожи своей дочери. Он больно кусает нижнюю губу, не зная, как уложить и навсегда укоренить в голове факт наличия у себя ребёнка.              — Надеюсь, он не начнёт опять плакать, — в этот раз глаза Чимин не закатывает.              В тон голоса язвительности не добавляет. И даже не хмурится в раздражении. Ему становится неприятно, больно видеть такой нежный взгляд от человека, который элементарно не мог запомнить день рождения единственной дочери.              — Посмотрю я на тебя, когда тебе в двадцать два всучат в руку фотографию со словами «поздравляю, у вас дочь», — сердито шикает на него Чонгук, тоже замечая слёзы в уголках глаз Тэхёна. И как-то неосознанно гладит пальцами его сжатый возле альбома кулак.              — Тут подписано июль 1973-го, — шепчет Тэхён и поднимает влажные глаза на выгнувшего вверх бровь Чимина.              — Мама родилась пятого сентября семьдесят второго, — словно напоминая, информирует его Чимин. Он прекрасно осознаёт, что Тэхён ещё даже не знает дня её рождения, чтобы ему ещё напоминать об этом.              — Это же… это же через год, — ошалело бормочет Тэхён, хаотично бегая глазами по комнате. Затем делает большой глоток остывающего чая и, вытерев тыльной стороной ладони рот, добавляет: — Я зачал её в конце этого года.              — Поздравляю, дед. Это означает, что очень скоро ты лишишься девственности, — без энтузиазма констатирует Чимин. И хочет уже перевернуть страницу, чтобы завершить затянувшееся погружение в чужое прошлое тире будущее и запереться в комнате, пока не вернулись предки.              — Подождите. Тэхён-хён, так ты ещё не знаешь, кто мать тёти Миджон? — встревоженно спрашивает Чонгук.              — Не видишь, тут даже фото со свадьбы не осталось. Всё сжёг от злости. Дед же женился по залёту, — со скучающим видом объясняет Чимин. — Рассказывал всё так же по пьяни, — добавляет, в очередной раз выделяя любовь старика к алкоголю и откровениям под его воздействием. — Ли Суён, уже знаком с такой? — говорит, вглядываясь в ошарашенное лицо Тэхёна.              — Соседка наша, — растерянно отвечает Тэхён, смотря в альбом пустыми глазами. — Что значит «по залёту»?              — Это когда ты трахаешь девчонку, она внезапно беременеет от тебя, и тебе приходится на ней жениться, — Чимин растолковывает по мере своих способностей.              Но Чонгук вновь не даёт ему перейти на следующую страницу.              — Хён, ты ж о своей бабушке говоришь, — тихо негодует он, укоризненно качая головой.              — Я ж её никогда не видел, похуй как-то, — беззаботно пожимает Чимин плечами и краем глаза замечает суровый взгляд Тэхёна, который сейчас как никогда напоминает ему свою пожилую версию.              — Ещё раз будешь сквернословить, я тебе в рот мыло засуну, — предупредительным тоном произносит Тэхён и самолично переворачивает страницу, чтобы поменять тему.              Признать факт того, что он всё же женился на Суён, ещё сложнее, чем то, что он случайным образом зачал с ней ребёнка.              — Клёвый прикид, — подмечает Чонгук, когда перед их глазами открывается фото Тэхёна, стоящего перед камерой со скрещёнными на груди руками.              На нём всё те же лоферы, в которых он появился перед ними. Брюки клёш фиолетового цвета. Светло-оранжевая рубашка, поверх которой надета хлопковая кофта с узорами в виде мелких подсолнухов. А на лице винтажные солнечные очки. Несмотря на забавность моды того времени, Чонгук считает, что выглядит он охуенно.              — О, а вот и ретро 80-х, — усмехается Чимин и широко лыбится, играя бровями. — Ha, ha, ha, stayin’ alive, stayin’ alive, — уже во второй раз поёт он, дотягивая до самой высокой октавы, на которую способны его голосовые связки.              А Тэхён всё так же не понимает.              — Хён, — Чонгук перебивает его соло, смотря в экран своего смартфона, в котором успел уже открыть страницу из Википедии, — эта песня вышла в семьдесят седьмом. Он её не слышал. Отъебись уже, — говорит и включает клип на Ютубе, решив, что Тэхёну хотелось бы услышать хит тех лет и понять наконец, что его друг не долбоёб, а просто очень любит петь.              Музыка негромко играет из динамиков мобильного, воспроизводя ту самую песню. Чимин, не удержавшись, навеселе подпевает ей и пытается повторить танец в стиле диско. Положив левую ладонь на бок, сначала тычет указательным пальцем правой наверх от себя. Затем опускает его к левой ладони. И так по несколько раз, не забывая ещё двигать головой и подпевать.              Чонгук в мыслях признаёт, что друг всё же долбоёб. Но Тэхёна волнует совсем не это.              — Как эта… штука издаёт музыку? Это радио или патефон? Но… но я же видел, как Чимин использовал его как телефон! — тараторит он в сильном ошеломлении, не представляя, что ещё это устройство может выполнять.              Если ему скажут, что оно служит ещё часами, фотоаппаратом или печатной машинкой, он с ума сойдёт.              — Это маленький телевизор?! — чуть ли не взвизгивает Тэхён, когда видит, что на экране чудо-аппарата показывают ещё музыкальное видео.              Такие он может смотреть лишь раз в неделю. Всего лишь полчаса, когда по одному из трёх существующих телеканалов страны транслируют зарубежные музыкальные видеоклипы.              — Это больше, чем телевизор или радио, дед. Это вся наша жизнь, — с глубокой драматичностью в голосе отвечает Чимин, недалеко уйдя от реальной правды. Он и представить себе не может, как Тэхён и его сверстники могли вообще жить в те годы, когда не было даже допотопных игровых приставок. — Так что там дальше по альбому? Давайте быстрее, предки не должны тебя увидеть.              — А вот и фотки с летней олимпиады в Сеуле, — произносит Чонгук, перелистнув на следующую страницу. И не может не заметить того, что Тэхён смотрит в объектив камер не так, как раньше.              Грустный, измученный, несчастливый.              По середине стоит тётя Миджон в подростковом возрасте. По другую сторону от неё — её мать, которая выглядит ничем не лучше. И лишь Миджон ярко улыбается, потому что это же олимпиада, чёрт возьми.              — У нас проводилась олимпиада? — спрашивает Тэхён и медленно расплывается в радостной улыбке.              В той самой, которая должна была быть на этой самой фотографии. Ведь он же посещал её, свидетельствовал этому великому событию с самих трибун, был зрителем живых соревнований.              Дедушка рассказывал Чонгуку о том, как Олимпиада 1988 года на время приковала всю их большую семью к экранам телевизора, потому что это был исторический день гордости для их нации. Чонгук ещё раз убеждается в этом, когда видит, с каким детским восторгом Тэхён рассматривает фотографию, на которой сорокалетний он не разделяет этой эйфории.              — Так, дальше, — нетерпеливо произносит Чимин, переворачивая страницу альбома.              Он нетерпеливо пропускает несколько фотографий, на которых запечатлён день, когда Миджон заканчивает школу, держит в руках цветы и крепко обнимается с одноклассниками. Не даёт Тэхёну даже долго рассмотреть, как его дочь сидит за письменным столом у себя в комнате, занимаясь уроками. Или как она готовит вместе со своей бабушкой на этой самой кухне, где они сейчас сидят втроём.              Чонгук успевает вовремя его остановить, схватив за тонкое запястье, когда им попадаются одиночные фотографии Тэхёна с подписанным 07.16.1994.              — Вау, секси, — случайно срывается из его приоткрытых от удивления губ, потому что на фото вроде бы сорокашестилетний Тэхён, если он правильно посчитал в уме.              Выглядит он как модель с обложек модных глянцевых журналов по типу известного ему Hot Music, который публиковал на своих обложках фотографии айдолов первого поколения. Чонгук и не задумывался о том, что дедушка Чимина мог быть красивым. До сегодняшнего дня видел-то его лишь раз, да и то на ритуальном портрете с ленточками по краям.              Особо-то не задумываешься о сексуальности покойника, которому вообще-то семьдесят шесть.              — Ты знаешь, где моя комната. Можешь подрочить две минуты, мы же подождём, — перебивает его мысли Чимин и безбожно перелистывает дальше.              Теперь настаёт его очередь застыть на следующем фото. И Тэхён, присматриваясь к нему, осушает остатки уже холодного чая. Вглядывается в него с раскаянием и прикрывает ладонью рот, не скрывая своей внезапно одолевшей его до глубины чувств печали.              На фото устало улыбающаяся повзрослевшая Суён. Она сидит в кресле в гостиной этого дома. В изгиб локтя воткнута внутривенная игла. Рядом стоит штатив капельницы. Под глазами тёмные мешки, ярко выделяющиеся на фоне болезненной бледности кожи лица. На голове косынка, ясным образом выдающая отсутствие под ней волос.              — Суён… она… — заикается Тэхён, не зная, как озвучить свой вопрос.              Он понимает, что так и не смог полюбить женщину, ставшей ему женой и матерью дочери. Но они дружили со школьных лет. Сидя на скамейке во дворе, обменивались колкостями, а потом подолгу смеялись, обзывая друг друга именами противных животных, по типу жука-навозника, которым был Тэхён, или летучей мыши, кем была Суён.              По крайней мере, до сегодняшнего дня всё было именно так. И Тэхён никогда не пожелал бы кому-либо такой участи.              — Умерла от рака груди в девяносто седьмом, — равнодушным тоном произносит Чимин, поглядывая на реакцию Тэхёна. Пытается понять, реально ли тот опечалился от того, что бабушки нет в живых.              Во время своих пьяных речей дед никогда и не заикался о ней. Как будто Ли Суён не существовало в его жизни. Может, он и хотел, чтобы её не существовало в ней. Чимин так и не узнает.              — Это… Хосок-хён рядом с ней? — внезапно спрашивает он, не позволяя перелистнуть.              Узнаёт его размытое лицо, которое не улыбается во всю ширь своего рта, как обычно тот любил делать. Стало быть, в девяностые они не перестали дружить. И, судя по тому, каким разбитым взглядом он смотрел на Суён, стоя на краю кадра, Хосок, несмотря на свою открытую к ней неприязнь, заметно сильно переживал.              — А он… не…              — Не умер, — отвечает на его немой вопрос Чимин. И, не желая вдаваться в какие-либо дополнительные подробности, переворачивает страницу. — Всё, последнее фото и пиздуйте к себе домой, уже без пяти десять. Родаки вот-вот вернутся, — говорит строгим тоном, открывая страницу с фото Тэхёна из 2001-го.              Чонгук опять теряет дар речи, вновь считывая в уме возраст Тэхёна на тот момент. И не собирается в этот раз вслух признаваться в том, что даже в пятьдесят три тот выглядел сногсшибательно.              — Что значит «к себе домой»? — спрашивает Тэхён, уже не особо присматриваясь к себе постаревшему.              Он понял, что с возрастом стал похож на умершего в тридцать три года отца. И что бы там ни говорили эти парни о том, что видели себя старыми, лицезреть то, как угасла собственная молодость, очень неприятно. Не когда его предупредили о том, что умер он неделю назад.              — К себе — это, то есть, ко мне, — с ярким стеснением на зардевшихся щеках выдаёт Чонгук и теперь смотрит на Тэхёна совсем другими глазами.              Больше он не видит в нём дедушку лучшего друга и, вероятно, в дальнейшем будет воспринимать его как отдельную личность.              Личность, что вполне себе могла бы заинтересовать его в романтическом плане.              — Я же у себя дома, — говорит Тэхён, не собираясь так легко сдаваться. — Я пришёл в этот дом раньше всех, аж в шестьдесят пятом.              Да и ему хотелось бы познакомиться с дочерью, пусть и сейчас она ему в матери годится. А ещё с зятем, чтобы убедиться в том, что он достоин её руки, потому что отцовские инстинкты хоть и не пробудились, но материнское воспитание всё же обязывает. Затем и младшего внука узнать, ведь живёт в Тэхёне надежда на то, что его последним наследником окажется адекватный, не использующий через слово противнейший мат и не держащий на него непонятную злобу молодой подающий надежды парень.              — Так, где моя бита? — с совсем не наигранной в тоне голоса угрозой бормочет Чимин и встаёт из-за стола, звучно скрипнув ножкой стула по полу.              — Пизда нам, хён, бежим, — со всё-таки слегка наигранной испуганностью произносит Чонгук. И, вскочив на ноги, берёт Тэхёна за уже тёплую ладонь, старательно не вглядываясь в её внешнюю изящность.              Ощущает большое количество мозолей на его коже и хочет изучить историю появления каждой.