LET IT BE

      Первые полчаса праздника тишину нарушают лишь звонкие удары столовых приборов о тарелки и глухие вздохи. Изредка к ним присоединяется скулёж Ёнтана, крутящегося вокруг стола в поисках лакомки, но Миджон строго-настрого запретила всем кормить пса, потому что он питается исключительно дорогими кормами, которыми тот уже досыта набил себе мохнатый животик.              Обычно шумные посиделки семейства Пак впервые на памяти Чонгука кажутся настолько молчаливыми и напряжёнными. И когда он хочет уже в мыслях пожалеть о том, что заставил Тэхёна прийти, ведь заметно то, как ему, да и членам его семьи неудобно в обществе друг друга, как ситуацию спасает глупый вопрос Джихёна:              — А как ты можешь быть нашим дедом, если мы кремировали твоё тело? — интересуется он и с невозмутимым видом помогает поперхнувшейся соком Хеён, хлопая ладонью по её хрупкой спине.              — Что из выражения «пришёл из прошлого» до тебя не допёрло? — раздражённо бурчит Чимин, которому так-то похуй, что Хеён не часть семьи и может разболтать всяким там учёным и СМИ о том, что не Илон Маск первым придумал перемещения по времени. Ей всё равно никто не поверит. Судя по долбоёбскому вопросу брата, она такого же недалёкого, как он, ума. — Или ты подумал, что дед воскрес из мёртвых и обрёл облик молодого себя?              — Я пытаюсь понять, как это работает, — с детской обидой в опущенных глазах бормочет Джихён, на что Тэхён терпеливо улыбается и хочет вмешаться в братскую перепалку.              — Я понимаю твой интерес, Джихён-и. Вряд ли я смогу это понятно разъяснить. Пусть Юнги всё подробно объяснит, — говорит он, поворачивая взгляд к шаману, который так же мог бы поперхнуться напитком, если бы вообще притронулся к бокалу с вином или к еде.              Но с того момента, как он молча сел за стол рядом с Чимином, Юнги не вымолвил ещё ни слова. Было заметно то, как сильно он волнуется перед членами семьи любимого парня, который сам так-то не особо помогал ему с этим новым чувством. Чимин был слишком увлечён едой, а ещё тем, что не считал нужным предпринимать каких-либо попыток для этого. Родные в любом случае никак не повлияют на его выбор партнёра.              — Именно Агуст помог нам понять способ моего перемещения в будущее. Он настоящий шаман в… каком поколении, говоришь? — продолжает Тэхён, предпочтя стянуть с себя часть внимания и направить его на Юнги, который, судя по его же предсказаниям, должен будет в будущем заключить крепкий союз с его пока ещё легкомысленным внуком. А значит, в потенциале является таким же полноценным членом семьи.              — В шестом, — низким хриплым голосом лепечет тот, нерешительно поднимая глаза к старшим, которые с присущим им любопытством слушают. — У меня… у меня с рождения сильно развито шестое чувство. И я, сколько себя помню, общаюсь с духами и чувствую их присутствие. Поэтому могу заверить вас в том, что Тэхён не принадлежит нашему времени.              — Духи? Они существуют? — взволнованным голосом интересуется Хеён и тянется телом к Джихёну, который выглядит не менее напуганным.              — Да. Наверно, даже здесь где-то прогуливаются и собирают слюнки от запаха маминого юккеджана. Вон, видите, Тани носится туда-сюда? Стопудово за духом каким-нибудь гонится, — показывая пальцем на резвящегося в большом безлюдном помещении пёсика, смеётся Чимин и не может сдержать улыбки гордости за своего партнёра.              Он знает о том, что эти духи не опасны. По крайней мере, для нешаманов, которые, в отличие от Агуста, не могут видеть то, какими иногда изуродованными они выглядят. Судя по некоторым рисункам Юнги, который нехотя поделился ими с Чимином, они бывают крайне изувеченными.              — Духи, путешествия во времени, молодой померший старик, — тихо вздыхает под нос Хёнсу, наливающий себе побольше вина, и косится в сторону барной стойки, где в холодильнике томятся бутылки с соджу. — Как тут не спиться вообще, — произносит вслед и резко затыкается, повернув виноватый взгляд на Тэхёна, который и не думал принимать его слова на свой счёт. — Ну… ну, то есть…              — Хён больше не пьёт столько. Точнее, не больше. Для нынешнего себя он никогда много не пил. И не будет, — неудачными попытками отвечает за него Чонгук, желая показать дяде Хёнсу, что сам Тэхён всё это время хотел донести до внука и дочери. — Короче, Тэхён-хён не тот ваш тесть, дядя.              — Допустим, — хмыкает мужчина, делая неуверенные глотки вина, и уже не скрывает своего внутреннего скептицизма, которым он не поделился с женой, показавшейся ему слегка свихнувшейся после похорон последнего близкого для неё старшего. — Чимин говорит, что ты… кхм… вы вернётесь в семьдесят первый, так? — спрашивает, едва сдерживая нервный смех, и чуть было на автомате не назвал ровесника своего старшего сына «господином». — Есть ли вероятность того, что вы захотите поменять будущее так, чтобы всего этого, — Хёнсу показывает на щедро накрытый стол и на собравшихся вокруг него людей, — не было?              — Конечно, есть, — сразу же кивает Юнги с глубокой невозмутимостью, которую никто не разделяет, — на всё воля тэхёнова. Захочет вмешаться в процесс вашего зачатия — и никто из вас никогда не появится на свет.              Пугать и угрожать Пакам намерений у него не было, однако паника и ужас на лицах каждого из них обращается на вжавшегося в плечи Тэхёна, который начинает понимать значение сказанного Чимином слова «кринжовое».              — Но я такое навряд ли захочу, — торопится оправдаться Тэхён, махая по сторонам ладонями в отрицании, и кидает глазами молнии на с непониманием пожимающего плечи Юнги. — Я уже говорил это Чимину и Миджон. И не устану повторять. Я вернусь к себе домой и… кхм… сделаю то, что нужно, чтобы спустя пятьдесят три года каждый из вас сидел за таким же столом в этом самом составе, — произносит он, стараясь успокоить всех, оттого и не дополняет свои грустные комментарии о том, что хотел бы к этому времени так же быть в здравии и жизни ради таких вот посиделок.              И судя по тому, как сидевшая рядом Миджон с лаской гладит его ладонь и улыбается одними глазами, у Тэхёна получается на время всех расслабить.              Они возвращаются к еде, в этот раз меняя тему на более приземлённую. Обсуждают то, что навыки Джихёна в кулинарии с каждым разом становятся всё лучше. А Чимин вклинивается в разговор, намёками пытаясь разузнать, есть ли у него шанс стать администратором их нового филиала, если они сделают его младшего брата су-шефом.              Былой неловкости от того, что Тэхёна не должно быть сейчас в этом круге, не остаётся. Как и не остаётся сомнений в том, что он будет частью обсуждаемых планов на будущее. Ведь знает, что у нового постаревшего Тэхёна вполне себе есть на это шансы.              Фантазия без каких-либо сигналов мозга додумывает за него, вынуждая его представить себя семидесятишестилетним стариком, который сидел бы в этом самом составе в кругу семьи. Только в таком случае сидевший рядом Чонгук тайно не стискивал бы пальцами его ладонь под скатертью. А, скорее всего, спрашивал бы о том, не нужно ли дедушке Тэхёну сменить подгузники для взрослых.              Мысль об этом вынуждает его тихо рассмеяться под нос и посмотреть на Чонгука, который, пусть и не знает, что пронеслось в его голове, всё равно одаривает его задорной улыбкой, на мгновение позабыв о том, что их романтические чувства друг к другу нельзя так открыто демонстрировать при Чимине.              — Знаете, чего я всё ещё не понимаю насчёт всей этой истории о дедушке Тэхёне, — резко возвращаясь к насущной теме, громко произносит Джихён и вновь одаривает Тэхёна недоверчивым прищуром. — Вот вы говорите, что молодой Тэхён должен будет вернуться к себе в прошлое и в будущем стать нам дедушкой, — говорит в глубокой задумчивости, на которую Чимин протяжно закатывает глаза. И встаёт на ноги, чтобы помочь матери и ускакавшему вслед за ней на кухню Чонгуку убрать со стола опустевшие тарелки.              Чимин не мог не подметить того, что лучший друг в последние дни часто о чём-то беседует с его родительницей в строгом уединении, и мысли о том, что у них появились тайны от него, вынуждают его ревновать. Вдвойне: и мать, и Чонгука, которого без того ревновал уже несколько месяцев. Начиная с тех дней, как его дедушка поселился в его доме. Чимин успокаивался лишь тем, что Тэхён никогда не сможет быть Чонгуку таким же лучшим другом, тупо потому что скоро исчезнет и вновь станет для всех «дедушкой Тэхёном».              — Но как он переспит с бабушкой в прошлом, если в настоящем он встречается с Чонгуком? — слышит Чимин, стоя перед тяжёлой маятниковой дверью, которую специально придерживает для Чонгука, с полным подносом выходящего в общий зал.              Дверь резко выпускается из хватки. И Чимин весь сосредотачивается на словах младшего брата, который издалека совсем не выглядит шуткующим. Оттого и не сразу осознаёт того, что отпущенная им дверь мощно и, скорее всего, болезненно ебашит Чонгука по лицу. Точнее, ебашит по подносу, с которого падают пустые чашки для предстоящего чаепития, а сам металлический поднос ебашит уже друга по носу.              — Блять, — крикливо оповещает Чонгук о том, что ему невьебенно больно.              Наверное, и вправду больно. Ведь поэтому к нему подбегает дед с глубоким волнением в глазах. Тэхён не обращает внимания на осколки под ногами, наступая на них, и заходит за прикрывшуюся дверь, которая вытолкала Чонгука назад на кухню. И, настороженно прикрикнув, тараторит хаотичные вопросы о том, в порядке ли лучший друг его внука.              — Надо напомнить Намджуну позвать уже кого-нибудь, чтобы починили эту дверь, — произносит подошедший отец и пододвинутым барным стулом придерживает дверь, чтобы оставить её открытой. — Чонгук-и, не сломал себе ничего?              — Н-не знаю, — гундосит тот, пытаясь прикоснуться к носу.              Но Тэхён не позволяет ему этого, успев уже достать из холодильника пакет со льдом, который с аккуратностью прикладывает к нему, стараясь не надавить и не сделать больнее.              Что-то ещё бормочет в откровенной панике, и Чимин вполне себе мог бы нарадоваться тому, что о его близком друге так тепло тревожатся, если бы пятью минутами ранее младший брат, подошедший в их сторону с веником и совком в руках, на полном серьёзе не проинформировал всю его семью о том, что его дедушка встречается с этим самым лучшим другом.              — Не сломал, слава Будде. Но синяк останется, — облегчённо вздыхает Тэхён, поднимая глаза на строго хмурящуюся в сторону Чимина Миджон.              — Намджун-хён разозлится, когда узнает, что ты умудрился сломать посуду, которую он специально заказывал из Японии, — едко усмехается Джихён.              А Чимин стоит всё в такой же прострации, медленно сжимая кулаки по бокам, потому что желание всё же сломать Чонгуку нос обретает в голове чёткий краткосрочный план. Можно ещё и челюсть, и пару рёбер, и ноги с руками, если хорошенько разогнаться.              А он разгонится.              — Джихён, ты сказал, что дед встречается с Чонгуком? — тихо спрашивает он для начала, потому что взгляд касается за вставшего на ноги Юнги, который учил его не рубить с плеча и вести себя не как ебаная истеричка.              Не словами, конечно, или специально проведёнными уроками этикета, а втрахивая в свою постель. Но Чимину сейчас крайне важно получить отрицательный ответ, поэтому он терпеливо ждёт, когда опустивший голову к полу брат посмотрит на него.              — Ну да, — тот даёт совсем не правильный ответ и, подняв глаза, поворачивает их на кухню, где Чонгука усадили на стул и возятся с ним, как с нежной бабочкой. Чимин с удовольствием поотрывает ему блядские крылья. — Ты не знал, что ли? — с насмешливой улыбкой интересуется Джихён, посмотрев на хёна, и добивает Чимина следующими словами: — Я пару раз видел, как они слюняво сосались прямо у калитки их дома. Я даже тебя, лобзающимся с Юнги-хёном, никогда не видел, а их прям… Клянусь, был бы я не заядлым натуралом, у меня стопудово встал бы на ту страсть, что меж…              — Я убью тебя, Чон Чонгук! — визжит Чимин, не давая брату завершить свои извращенские откровения, которые, кажется, никому кроме него не были слышны, потому что выражения лиц лучшего друга и членов семьи, от его высокооктавной угрозы повернувшихся к нему, выдают полное непонимание. — Как ты мог?! — орёт он во всю глотку, встав перед Чонгуком, который моментально приваливается плечом к стоящему рядом Тэхёну. И тем, как жмётся к нему за защитой, которую ему, безусловно, предоставляют, никак не отсрочивают свою экзекуцию. — Я просил у тебя лишь одного. Сука! Только одну ебучую просьбу: не соблазнять моего блядского деда! — кричит Чимин разъярённым драконом и вполне себе мог бы изрыгнуть пламенем, потому что покрасневшее до самых ярких оттенков лицо, исказившееся в безобразном гневе, готово вот-вот взорваться от эмоций.              — Не только одну просьбу, — бормочет напуганный Чонгук, пытающийся скрыть лицо за пакетом со льдом, потому что такой Чимин вполне себе может вытащить из глазниц глазные яблоки и, оторвав его яйца, засунуть их туда.              Ещё добавил бы что-то по типу того, что Чонгук смотрит только мошонкой, так вот пусть они и побудут у него вместо глаз.              — Ах чёрт, а я и не подумал о том, что наш Чонгук влюблён в Тэкёна, — вмешивается охнувший Хёнсу и чуть напрягается, готовясь к тому, чтобы удержать разъярённого сына за плечи в случае чего.              Пусть и его останавливает Тэхён, твёрдой стойкой вставший перед Чимином с вытянутыми ладонями, устраивать драку на новой кухне готового к скорому открытию ресторана им не хотелось бы.              — Влюблён?! — вопли Чимина с каждым словом становятся на октаву выше, что бокалы в мойке вполне себе могли бы растрескаться от его фальцета, и он пытается сделать ещё пару шагов к Чонгуку, готовясь порвать лучшего друга на части.              Получается не очень, потому что его сдерживает дед, которого тоже хотелось бы порвать, но не поднимаются кулаки и не удлиняются когти. Бить старших всё же не в моральных принципах Чимина, на каком бы нижайшем уровне они ни были.              А вот грязный мат в их присутствии в этот список не входит. Поэтому он всеми известными ему отвратительными эпитетами изливается на Чонгука через плечо удерживающего его Тэхёна, у которого слабо получается успокоить его ничтожными: «Дай всё объяснить».              — Ты грязный геронтофил, хуйло ебучее, блядский старикоёб! Да чтоб у тебя член отсох, как когда-нибудь отсохнет старческий член деда! — кричит он чуть ли не в ухо этого самого деда, морщащегося больше из-за омерзения, чем из-за высокой громкости, на которую на кухню прибежал уже и Юнги и пытается теперь оттащить брыкающегося в тэхёновых руках Чимина.              — Я так понял, Чонгук в итоге смог завоевать сердце твоего папы? — тихо спрашивает Хёнсу у жены, которая обнимает трясущегося от страха парнишку за плечи и шепчет ему успокаивающие обещания о том, что Чимин его не тронет. Хоть и они оба мало в это верят.              Миджон положительно кивает на вопрос ошарашенно открывшего рот мужа, который хотел бы задать пару вопросов о том, не сломается ли пространственно-временной континуум после такого. Однако он слишком стар для гиковских теорий, поэтому решает для начала успокоить старшего сына, у которого уже запенившаяся слюна начала течь из не закрывающегося рта.              — Я выебу весь твой род за то, что ты выебал мой, хуепедераст! Ты ж… ты ж не деда моего трахнул. Считай, ты меня трахнул, Чонгук! — орёт Чимин, у которого уже перед глазами кружится из-за того, что воздуха не хватает для всех слов, что без паузы вырываются из него. А ведь ему нужно будет ещё на Тэхёна наброситься. Пусть и словесно. — Трипиздоглазое промудоблядское пиздопроёбище!              — Мне физически плохо от его мата, — тихо ноет Хёнсу, обращаясь к закатывающей глаза жене. — От кого наш сын понабрался таких слов? Трёхглазое что?              — От кого ещё? От папы, конечно, — пожимает она плечами, осуждающе качая головой, но не торопится строгим материнским приказом заткнуть старшего сына, потому что ей даже нравится то, как с ним возится Тэхён. — Не от этого. Этот пока ещё приличный и хороший.              — Чимин, прекрати, — цедит Тэхён и сильнее сжимает пальцы на его плечах, ощущая то, как устают руки от попыток сдержать внука подальше от Чонгука. И это при том, что его сзади удерживает за талию Юнги, пыхтя под нос и выглядя таким же утомлённым, словно пытается засунуть злого духа назад в свой потусторонний мир. — Чонгук ни в чём не виноват! — низко басит, хмуря брови, и хочет чуть расслабить руки, чтобы сосредоточиться на словах, которые могли бы слегка успокоить истерику внука.              — Хочешь сказать, это ты его соблазнил?! — тот переводит пылающий злом взгляд на деда, но всё же смотрит не так гневно, как на Чонгука. Потому что гнев смешивается с разочарованием и обидой.              — Никто никого не соблазнял, Чимин, — вздыхает Тэхён и хочет уже отойти чуть назад, чтобы встать рядом с Чонгуком.              Чтобы показать внуку, что между ними зародились чувства поглубже каких-либо преднамеренных соблазнений или неудержимой страсти. Что происходящее между ними — уже далеко за гранью эфемерной влюблённости, перед которой можно было бы устоять. Тэхён уверен, что он смог бы устоять, будь это любой другой парень.              — Я… я люблю его, — проговаривает он для начала, понимая, что с таким началом его речь может сразу же завершиться.              Даже несмотря на многочисленные повторы того, что ничто не остановит его перед возвращением домой, Тэхён никогда не упоминал, что любовь может стать тем самым камнем преткновения.              — Хён… — лепечет Чонгук, убрав с лица пакет с тающим льдом.              Он медленно встаёт на ноги и ощущает, как глаза жжёт от скапливающихся слёз. Потому что пусть и испытывает к Тэхёну того же и чувствует его взаимность, не хочет верить в то, что тот может его любить. Не когда все они знают, как губительна эта любовь.              — Они любят друг друга, — мямлит тихо следившая за ними Миджон и с умилением в глазах подходит к мужу, чтобы поделиться переполняющими чувствами.              — Ты же понимаешь, что от этого мальца зависит твоя жизнь и жизнь наших детей? — как бы невзначай интересуется Хёнсу, чуть насупив брови в негодовании, но всё же приобнимает жену за талию, прижимая к себе. Вмешиваться в любовные дела детей никогда не входило в их воспитательный стиль, однако как минимум один из этих детей для них не является таковым.              — Да что вы такое несёте? — уже не так громко спрашивает Чимин, потому что горло побаливает от криков. А так он с удовольствием наорал бы Чонгуку прямо в лицо, до которого не может дотянуться руками.              Не потому что они у него короткие, а из-за сдерживающего его поперёк плеч Юнги, что стоит за спиной, но явно не на его стороне.              — Тэхён вернётся в своё время. Ты же веришь мне? — говорит тот ему в ухо и добавляет с нервной усмешкой: — Хотя тебя же не это беспокоит, да?              — Да пошёл ты на хуй! Пошли вы все, блять! — бурчит Чимин и сильно толкает локтем в живот Юнги, который от неожиданности выпускает его из охапки.              Однако Чимин не успевает подбежать к Чонгуку, уже готовящемуся к драке натренированной дядей Джином базовой стойкой тхэквондо. Хоть и заведомо знает, что атаковать первым не будет. Потому что если такова цена его любви к Тэхёну, то ему не жалко заплатить больше, чем просто пульсирующий от удара подносом нос.              — Мы с Хеён беременны! — громкий задорный голос стоящего на пороге кухни Джихёна убивает весь запал Чимина, который, отвлёкшись на брата, промазывает и несильно толкает Тэхёна кулаком по груди.              Становится страшно за то, что он поднял руку на дедушку, но тот даже не обращает на это внимания.              — Ну, то есть… не мы. А Хеён. Она беременна мною. Ой, блин. Не мною, а от меня, — тараторит явно взволнованный Джихён, рядом с которым стоит скрестившая руки на груди и закатывающая глаза девушка.              Они не планировали признаваться в этом сегодня. Но, видимо, её парень не нашёл иного способа разрядить обстановку, как новостью о том, что он не умеет определять точное время того, когда именно надо вытаскивать.              — Я стану бабушкой? — заплетающимся языком шепчет Миджон, талию которой Хёнсу сжимает крепче. Слишком много новостей на один вечер, что собирался быть расслабляющим после смерти Хосока семейным застольем.              — Я-я стану прадедушкой, — заторможенно бормочет Тэхён, пристально смотря на широко и гордо улыбающегося младшего внука, когда как старший, услышав его слова, ядовито фыркает.              — Не станешь, блять. Потому что тебя ебёт мой лучший… — бубнит он, но с нужной громкостью, чтобы никто не забывал об этом.              — Формально это он ебёт твоего лучш… — с заумным видом перебивает его Юнги, которому так же не дают договорить.              — Юнги-хён, пожалуйста, — пищит глубоко смущённый Чонгук, не помнящий, чтобы когда-либо обсуждал с шаманом свою постельную жизнь с Тэхёном.              И, игнорируя саркастичное «какое счастье, пердак деда не обесчестили» от Чимина, подходит к Тэхёну, чтобы взять его за ладонь и тепло улыбнуться ему.              Хотелось бы остаться с ним наедине, конечно. Столько всего сказать, в первую очередь признаться в том, что также любит. Как безумный, как самое необходимое в своей жизни. Настолько, что готов пожертвовать чем угодно ради того, чтобы быть с ним. Ведь знает, что Тэхён не будет жертвовать семьёй ради него. Да и не должен.              Не сейчас, когда Джихёна и Хеён поздравляют тётя Миджон и дядя Хёнсу, который с нарочитой строгостью бурчит о том, что подробно рассказывал сыну о контрацепции ещё в тринадцать лет. Не когда сам Тэхён, одарив Чонгука коротким, полным радости взглядом, подходит к младшему внуку и его девушке и просит у них разрешения дать ему обнять их обоих.              Как дедушка, которому те не в скором, но в обязательном будущем подарят правнука или правнучку.