LET IT BE

      Плотный ужин в исполнении госпожи Ян, которой Чонгук усердно помогал при его готовке, умялся так быстро, что во время томительного мытья посуды в тазике на полу ванной и еле держась почти час на корточках, в голову стрельнуло неприятное замечание — ему становится скучно.              Хён ушёл на встречу со своими друзьями, с которыми, на самом деле, очень хотел познакомить Чонгука. Но получил на это отказ и шутливое предупреждение в бухом состоянии не брюхатить никого раньше срока.              И давящая на плечи скука заставляет теперь Чонгука пожалеть об этом. Он не повёлся на уговоры Тэхёна, потому что знакомство с Хосоком прошло не так идеально, как хотелось бы. Впрочем, как ему кажется, и знакомство с матушкой хёна и чокнутой Суён. И страх того, что он умудрится облажаться и на простой попойке, где наверняка у него будут расспрашивать о том, кто он, откуда и почему пялится на их друга, как мечтающий оказаться у него на ручках одинокий щенок, вынудил Чонгука провести этот вечер с госпожой Ян.              Тэхёну же он сказал, что не хочет мешать ему в воссоединении с друзьями, и пообещал, что обязательно посидит с ними в следующий раз. Только умолчал о том, что надеется, что этот следующий раз наступит нескоро и за это время он успеет привыкнуть к быту нового для себя времени.              А именно к отсутствию интернета, смарт-ТВ и возможности самому выбирать, какой фильм или сериал посмотреть перед сном.              Сейчас он, не имея на это выбора или хотя бы пульта в руках, которым можно было бы переключить нудную историческую дораму, пялится в маленький экран с помехами и пытается понять, что эти размытые чёрно-белые человечки делают. Да и если бы Чонгук знал, что останется в живых, поменяй он канал, на двух других ничего интересного и не показывают.              — О нет, её же казнят за это! — бормочет ошарашенная Чанхи, пристально вглядываясь в телевизор, что аж перестала вязать спицами.              — За то, что она играет… на флейте? — пресно усмехается Чонгук, безынтересно откидываясь спиной к нижним дверцам серванта, у которого они сидят на полу, и с широким звучным зевком скрещивает руки на груди.              Будь рядом Чимин, тот, не постеснявшись своей прабабушки, определённо пошутил бы что-то про игру на кожаной флейте, за что вполне казнили бы. И Чонгук шумно вздыхает, сдерживая слёзы от того, что скучает по этому придурку, который поселился у него в башке и теперь шутит свои тупые шутки через его мысли.              — Тише ты, я не слышу, что он говорит! — шикает на него госпожа Ян, нагнувшись вперёд, и Чонгук, хрустя затёкшими коленями, молча встаёт на ноги, постепенно привыкающие к частому сидению на полу, чтобы прибавить звук телевизора.              И тут же разочарованно охает, потому что это его максимум и он зря тратил энергию ради этого.              — Айгу-у-у, какой же принц Ёнхва красивый, — мечтательно вздыхает женщина, продолжая вязание.              Чонгук несильно, чтобы не развалился к ебеням, пару раз хлопает ящик ладонью, чтобы чётче показывал ему эту пресловутую красоту принца. И, пренебрежительно сморщив нос, возвращается на насиженное место рядом с госпожой Ян.              — Ну не сказал бы, — он не оставляет этот её комментарий без своего внимания и надменно фыркает, будто его вообще кто-то просил оценивать чужую внешность. Даже ради этого прищуривается, чтобы поделиться своим никому не нужным мнением. — Харизматичный — может быть. Хотя я знал мужчин и погорячее, — раздумывает он вслух, всерьёз вспоминая своих половых партнёров, а перед глазами стоит только лицо Тэхёна.              И когда хочет было сказать женщине, что вот её сын обладает всем: и красотой, и харизмой, и сексапильностью, да и вообще характером такой охуенный, что за ним аж увязались в прошлый век, Чонгук понимает, как неуместно это будет звучать. Вряд ли госпожа Ян скажет ему «спасибо» и возгордится комплиментом, сделанным её сыну не девушкой.              Что та, впрочем, и показывает своим молчаливым и суровым взглядом, который пялит на часто моргающего Чонгука. В его голове уже вихрится мысль напомнить самому себе попросить хёна купить ему какой-нибудь человеческий намордник. Чтобы молчал и только глухо скулил в моментах, когда язык работает быстрее мозга.              А пока получается с неловкостью улыбнуться испепеляющей своими глубокими глазами женщине и чертыхнуться (про себя, само собой). Как назло, на этом моменте и дорама завершилась. Да и вообще трансляция всего канала.              — Госпожа Ян, а научите вязать, — произносит он под белый шум, идущий по телевизору, и придвигается к ней ближе, делая вид, что ему очень интересны клубки пряжи разных размеров, цветов и материалов, которые по одному выуживаются из такой же вязаной сумки. Видел бы его поддельный интерес к данному виду рукоделия дядя Джин, обиделся бы, ведь тот не раз предлагал Чонгуку научить его этому великому искусству.              Чанхи с минуту смеряет его осуждающим взором, глухо цокая языком. И вспоминает слова сына, чуть ли не каждый день напоминающего ей о том, что Чонгук вырос среди американцев, из-за чего может отличаться от его привычного круга друзей. С американцами она соседствовала, когда они жили в Тэгу, и эксцентричность этого парня всё же не связана с западной культурой.              Но Чонгук является тем, кто спас её сыну жизнь, а значит, она не может не относиться к нему иначе.              — Хорошо, — кивает она, медленно убирая хмурость в тонких бровях и укор в глазах, под которыми Чонгук чувствовал, как ломаются собственные кости.              И, сняв со спиц петли, принимается распутывать уже связанное.              — Что вы делаете? — вскрикивает Чонгук так, будто это он вязал целый час что-то фиолетово-розовое.              — А, это? Это я просто так вязала, чтобы занять чем-то руки. Или… или ты хотел себе..? — едко усмехается Чанхи, наматывая нить на клубок.              — Не хотел, — бурчит он, надув губы, и тихо добавляет под нос: — Я так-то чёрный цвет люблю.              — Свяжу тогда тебе чёрную шапку и шарф. Ещё и перчатки надо бы, — кивая самой себе и не смотря на меняющего выражение лица парня, произносит Чанхи и берёт спицы. — Так, я набрала тебе петли, потом научу, как это делать, если не передумаешь учиться. А сейчас смотри. Сначала вяжем лицевое полотно, а каждый чётный ряд изнаночными петлями.              Госпожа Ян, увлёкшись, рассказывает про какие-то там кромочные, а Чонгук не особо и вслушивается. Потому что её слова о том, что она хочет связать ему что-то — сама, просто так, даже не приказала ему связать себе это самостоятельно, — приятно теплятся у него глубоко внутри и безо всяких шарфов греют всё тело. И он, сдержав порыв крепко обнять женщину, как если бы обнимал тётю Миджон, берёт в руки спицы.              И уже через двадцать минут совместных страданий жалеет об этом.              — Чонгук, я же пять раз повторила: петлю над спицей заводишь, а не под! — раздражённо ворчит на него Чанхи.              Вполне могла бы замахнуться тяжёлой ладонью ради болезненного подзатыльника. Но парень, дрожащий не от страха, а больше от злости, ведь у него не получилось триумфально научиться и этому плёвому делу, не даёт ей шансов. И Чанхи обречённо вздыхает, ласково кладя ладонь ему на плечо, чтобы успокоился.              — Ну всё. Ты провязал десять рядов, пусть и не без осечек. Но для полного нуля в вязании спицами ты молодец, Чонгук, — искренне хвалит она его и улыбается, потому что Чонгук ни в какую не сдавался. Такое не может не восхищать. — Может, остановимся на этом? У тебя уже пальцы красные.              — Нет, давайте ещё. Хочу связать хотя бы полшарфа, — не унимается Чонгук, понимающий, что в жизни не наденет из пряжи такого яркого цвета даже трусы.              И не потому что это не чистый кашемир, а пряжа, казалось, смотанная из колючих лобковых волос самого сатаны. Чонгука взаправду увлекло само вязание, но больше проведённое с чужой матушкой время.              — Давайте ещё два ряда, госпожа Ян. Я чувствую, что у меня получается.              Чанхи ласково улыбается и не может как-либо спорить с парнем, поэтому молча следит за тем, как тот, кусая верхнюю губу, сжимает, даже слишком, тонкие, слегка согнувшиеся под его напором спицы и сосредоточенно заводит в петлю острый кончик, ни разу не пожаловавшись на боль в подушечках пальцев.              — Чонгук, а почему ты называешь меня «госпожой Ян»? — внезапно спрашивает она.              Чонгук даже останавливает свои потуги и теряет петлю, которую пытался выловить целых пять минут. Он поднимает на неё глаза, видит серьёзность в чужих и виновато сжимает губы, пытаясь экспрессом самому догадаться, а как правильно.              Вдруг она и Тэхён специально его не исправляли из вежливости. Маловероятно, конечно. Хён, может, и умолчал бы, но Ян Чанхи не упустит возможности воспитать его под стать своему сыну.              — Я-я… ну…              — Меня даже друзья Тэхёна «тётей Чанхи» называют, — говорит она дальше, заставляя Чонгука практически сгореть от своего к нему отношения, что он аж опускает спицы, чтобы приблизиться к ней и, посмотрев в глаза, убедиться в том, что она сейчас не стебётся над ним. — А у тебя с Тэхёном…              — Вам показалось! — заполошно перебивает он её, запаниковав раньше времени.              — …братская связь. Как с Хосок-и, — с подозрением насупившись и одновременно улыбаясь его странностям, бормочет она. — Я бы сказала, что ты даже ближе, ведь ты спас моему сыну жизнь. Поэтому называй меня «тётей», прошу тебя. Раз так получилось, что у тебя нет своей семьи, то ты теперь член нашей, — произносит она в итоге и тихо взвизгивает, чуть подпрыгнув на сидячем месте.              Потому что Чонгук, не удержавшись и не зная наверняка, нужно ли вообще спрашивать у женщин для этого разрешения, резко обнимает её. Небрежно отбрасывает в сторону еле связанное изделие, не следя за тем, чтобы петли не распустились. Даже скрещённые в позе лотоса ноги не успевает разомкнуть и валится всем весом в объятия смеющейся ему в макушку тёти Чанхи.              — С-спасибо, — шепчет Чонгук, бесстыдно вытирая слёзы об её шерстяной жилет, надетый поверх домашнего платья, и стесняется поднять к ней глаза. — Спасибо, что приютили меня у себя. Пусть я иногда и боюсь вас, ну… когда вы меня ругаете. Но знаете… моя… моя мама меня никогда ни за что не ругала, ей… ей было плевать на то, говорю ли я матом, объедаюсь ли на ночь или трах-кхм… или занимаюсь ли нехорошими вещами. У меня были только папа и дядя, и когда их не стало, я-я… Мне важно понравиться вам. Потому что я люб… я дорожу вашим сыном, а вы воспитали его таким потрясающим, что я вас очень сильно уважаю за это, тётя Чанхи, — бубнит он ей в грудь, часто всхлипывая и уже не стыдясь этого.              И полностью обмякает в её руках, когда чувствует на лопатках знакомый ритм поглаживаний, которыми обычно его утешает Тэхён, убаюкивая в своих объятиях.              — И что же это за нехорошие вещи, а? — с усмешкой спрашивает Чанхи, пытаясь сопоставить в голове образ коренастого солдата, бесстрашно работавшего на военные спецслужбы, и этого ребёнка, что ластится к ней за маминой любовью.              Чонгук жмётся крепче к тёплому телу, потому что стыдно и совестно от того, что он делал до того, как встретил её сына. Пусть и за всё то, чем он занимался с её сыном в своей постели и нередко вне, ему положен годовой абонемент на удары её розги.              — Я… ну, я очень громко храплю, — произносит он самый невинный из своих грешков.              — Это да. Аж стены трясутся. Проказник ты этакий, — Чанхи со смешком саркастично цокает языком, не прекращая гладить его вдоль спины, и вспоминает, как однажды спросила у Тэхёна, каждую ночь предпочитающего оставаться в своей спальне, как он терпит эту громкую ночную симфонию.              Тот просто пожал плечами и признался, что так сильно привык к храпу Чонгука за время их совместной службы, что уже просто не может засыпать без него.              

⌛

      Пронизывающий взгляд Тэхёна, смотрящего так, словно он прямо сейчас напряжённо трахает одними только глазами, вызывает сухость во рту.              Чонгук, старательно не отвлекаясь от своего дела, вытирает пот на лбу тыльной стороной ладони и буквально ощущает, как полыхает кожа, будто тело готовится вот-вот достичь оргазма. Он не удивится, если в сию минуту реально кончит, не занимаясь сексом и даже не дроча, а всего лишь убираясь в мастерской хёна. И пусть в руке у него тряпка, которой он, поднявшись на табуретку, протирает пыль с навесных полок, каждый сантиметр его воспламеняющегося тела чувствует фантомные прикосновения не убирающего с него глаз Тэхёна, облизывающего губы, словно хищник перед накрытым для него одного ужином.              Тэхён вообще-то должен был покопаться в коробках и ящиках со своими инструментами, чтобы выбросить лишнее, поскольку уже завтра планирует вновь открыть двери своей мастерской и приступить к работе. Сегодня утром ему как раз, спустя долгое время безделья и попыток вернуть себе имя честного мастера, принесли первый товар на починку.              Однако он безбожно прерван в своём занятии видом плотно обтянутой в брюки задницы, что, кажется, намерено выпячена на уровне его глаз и до полного бесстыдства соблазняет его собою.              — Хён, там Чимин прошёл мимо, — хихикает Чонгук, пытаясь отвлечь Тэхёна от себя и отвлечься самому.              Дверь в мастерскую слегка распахнута, потому что они покрасили её изнутри. А значит, нельзя будет опять запереться и, как неделю назад, безрассудно поразвлечься в полном уединении. Нельзя будет сделать это и потом, ведь Тэхён в эти дни сосредоточен на том, чтобы поскорее вернуть себе звание лучшего мастера техники в Кансогу и в соседних районах. И уже потом продолжить усилия для достижения нового звания лучшего в городе.              — А? Где? — практически не моргая и не меняя траекторию своего взора от оттопыренных ягодиц, бормочет Тэхён и готов в любую минуту вскочить на ноги ради того, чтобы просто уткнуться в них лицом даже через толстую ткань. — Как же я хочу тебя всего вылизать, Чонгук. И начал бы я с твоей вкусной попки, — вырывается из него чуть ли не с рыком, на что Чонгук отвечает протяжным хныканьем, потому что сам он хочет этого не меньше.              — Хё-ё-ён, — ноет он, чуть крутясь на пошатнувшейся табуретке и никак не помогая Тэхёну в его стенаниях, — прекрати говорить такие замечательные вещи! Нам нужно успеть закончить тут до комендантского часа, — бормочет, часто глотая слюну, и сжимает друг к другу бёдра, чтобы кровь не сумела вся прилить к паху.              Иначе Чонгук не посмотрит на владельцев соседних помещений, с которыми успел уже пообщаться и которым представился вежливым скромным парнишкой, и с помощью хёна или без (но лучше с) несдержанно застонет на весь Янчхонгу.              — Так прекращай быть таким сексуальным, — с претензией бурчит Тэхён, плотнее хмуря густые брови, и продолжает смотреть так, что Чонгуку хочется попросить его положить спрятанные под столом руки на поверхность. Уж если ему нельзя прилюдно дрочить, то никому нельзя.              — Так я такой, как всегда, — мямлит он с идентичным недовольством и, спустившись со табуретки на пол, встаёт перед столом.              Для пущего эффекта громко кладёт ладони на него и, опершись на них, сердито таращится на хёна. Хочет ещё заливисто рассмеяться от того, по какой глупости они друг на друга сейчас гонят, и по тому, как слегка поднимаются уголки искусанных губ Тэхёна, понимает, что тот разделяет его чувства.              — В этом-то и вся проблема! — отвечает всё же он, вскакивая и повторяя позу Чонгука.              Умудряется одновременно смотреть и с неиссякаемым вожделением, и с театральной злостью, что трясутся коленки, на которые Чонгук готов упасть. Он не побрезгует даже и отсосёт хёну прямо в кабинке противного азиатского туалета.              Тэхён, которого в 2024-м насильно приучили к ежедневному петтингу и регулярному сексу, в самом деле ощущает себя беспомощно. И пока в голове крутятся мысли о том, чтобы на полдня снять для них с Чонгуком недешёвую комнату в отеле, намного километров подальше от Кансогу, пальцы уже сжимают сморщенный подбородок, глаза закрываются, а губы на инстинктах находят чужие, к которым он прижимается нежным поцелуем.              Он недолго остаётся таковым и, когда Чонгук, не умеющий иначе, отвечает ему, превращается в неистовый, требовательный, мокрый и шумный. Язык по-хозяйски врывается в тёплый, приоткрывшийся лишь для него рот, слюна обильно пачкает хаотично целующие в ответ губы, а пальцы Тэхёна на подбородке Чонгука усиливают хватку, которой желалось бы сейчас сжать лишившие его здравомыслия ягодицы.              — Хё… — хочет было произнести Чонгук, мозгом понимающий, что им надо срочно остановиться, пока их не увидели через приоткрытую дверь или незашторенные окна. Но мозгом он думает лишь ради идей, которые приводят его к таким вот поцелуям с хёном.              Его вновь спасает Хосок. Хоть и спасением это и не назвать. Да и не от чего спасаться так-то. Разве что от самого Хосока, визгливо, чуть ли не взрывая своим голосом толстое стекло окон, прикрикнувшего что-то типа: «Что вы делаете?!»              Чонгуку, уплывшему сознанием в папин дом через пятьдесят три года, где он лежит в своей мягкой постели, пока хён выполняет своё обещание вылизать его полностью, хочется вежливо попросить дедушку Хоби не тревожить их до утра.              Ну, если это не что-то срочное, по типу его побега с Суён в какой-нибудь Кванджу.              — Хён, я и забыл, что ты никогда не умел стучаться, — устало шепчет Тэхён, медленно отстраняясь от соблазнительно блестящих его слюной опухших губ, и, посмотрев на Хосока через плечо застывшего в страхе Чонгука, тяжело вздыхает. — Я понимал, что это когда-нибудь произойдёт. Но не думал, что меньше чем через две недели после моего возвращения.              Смирившись с положением ситуации и отсутствием выбора, Тэхён облегчённо плюхается обратно на свой стул. А Чонгук с паникой в округлившихся глазах царапает ногтями шершавый стол и торопливо облизывает губы, сглатывая его вкус, как если бы таким образом можно было притвориться, что он минуту назад не целовался с парнем.              Тэхён выглядит чересчур расслабленным для человека, к которому подбегает лучший друг и смотрит со вселенским негодованием происходящего. И Чонгуку приходится вынужденно зарядиться его безмятежностью. Как минимум потому, что друг не его и оправдываться не ему. Главное, когда (а лучше никогда) на месте Хосока окажется тётя Чанхи, он успел как можно скорее убежать вон из страны.       — Да тут мало кто умеет стучаться, я так понял, — нервно усмехается Чонгук, отходя от стола к стене, чтобы дать Хосоку посмотреть в бесстыдно довольное поцелуем и оттого охуенно-красивое лицо Тэхёна.              — Так у вас дверь была приоткрыта! — оправдывается Хосок для начала, посчитав нужным обелить своё честное имя. А потом, спохватившись, добавляет: — И вообще! Вы что… вы же… мне же не показалось, что вы…              — Что хён вычищал мне ротовую полость своим языком? Зуб болел просто, а на Западе придумали новомодную стоматологию. Ты не знал? — шутит Чонгук и понимает, что расслабился даже выше дозволенного. И, чуть насторожившись тем, что брови Хосока могут взаправду рассечь собою лоб, виновато бормочет: — Или, наверное, тебе всё же показалось? — неуверенно спрашивает, взглядом ища поддержки от Тэхёна.              Но тот отрицательно качает головой, поскольку ответ неверный.              — Мы с Чонгуком любим друг друга.              — Что вы опять мне лапшу на уши вешаете, психопаты! — злится Хосок, у которого, Чонгук клянётся, уже пар из ушей льётся, как из дым-машины. — Ваше… ваше безумие заразно, да? По воздуху передаётся? Это какое-то биологическое оружие, от которого у меня галлюцинации? — возмущается уже без криков и обречённо падает на табуретку перед столом, сжимая руками голову. — Ты же… Тэхён, ты же не любишь… парней, — шепчет, но сам себе не верит. Потому что Тэхён так-то и с девушками никогда в открытую не встречался.              Да их и нет в его окружении. Кроме Суён, которая, по её же словам, не получала от него каких-либо знаков внимания.              — Я-я… я гей, хён, — говорит Тэхён то, что должен был давно сделать, не ожидая, когда лучшему другу исполнится семьдесят семь. — Прости, что не сказал этого раньше. Я… мне было страшно признаваться тебе в этом, — он поворачивает взгляд на гордо кивающего ему Чонгука и, не прерывая с ним зрительного контакта, произносит с широкой улыбкой: — В моей жизни просто не было одного назойливого парнишки, который забрал бы мой страх и пожертвовал бы своей жизнью ради такого меня. Я гей, всегда был и буду им, хён.              Хосок, считавший себя лучшим другом Тэхёна не просто на словах, понимает, что если у него и галлюцинации, то они стопроцентно придуманные именно его фантазией. Не навязанная извне картинка, потому что только он, будучи хорошо знакомым с Тэхёном несколько лет и очень близко, мог бы придумать такую влюблённость в его обращённых к парню глазах.              — Я так и знал! — выдаёт Хосок, всё ещё пребывая в сильном шоке, из-за чего ликующий тон прозвучал не так радостно, как бывает, когда человеку наглядно доказывают его давнюю правоту.              — Ничего ты не знал! — бурчит Тэхён, смутно припоминая ровно такой же диалог с будущим Хосоком, воспоминания о котором вызывают нервную усмешку. — Не знал и целых пятьдесят три года не знал бы, если бы молодой я в 2024-м тебе в этом не признался.              — О, мы всё ещё делаем вид, что ты был в будущем? — Хосок закатывает глаза, расстроенный тем, что его лучший друг продолжает бредить о путешествии во времени, и отвлекает себя рассматриванием прижавшегося спиной к стенке Чонгука. Повторным, но уже под другим углом и с другим о нём мнением.              Хосок пытается увидеть в нём человека, которого мог бы любить его лучший друг. Вроде бы смазливый на лицо, перекаченный на тело, с настораживающими наколками на пальцах и, вопреки этому, не умеющий умалчивать несусветную глупость. По поведению так вообще не из мира сего.              — Я… я впервые сталкиваюсь с таким. Хотя я наслышан о… мужеложстве, — начинает он вкрадчиво, ощутив лёгкий рвотный позыв от последнего слова, но лишь потому, что представил себя ложащимся с мужчиной в одну постель.              Представлять лучшего друга, сношающегося с другим мужчиной — конкретно с этим, что жмётся сгорбленной спиной к стене, пристыженно жуёт губы и неумолимо метает косыми взглядами сердечки в Тэхёна, — Хосоку всё же не стоит.              — И, если подумать, несмотря на дикость существования любви между мужчинами, не могу вас как-то осудить, — изрекает он, осторожно достигнув стадии принятия, поэтому никто его не перебивает. — И если вы не будете пытаться переманить меня в свою секту…              — Да и не собирались, — вырывается из фыркающего Чонгука.              — Я не против, раз это делает моего лучшего друга счастливым.              — Да никто и не спрашивал у тебя разрешения, — вторит тону своего парня Тэхён.              А затем всё же довольно улыбается хёну, потому что выражение его лица буквально показывает всё то, что тот озвучил. А там и отсутствие отвращения к ним таким, и братская радость за нескрываемое счастье друга, и даже лёгкое недоверие, направленное на Чонгука, от которого Хосок безмолвно обещает в случае чего защищать хрупкое сердце Тэхёна.              — Хён, теперь, когда Хосок-хён о нас знает, — шепчет Чонгук, пусть и не хотел как-то омрачать повисшую в мастерской дружескую атмосферу. Настолько, что сейчас аж голубые единороги запляшут под «Y.M.C.A». И он подходит осторожно к столу под пристальным взглядом самого Хосока, потому что тот внимательно вслушивается в его слова. — Как ты тогда… ну… в ту самую ночь сделаешь то самое… с-с… с той самой? Он же… ну, эт самое… из-за того самого, а? — спрашивает, усиленно стараясь не палиться перед Хосоком, который недоумевающе хмурит брови.              А Тэхён с пониманием кивает и хмыкает, отвечая одним только взглядом: «Придётся следовать изначальному плану».              — У вас, мужеложек, даже тайный язык имеется? — поражается Хосок, округляя глаза, и не совсем уверен, что хотел бы он знать что-то ещё. Судя по обеспокоенным взглядам этих двоих, на этом их тайны не закончились. — Ой, или вас этому языку на секретной службе обучали? Тогда не говорите.              — Говоря о тайных языках. О нас с Чонгуком тоже нельзя трепаться, ты же понимаешь, хён? — спрашивает на всякий случай Тэхён, готовый начать отсчёт до момента, когда Суён, с которой он вообще-то должен как-то переспать, узнает о том, что он гей.              — А, об этом. Я ж почему пришёл, — с неловкостью в тоне голоса мямлит Хосок. Даже глаза стыдливо опускает и рассматривает потрёпанные ботинки, которые на самом деле принадлежат его отцу и надевает тот их только на свадьбы и похороны. — Я пришёл со свидания с Суён и… ну…              — Надолго же тебя хватило, — коротким смешком подмечает Чонгук, быстро догнав, что та уже в курсе их истории про путешествие во времени. — Удивительно, — сухо добавляет, получая резонно-вопросительный взгляд Хосока, который не помнит того, чтобы они успели с ним так сблизиться.              Пусть и понимает, что это неизбежно, так как теперь, когда стало известно об их отношениях, Хосок не может перестать видеть сердечки, заменяющие Тэхёну глаза каждый раз, стоит им обратиться на Чонгука. И кто знает, получилось ли бы у друга оправиться после армии, не появись этот странный парень у него на пути.              Хосок частым мотанием головы хочет избавиться от очередной появившейся перед глазами картинки. И там даже не мужеложки, а хуже. Там старый он и рядом с ним морщинистый и растерявший красоту Тэхён, с тем самым пустым и неизлечимо печальным взглядом, которым впервые посмотрел на него, когда вернулся с армии, и который не менялся, пока он не исчез восемь месяцев назад.              Даже общие друзья, с которыми они недавно выпивали, подметили блеск в пока и, к счастью, молодых глазах Тэхёна. И Хосок спешит заменить напавшие на него тупые раздумья о том, а что если Тэхён и вправду увидел своё будущее, более насущной проблемой:              — Не это удивительно, а то, что Суён всё же поверила в эту ахинею, — произносит он, не предпринимая никаких попыток оправдаться или хотя бы извиниться за своё неумение хранить чужие секреты.              — И вправду чокнутая, — бормочет Чонгук, который вообще-то в противоположном лагере и должен бы радоваться тому, что им верят.              Он коротко дёргает плечами, когда получает недоброжелательный оскал дедушки Хоби, и всё равно чётко видит в обеих парах повёрнутых к нему глаз безмолвное согласие с его замечанием.              — Вы не удивляйтесь, что она так легко поверила, — продолжает Хосок, понимая, что ему нужно защитить свою девушку. Но кто он такой перед не единожды доказанной истиной. — В кинотеатре пару недель назад крутили фильм. «Машина времени» называется. Лучше бы мы на него не ходили… Слушайте, а вы случаем его не смотрели? — резко спрашивает, потому что если да, то вопросов к их безумию стало бы чуть меньше.              — Я не особо люблю фильмы прошлого века, — моментально и честно признаётся Чонгук.              — Этот фильм вышел одиннадцать лет назад, — сморщив лицо в ещё большем неприятии, отвечает Хосок, который не хочет идти на поводу его сумасшествия. Потому что назойливые сомнения в собственной неправоте начинают прокладывать себе путь в его дуреющий из-за этих двоих разум. — Я проспал половину фильма, конечно. А другую половину пытался залезть Суён под… кхм… В общем, он ей так понравился, что она ещё всю неделю его обсуждала. И если вдруг в один из дней она прибежит к вам с расспросами о том, как там у нас с ней якобы в будущем, придумайте, что мы будем вместе до самой смерти и у нас десять детей и двадцать внуков, хорошо? Придумывать вы умеете, — хохочет он вслед своей просьбе.              И не замечает того, с какой грустью на лице Тэхён поглядывает на Чонгука, который перенимает его печаль и мурашками на своём теле ощущает чужую вину перед хёном.              Ведь придумывать и вправду придётся. А может, всё же не придётся.