a string of beads

Субин встречает Ёнджуна, когда ему двенадцать. Он помнит, потому что Ёнджун случайно врезается в него в коридоре, заикается, кланяется и называет Субина сонбэ, хотя Субин точно знает, что Ёнджун на год старше. Наверняка это потому, что Субин необычайно высок для своего возраста, из-за чего большинство одноклассников его избегает. Над ним не издеваются, но и популярностью он никогда не пользовался. Возможно, отчасти и потому, что не особо старается с кем-то заговорить. Ёнджун каким-то образом находит его после школы, неожиданно хватая за портфель. Субин неуверенно останавливается и глядит на Ёнджуна. Его лицо едва достает Субину до груди. – Эй, почему ты не сказал мне, что ты первогодка? Субин какое-то время неловко стоит на месте, прежде чем найтись с ответом. – Ты не дал мне времени. Ёнджун хмурится. Уголки его губ кривятся книзу, как у кота, а брови сходятся вместе. – Я назвал тебя сонбэ, но это я твой сонбэ. Субин дарит ему слабый полупоклон. – Прости, сонбэ. Эм, меня мама ждет, мне пора идти. Субин начинает шагать, и Ёнджуну приходится пуститься бегом, чтобы не отставать. – Ты даже не скажешь мне своего имени? Субин в недоумении. Оно написано на его бейджике, что приколот на груди точно на уровне глаз Ёнджуна. Тем не менее, на этот раз он останавливается и кланяется должным образом. – Чхве Субин. – Ладно, Чхве Субин. Я Чхве Ёнджун. Сонбэ хорошо о тебе позаботится, ладно? – Ёнджун улыбается ему так широко, кажется даже до боли в щеках, вокруг его глаз появляются морщинки, и он поднимает руки к щекам, показывая пальцами «пис». Должно быть неловко, но почему-то нет. Ёнджун настолько занятный. – Спасибо, сонбэ. Мне правда пора идти. – Ладно. Пока, Чхве Субин! Субин забирается в машину своей мамы и прислоняется головой к пассажирскому окну, пока мир снаружи проносится мимо. Мама спрашивает про школу, и он дает привычные ответы. Он не упоминает о Ёнджуне. Субину пятнадцать, когда они снова встречаются в старшей школе. Он видел Ёнджуна еще несколько раз за время средней школы, и каждый раз Ёнджун улыбался ему с этими избитыми знаками «пис». Из-за чего Субин получал кучу завистливых взглядов от девчонок из своего класса – Ёнджун был симпатичным, спортивным и популярным среди девушек. Субин просто какой-то ботаник по сравнению с ним. В конце концов Ёнджун закончил среднюю школу, и они не виделись целый год. Когда Ёнджун отыскивает его в первый день старшей школы, Субин поражен, что Ёнджун вообще помнит, кто он такой. Он скрещивает руки на груди, все так же нахмурившись. – Все еще выше меня, да? – Прости, – инстинктивно говорит Субин, склоняя голову. Честно говоря, сейчас он и не настолько уж выше Ёнджуна. Они могут поддерживать зрительный контакт, и даже Субину не приходится наклонять голову. Ёнджун тычет его в центр груди. – За что ты извиняешься, а? Однажды я стану выше тебя, знаешь. От неожиданности Субин смеется. Он знает, что смеяться над старшими – невежливо, но ничего не может с собой поделать. Выражение на лице Ёнджуна едва ли не восторженное. Он красив, и Субин не знает, что с этим делать. Ёнджун разыскивает Субина каждый день, до и после школы. Он здоровается по утрам со своей глуповатой улыбкой, а затем разыскивает Субина во дворе и заставляет проводить его до дома. Живет Субин гораздо дальше от школы, чем Ёнджун, а это значит, что ему приходится возвращаться на автобусную остановку недалеко от дома Ёнджуна и оттуда добираться до дома. В большинстве случаев это не так уж и плохо. Это даже лучше, чем когда мама забирает его со школы, потому что он может поговорить с кем-то, кто спрашивает не только о школе и его оценках. Он серьезно не в курсе, почему выбор Ёнджуна пал на него, но благодарен за это. Он сообразительный, болтливый, не возражает, что большую часть времени Субин просто слушает, а не говорит. В средней школе он посещал множество клубов, помнится Субину. Ему любопытно, почему теперь Ёнджун после школы сразу направляется домой. Остальные друзья Ёнджуна, кажется, общаются с ним меньше. Субин не знает, почему. Насколько он может судить, Ёнджун не изменился. Он все тот же загадочный и харизматичный парень, которого Субин помнит со средней школы. Все его воспоминания о нем имеют по краям мягкое сияние. Возможно, свет присутствия Ёнджуна проник и в его воспоминания. – Мне диагностировали аутоиммунное заболевание, – говорит однажды Ёнджун ни с того ни с сего. Субин чувствует, как мороз расползается по груди, замораживая легкие, пока те не могут пошевелиться. Он не знает, что сказать. Ёнджун не кажется напуганным, поэтому Субин не уверен, должен ли сам бояться. – Какая-то сосудистая штука, – продолжает Ёнджун, не беспокоясь об отсутствии реакции со стороны Субина. – Очевидно, мое тело принимает сосуды за пришельцев, и теперь мои клетки поглощают их, словно маленькие инопланетные корабли. Отведи нас к своему лидеру, землянин, – Субин слабо смеется, Ёнджун же смеется по-настоящему. – Это плохо? Ёнджун пожимает плечами. – Не знаю. Они все еще пытаются это выяснить. Но я больше не могу заниматься спортом. Никакого больше перенапряжения, пока они не проведут все возможные тесты на планете или типа того. Это объясняет внезапное отсутствие внеклассных клубов. Раньше Ёнджун состоял в футбольной команде и даже играл в волейбол в школьном клубе в средней школе. Субин в курсе, потому что иногда ходил на игры, просто чтобы посмотреть, как он играет. Его мысли были прикованы к Ёнджуну с того самого дня, когда они впервые встретились, даже если Ёнджун тогда не обращал на него особого внимания. Теперь, однако, Ёнджун шагает рядом с ним, держась руками за лямки рюкзака на плечах и шагая с Субином в ногу. Разница в их росте теперь настолько незначительная, что Ёнджуну больше не нужно припрыгивать, чтобы не отставать. Сейчас осень, и листья цвета ржавчины хрустят под ногами. Слабое солнце приятно ласкает Субину лицо. - Тебя это расстраивает? Ёнджун поднимает взгляд на вопрос Субина. – Что расстраивает? – Ну… что ты больше не можешь заниматься спортом. – Это лишь временно, – уверенно говорит Ёнджун. – Кроме того, я уже какое-то время на лекарствах. Как только они закончат свои дурацкие тесты и дадут добро, я вернусь на поле. Я буду искать тебя на трибуне, поболеешь за меня, - заканчивает он подмигивая, от чего сердце Субина делает забавные вещи. – Тебе часто приходится ездить в больницу? – спрашивает Субин. Он не уверен, не кажется ли слишком навязчивым, задавая все эти вопросы, но Ёнджун вовсе не выглядит неуютно. – Поначалу да, – отвечает Ёнджун. – Почти каждую неделю. Сейчас хожу раз в месяц или около того, чтобы сдать кровь. Иногда прохожу и причудливые сканирования. – Твои родители с тобой ходят? – Субин знает, что родители у Ёнджуна занятые – оба работают в зарубежных компаниях и часто путешествуют. Ёнджун из-за работы родителей даже какое-то время жил в Америке, когда был ребенком. Оценки по английскому у него намного лучше, чем у Субина. – Да, когда бывают дома, – отвечает Ёнджун, пиная камешек на тротуаре. – В противном случае езжу сам. Я уже большой мальчик, знаешь ли. Субин кладет руку себе на макушку, а затем парит ею над головой Ёнджуна, высмеивая его рост. Ёнджун возмущенно вскрикивает и шлепает Субина по груди, звук эхом разносится по улице. Субину пятнадцать, когда он узнает, что его лучший друг болен. Со временем Ёнджун тоже начинает приходить к Субину в гости, и его мама его обожает. Он забавный, и когда она смеется, морщины на ее лице, что стали проявляться во время развода, на некоторое время исчезают. Она готовит им перекус, и они бегут наверх в спальню Субина, чтобы делать целое ничего. Ёнджун лежит посреди кровати Субина, а Субин сидит в компьютерном кресле и глядит на него. У того изо рта торчит леденец. – Кем бы ты был, если бы мог быть кем угодно? Субин склоняет голову. – Ты имеешь в виду, типа, профессию? – Нет. Что угодно. Камнем, даже. Субин раздумывает над вопросом какое-то время. Он слышит, как леденец стукается о зубы Ёнджуна, пока тот крутит его во рту. Он красит его пухлые губы красным, как у девчонок в школе, что наносят слишком много тинта. – Деревом, наверно. Ёнджун садится и смотрит на него со скептицизмом. – Деревом? – Ага, – говорит Субин. – Подумай только. Они живут годами и годами и годами, и ничего их не тревожит. Им не нужно ходить в школу или устраиваться на работу, они просто наслаждаются солнцем и дождем. Ёнджун хмыкает. – Тогда я бы стал белкой. Украл бы все твои семена и спрятал, а затем свил бы в твоих ветках гнездо и оставался бы там в тепле и уюте. – Ты не проживешь долго по сравнению со мной, – подмечает Субин. – Я буду деревом лет двести, а ты белкой лет… пять? Десять? – Ага, но мне кажется, быть белкой веселее, – отвечает Ёнджун. – Белки не знают, что у них короткая жизнь, так что какая разница? Субин полагает, что так и есть. И все же, мысль пробыть деревом пару сотен лет кажется странной, если Ёнджун будет… чем-то другим. Белкой, а после птичкой, а после ромашкой, а после бабочкой. Всегда меняется, пока Субин остается прежним. Ёнджун плюхается обратно на кровать. В спальне у Субина холодно, потому что одно из окон не закрывается до конца, и ветер проникает внутрь. Ёнджун лежит на кровати Субина в школьной форме, и это должно бы его раздражать. Он предпочитает не садиться на кровать в верхней одежде. Но не раздражает, потому что это Ёнджун. Субину не верится, что Ёнджун способен вызвать в нем раздражение. Порыв ветра врывается Субину под воротник, заставляя задрожать. – Может, присоединишься ко мне? Очень холодно. Субин дарит ему странный взгляд. – И при чем тут я? – Мы будем обниматься, пфф. Ты довольно долговязый для нормальных обнимашек, но я что-нибудь придумаю. Субин встает со странным ощущением ужаса в животе. Не то чтобы он когда-нибудь скажет Ёнджуну «нет», но ему как-то не по себе. Такое ощущение, словно он что-то скрывает. Такое ощущение, словно Ёнджун делает для него нечто приятное, дарит ему подарок, не зная, что Субин прячет нож за спиной. Он нерешительно ложится. – Обнимашек не получится, если ты будешь так далеко. Субин придвигается. Ёнджун сокращает расстояние между ними, перекатывая Субина, словно кимбап, пока не прижимается грудью к его спине, сплетая их ноги вместе. Его руки обворачиваются вокруг талии Субина, а нос утыкается ему в шею. Он чувствует, как Ёнджун удовлетворенно вздыхает. А затем, поскольку он настоящий засранец, он сует свои ледяные руки под школьную рубашку Субина. Субин визжит и дергается, а Ёнджун все смеется и смеется. – Да ладно тебе, Бинни, у меня руки мерзнут. Всего пять минут, ладно, дай мне пять минут. А потом я тоже позволю тебе засунуть руки мне под рубашку, чтобы они тоже согрелись. Субин замирает. Руки Ёнджуна остаются на месте, длинные пальцы мажут в том месте, где талия Субина сужается к бедрам. От этого он снова дрожит, и Ёнджун притягивает его ближе. Субин дрожит не от холода. Он чувствует дыхание Ёнджуна на своей шее, и от этого волоски у него встают дыбом. Каждое прикосновение ощущается так, словно он кровоточит. Не больно, но оставляя следы, растекаясь по рукам Ёнджуна и окрашивая его пальцы красным. Субин слишком грязный. Он не знает, как долго они так лежат. В конце концов, Ёнджун засыпает, но Субин – нет. Он смотрит на ветку дерева за окном, где ржавые листья танцуют на ветру. Зима приходит быстро. Снега не так уж и много, но на улице ужасно холодно, и дыхание Ёнджуна вырывается облачком вместе со словами. Они пока не ходят в школу, зимние каникулы, но Ёнджун все равно приходит к Субину в гости. Иногда Субин ходит в гости к Ёнджуну, когда тот ноет по телефону, что идти слишком холодно и слишком далеко. Ждать на автобусной остановке и правда холодно, но Субин чуть плотнее натягивает капюшон на лицо и молча ждет. Когда он добирается до дома Ёнджуна, тот готовит. Внезапно становится слишком жарко, контраст между холодом снаружи и теплом на кухне слишком велик, и Субин сдирает с себя все слои, пока не остается в футболке и джинсах. Ёнджун в майке. Вокруг его локтя что-то намотано. – Что это? – спрашивает Субин. – Ччигэ, а на что похоже? – отвечает Ёнджун, не поднимая глаз. Он сосредоточенно наблюдает за кулинарным видео на телефоне. – Нет, – говорит Субин. – У тебя на руке. Ёнджун ставит видео на паузу и глядит туда, куда указывает Субин. – Ох, там брали кровь. Наверно, уже можно снимать, обычно можно через час или около того, – он хватает конец повязки и начинает ее разматывать. В конце концов та спадает, кусочек ваты падает на пол. Субин наклоняется, чтобы его поднять. На нем крошечное, темное пятнышко крови Ёнджуна. – Ты сегодня ходил в больницу? Ёнджун кивает. – Родителей нет в городе, так что пришлось ехать на метро. Слава богу, есть метро. Я бы помер ждать на автобусной остановке в такой мороз. Субин сегодня ждал на автобусной остановке. Субин приходит каждый раз, когда Ёнджун просит, независимо от погоды. Должно быть, ему одиноко в таком большом доме одному. У него нет братьев и сестер, а его родители так редко бывают дома, что Субин даже не встречался еще с его отцом. Его мама показалась… ничего. Не особо интересуется Ёнджуном или его друзьями, что для Субина непостижимо. Ёнджун – самый интересный человек, которого он знает. Субину требуется некоторое время, чтобы набраться смелости спросить. К тому моменту Ёнджун уже вернулся к своему кулинарному видео. Он соскребает с разделочной доски в кастрюлю зеленый лук, тщательно помешивая. – Хочешь, я буду ходить с тобой на приемы? Ёнджун на секунду поднимает взгляд, а затем качает головой. – Неа. Это не такое уж и большое дело. Я просто прихожу, они берут немного крови, и я возвращаюсь. – Это же всего раз в месяц, – говорит Субин. – Для меня это не так уж и сложно. Разве не страшно ходить в больницу одному? Ёнджун издает смешок. – Нет, если ходишь так же часто, как я. К тому же, берут не только кровь, бывают еще приемы у специалистов и все такое. Я не могу просить тебя посещать их все. – Но я бы стал, – говорит Субин, надеясь, что его искренность слышна в голосе, поскольку Ёнджун на него не смотрит. – Я бы ходил с тобой на них все. Ты заслуживаешь, чтобы кто-нибудь был рядом. Ёнджун накрывает рагу и оставляет тушиться. Он оборачивается с легкой улыбкой на лице. – Ты очень добр, Субинни, – говорит он мягко. – Но тебе стоит отложить походы в больницу, пока не возникнет необходимости. Ты тоже когда-нибудь состаришься, знаешь? Тебя будет тошнить от больниц, нет смысла ходить туда сейчас. – Я хочу, – настаивает Субин. – Я хочу быть рядом с тобой. Ёнджун встает на цыпочки и обнимает Субина за шею. Субин на автомате придерживает его за талию, чтобы сбалансировать, и позволяет Ёнджуну уложить подбородок себе на плечо. Запах ччигэ впитался в его волосы. – Ладно, – шепчет он прямо возле уха Субина. – Спасибо. – Не… не надо благодарностей, – выдавливает Субин, едва Ёнджун отстраняется. – Ты мой лучший друг. На это я тебе и нужен. Ёнджун улыбается, настоящей улыбкой, от которой глаза превращаются в полумесяцы и обнажаются зубы. – Ты тоже мой лучший друг, Субинни. Так приятно иметь лучшего друга, да? Словно мы снова в средней школе. Когда у тебя новый лучший друг каждую неделю. – Может, у тебя так и было, – говорит Субин. – Я лишь обедал с теми, кто не возражал, что я постоянно толкал их ногами. Ёнджун смеется. – Точно, Боже, ты был таким высоким. Я так завидовал тебе тогда, хотел быть таким же высоким, как и ты. Субин кладет ладонь себе на макушку, а затем снова парит ею над головой Ёнджуна, и Ёнджун отмахивается от его руки. – Теперь я полностью доволен своим ростом, спасибо большое. Нет нужды хвастаться своим генетическим превосходством. Ччигэ готово, и они садятся есть за стол в огромной столовой. Там достаточно места, чтобы вместить половину класса Субина, но они с Ёнджуном одни. Ёнджун садится во главе стола, а Субин – по правую руку от него. Их ноги сталкиваются под столом, но Ёнджун не возражает. Субину шестнадцать, когда он приходит в больницу в первый раз. Надо полагать, фактически это не первый раз, поскольку он родился в больнице, но это первый раз, который он помнит. В детстве он никогда серьезно не болел, никогда не получал травм, поскольку не занимался спортом. Однако теперь, оглядывая коридоры, он видит кучу больных людей. Мимо спешат медсестры и врачи, но Ёнджун лавирует сквозь весь этот хаос, словно эксперт. Субин полагает, что так и есть. Он, вероятно, был здесь больше раз, чем Субин может себе представить. Ёнджун сворачивает в, казалось бы, случайный проход, так быстро, что Субин едва не проходит мимо. Тот ведет в зал ожидания, и Ёнджун указывает на свободное место, которое Субин занимает, пока тот идет к стойке. Он возвращается спустя несколько минут – похоже, женщина на стойке регистрации его знает. От этой мысли Субину становится как-то нехорошо. Ёнджун плюхается на стул рядом с Субином, напевая себе под нос. Внутри тепло, и он повязал пуховик вокруг талии, и Субин замечает синяк на внутренней стороне его локтя, где в последний раз брали кровь. Тот фиолетовый и выцветший, с вкраплениями зеленого по краям. Ёнджун замечает его взгляд и переворачивает руку. – В этот раз кровь брать не будут, не переживай, – уверяет его Ёнджун. – Сегодня день специалиста. Я долго ждал этого приема. Субин кивает. Он не уверен, почему Ёнджун его успокаивает, ведь это именно он должен его успокаивать. Ёнджун все еще напевает, отстукивая ритм своей песни на бедре Субина. Ему слегка щекотно сквозь джинсы. Кто-то кашляет в углу. Здесь все в масках – обязательное условие при входе в это отделение больницы. Судя по всему, у всех в этом крыле так или иначе ослабленный иммунитет, а значит, болезнь может стать смертным приговором. Субин до сих пор даже не осознавал, что простая простуда может быть для Ёнджуна опасна, и он борется с желанием завернуть Ёнджуна в свою куртку вплоть до лица, просто на всякий случай. В конце концов Ёнджуна вызывают, и Субин остается ждать. Некоторое время он зависает в телефоне, бездумно пролистывая социальные сети, но в конце концов чересчур отфотошопленные фотографии знаменитостей и посты счастливых людей со своими семьями ему надоедают. Он кладет телефон обратно в карман и ждет. В углу комнаты сидит маленькая девочка. Она держит отца за руку, а тот сидит в телефоне. Ей не больше пяти или шести, у нее худые ручки и ножки и темные волосы едва достают до плеч. Она смотрит Субину в глаза поверх своей крошечной, детской маски. На ее руке такая же синевато-серая метка, что и у Ёнджуна. Внезапно Субин поражен тем, насколько все это несправедливо. Нет никакого смысла в том, что ребенок ее возраста должен нести бремя подобной болезни. И Ёнджун тоже. Идеальный, милый, прекрасный Ёнджун, который каким-то образом все еще счастлив, несмотря на это. Как он может быть? Субин чувствует, словно его придавливает весом Ёнджунова бремени, хотя Ёнджун никогда и не просил его нести. Он начинает понимать, почему старший парень не хотел, чтобы он приходил в больницу. Такое чувство, будто из легких Субина выкачивают весь воздух. Маленькую девочку вызывают на прием. Она машет Субину крошечной ладошкой, проходя мимо, и Субин машет в ответ. Субин никогда раньше не верил в Бога, но молится за нее, просто на всякий случай. Едва она скрывается из виду, кажется, будто его усилия напрасны. Нет смысла молиться Богу, который позволил этому случиться с ней. Ёнджун возвращается. Субин встает, держа в руках его куртку, и Ёнджун позволяет себя одеть. Субин не может прочитать выражение на его лице, скрытом маской. Он ничего не говорит и просто выводит Субина в тот же коридор, из которого они пришли. Здесь такой же хаос, как и прежде, пищат машины, носятся медсестры, и старики катят капельницы в разные стороны. По какой-то причине Ёнджун берет Субина за руку. Он не уверен, ждет ли Ёнджун от него каких-то слов или просто пытается не дать ему потеряться. Руки у него холодные, но Субин усвоил, что у Ёнджуна всегда холодные руки. Это не мешает ему потереть тыльную сторону его ладони большим пальцем, пытаясь согреть его любым доступным способом. Они возвращаются на вокзал. Ёнджун до сих пор ничего не сказал, и Субина это пугает. Он сжимает ладонь Субина изо всех сил. Субин слышит, как дрожит его дыхание, и ему кажется, что и самого Ёнджуна словно бы бьет дрожь. Он притягивает его к себе и обхватывает руками узкую талию Ёнджуна. – Субин-а, – хрипит он. Он плачет. Субин пытается отстраниться, но Ёнджун ему не позволяет. Он продолжает обнимать Субина, стоя на цыпочках и обхватив его за шею, хотя из-за его роста это и не очень то удобно. Субин обнимает его по-настоящему, чувствуя, как дрожит его тело от каждого всхлипа. Когда прибывает поезд, Ёнджун вытирает глаза и делает вид, что все в порядке. Он в этом ужасающе хорош. Субин сомневается, что остальные пассажиры вообще что-либо замечают. Они об этом не говорят. Зима перетекает в весну, и школа начинается снова. Родители Ёнджуна в последнее время все чаще бывают дома, но все же именно Субин сопровождает его на все приемы. Даже во время учебы Субин пропускает занятия, чтобы отправиться в больницу. Протесты Ёнджуна он пропускает мимо ушей. – Где ты планируешь поступать в колледж, хён? – спрашивает Субин. Ёнджун пожимает плечами. – Куда смогу поступить, наверно. Мои оценки не так уж хороши, и сомневаюсь, что результаты экзаменов будут лучше. Твои будут просто ужасны, если продолжишь пропускать занятия. Знаешь, второй год обучения это основа твоего образования. – Неважно, я просто поступлю туда, куда поступишь ты, – отвечает Субин. – Будем заурядными вместе. Ёнджун от неожиданности смеется. Звук его смеха заставляет сердце Субина отбивать похожую мелодию. – Ты, Чхве Субин, хочешь довольствоваться заурядностью? – Конечно, – говорит Субин. – Во мне нет ничего особенного. Ёнджун останавливается посреди тротуара. Субин тоже перестает шагать, поворачиваясь, чтобы на него взглянуть. Он хмурится тем самым забавным образом, когда его губы похожи на утиные, а брови морщатся. – Что ты имеешь в виду? – Я имею в виду, что во мне нет ничего особенного, хён. Оценки чуть выше среднего, не умею заниматься спортом от слова совсем. Застенчивый, слишком тихий для большинства людей… – Я не считаю тебя слишком тихим. – Это потому, что ты много болтаешь. – Тогда мы идеальная пара, не так ли? – хмурость исчезает с лица Ёнджуна так же быстро, как и мимолетная летняя гроза, и теперь он улыбается. Он прискоком догоняет Субина и снова берет его за руку. В последнее время он часто это делает. Некоторое время они молчат, слушая щебетание птиц в ветвях над головой. Наконец-то начинает теплеть, но ладонь Ёнджуна по-прежнему холодная. Субин держит ее в кармане собственной куртки. – Думаешь, мы были друзьями в каждой жизни? Субин моргает. – В каком смысле? – Я имею в виду, в каждой жизни до этой, думаешь, мы были друзьями? – Разве не ты говорил, что будешь белкой, если я стану деревом? – Я спрашиваю тебя, – говорит Ёнджун, толкая его плечо своим. Субин отвечает без колебаний. – Думаю, да. Думаю, будем и в следующей. И в той, что после нее. – И в той, что после нее? – на лице Ёнджуна расцветает улыбка. – И в той, что после нее, – соглашается Субин. – Знаешь, моя бабушка однажды рассказывала мне одну историю про реинкарнацию, – говорит Ёнджун. – Инён? Слышал о ней? Субин качает головой. У него не религиозная семья, он даже никого из родственников не встречал, кроме маминого отца. Большинство его бабушек и дедушек умерли еще до его рождения. – Это идея о том, что можно встретить кого-то на протяжении многих жизней, – объясняет Ёнджун. – Так, например, если бы ты был деревом, а я – белкой, это был бы Инён. А затем, если бы я был фермером, а ты – моей овечкой, это тоже был бы Инён. – Почему я должен быть овечкой, а не ты? – Тсс, я объясняю тебе, что это такое, – говорит Ёнджун, шлепая его по руке. – Постепенно Инён выстраивается на протяжении многих жизней, словно крошечные бусинки судьбы, растянутые на тысячи лет. Моя бабушка говорила, что требуется восемь тысяч Инён, чтобы пожениться. – Господи, – говорит Субин. – Кажется, это того не стоит. Нужно прожить восемь тысяч жизней, просто чтобы пожениться? – Ты такой зануда, – хихикает Ёнджун, закатывая глаза. – Я считаю, это романтично. – Можешь представить, что тебе придется пробыть, ну скажем, муравьем двести раз? То есть, по статистике, в большинстве этих жизней ты будешь жуком, – подмечает Субин. - Дело не в самих жизнях, а в принципе. Ты сможешь прожить восемь тысяч жизней с человеком, которого любишь, даже если пока еще не любишь его. Ты полюбишь его с течением этих жизней. Субин на мгновенье глядит на Ёнджуна. – Ты правда в это веришь? Ёнджун пожимает плечами. – Думаю, сама мысль неплоха. – Считаешь, неважно, что мы не вспомним ни одну из предыдущих жизней? – Я считаю, из-за этого нам хочется жить больше в этой жизни, – отвечает Ёнджун. – То есть, если бы я знал, что у меня будет второй шанс, зачем стараться сейчас? Я мог бы просто… не знаю, валяться в кровати и целый день есть чипсы или типа того. – Ты и так это делаешь. Ёнджун щипает Субина за внутреннюю часть запястья в кармане его куртки. Субин вскрикивает, и Ёнджун смеется ему точно в ухо. Субин даже не может ущипнуть его в ответ, потому что теперь Ёнджун так крепко сжимает его запястье, что он не может изогнуть пальцы, чтобы его поймать. Они борются некоторое время, но Ёнджун устает от этого гораздо быстрее, чем обычно. Субин забивает – возможно, он уже слишком взрослый для рестлинга, ведь он уже в последнем классе старшей школы. Субин по-прежнему провожает его домой, Ёнджун по-прежнему каждый раз очаровывает его маму, и они по-прежнему обнимаются на его кровати, когда Ёнджун того требует. По большей части все по-прежнему. Субину шестнадцать, когда он влюбляется впервые. Ёнджун умоляет его сходить с ним на цветение сакуры. Субин никогда раньше там не бывал – у него сложилось впечатление, что этим занимаются лишь парочки. Они с Ёнджуном не парочка, но бывают моменты, когда он не так уж в этом и уверен. Ёнджун, кажется, умирает от желания сходить в этом году, так что Субин не отказывается. Здесь так много людей, что это слегка ошеломляет. Ёнджун в симпатичном белом свитере крупной вязки, а челка у него так отросла, что блестящие, черные глаза едва выглядывают из-под кончиков. Он хорошо выглядит. Сегодня он снова держит Субина за руку. Субин глядит на парочки вокруг и гадает. Он настолько погружен в собственные мысли, что едва замечает сакуру, что светится между веток, словно розовый фейерверк. Ёнджун тянет его в разные стороны, выпуская ладонь Субина, лишь чтобы тот сфотографировал его на фоне деревьев. Субин делает, как он велит, и каждый раз после Ёнджун снова берет его за руку. Лишь когда Ёнджун заставляет Субина попозировать перед деревьями, он понимает. Ёнджун вытягивает телефон, пытаясь найти для Субина хороший ракурс, но улыбается. Тени от веток над головой падают местами ему на лицо, и он прекрасен. Субин в него влюблен. – Эй, почему ты перестал улыбаться? Я еще не закончил, – жалуется Ёнджун, и Субин снова улыбается и показывает пальцами непременные знаки «пис». Ёнджун смеется, но Субин слышит, как срабатывает затвор камеры. – Мог бы не вести себя так, словно я тебя мучаю, знаешь ли. Если ты так сильно не хотел приходить, мог бы сказать «нет». – Нет, я хочу здесь быть, – говорит Субин. – Я счастлив с тобой. Он думает, может, это слишком. Он только что осознал, что влюблен в Ёнджуна, и тут же об этом проболтался. К его удивлению, Ёнджун просто издает что-то вроде радостного щебетания и тянет его к следующему месту съемки. Ёнджун с улыбкой просматривает фотографии в метро по пути домой. Он выглядит красивым на всех из них, хотя из Субина не такой уж и хороший фотограф. Субин выглядит… неловко. На большинстве из них он улыбается с одинаковыми знаками «пис», в одинаковых позах перед дюжиной разных деревьев. А затем Ёнджун добирается до фотографии, где улыбка спала с лица Субина. Он просто смотрит в камеру, наклонив голову, с нечитаемым выражением на лице. Субин знает, но Ёнджун – нет. Он пролистывает ее, не говоря ни слова. Что-то происходит. Ёнджуну становится хуже. Он теряет в весе, и Субин замечает, даже если тот категорически это отрицает. Его родители почти постоянно дома каждый раз, когда Субин провожает его домой из школы. Что-то не так, но никто не говорит ему, что именно. Визиты к врачу становятся все более частыми. Они берут кровь и прописывают столько таблеток, что Субин уже не может запомнить всех названий, но Ёнджуну становится все хуже. Он задыхается, поднимаясь по холму от автобусной остановки до дома Субина, настолько, что им приходится сделать перерыв, чтобы он присел на тротуар. – Я могу тебя понести, – настаивает Субин. – Я могу. – Не глупи, – пыхтит Ёнджун, отмахиваясь от него. – Мне просто нужна передышка, потому что сегодня слишком жарко. К тому же, именно хён должен о тебе заботиться. Субину кажется, что в последнее время все совсем наоборот. Ему приходится во многом помогать Ёнджуну – у Ёнджуна в последнее время часто болит голова, поэтому Субин приносит ему обезболивающее и воды. Ёнджуну больше не хватает сил, чтобы пользоваться старой, заржавевшей открывалкой у Субина на кухне, поэтому Субин делает это за него. У Ёнджуна постоянно чешутся глаза, но он ведет себя словно ребенок, когда дело доходит до глазных капель, поэтому Субин закапывает их ему сам, пока тот лежит на кровати. Ёнджун протягивает ему руки, и Субин поднимает его на ноги. Он поразительно легкий, и они практически сталкиваются грудью. Ёнджун слегка спотыкается, и Субин инстинктивно хватает его за талию, чтобы тот не упал. Ёнджун дарит ему слабую улыбку. – Субин, ты в последнее время тренируешься? Ты очень сильный. – Нет, просто ты похудел, – говорит Субин. – Эти лекарства понижают чувство голода, помнишь? Ты должен следить за своим питанием. – Я слежу! – Ёнджун дуется, что не очень-то солидно для практически взрослого мужчины. – Я кушаю достаточно, Субинни, это просто ты стал больше. Субин знает, что это неправда, но, поскольку Ёнджун этого не признает, он не спорит. Он не хочет заставлять Ёнджуна ему говорить, если тот не хочет. Ему повезло, что Ёнджун с ним общается, что Ёнджун однажды выбрал его случайно и продолжает выбирать его снова и снова. Субин примет все, что угодно, что Ёнджун ему позволит. Воспоминания мерцают у него в голове, словно золото. Он копит их все, а его любовь к Ёнджуну – словно дракон, которого он создал сам. Осень наступает снова. Субин такой же, каким был в прошлом году, а Ёнджун – нет. На его щеках и под глазами впадины, и когда Ёнджун тянется, чтобы его обнять, он чувствует все его ребра под рубашкой. Что бы ни происходило, это его убивает. Это убивает и Субина. Он не может спросить, если Ёнджун не хочет рассказывать, но и жить в неведении он тоже не может. Он висит на волоске, настолько тонком, словно резинка, что вот-вот лопнет. Они снова возвращаются из школы. В саду, обнесенном стеной, что они проходят мимо, спелые плоды мандаринов соблазнительно свисают над тротуаром. Ёнджун останавливается, чтобы на них взглянуть. Ему до них не достать, но он все равно подпрыгивает. Он пытается еще разок, но вскоре выдыхается. Он сгибается в талии и кашляет. Субин тут же оказывается рядом. Он мало что может сделать, кроме как забрать у Ёнджуна рюкзак и погладить его по спине, пока тот все кашляет и кашляет. Кашель кажется серьезным и мокрым, словно его легкие покрыты слоем липкого клея, который никак не высохнет. – Ты болен, – говорит Субин. – Я уже давно болен, – хрипит Ёнджун, и его глаза слезятся, когда он снова выпрямляется. - Сейчас просто немного хуже, чем обычно, вот и все. – Нет, все гораздо хуже, – тихо говорит Субин. – Хён, ничего, если ты не хочешь мне говорить, но… Ёнджун поднимает на него взгляд. Лицо у него слишком бледное, а круги под глазами такие глубокие, что Субин мог бы уместить в складках свои большие пальцы. Он по-прежнему прекрасен, но этот парень похож на призрак того, кто много лет назад врезался в Субина в коридоре. Губы у него потрескавшиеся и сухие. – Лечение не работает, – отвечает Ёнджун спустя долгое время. – Лекарства нет, и все, что они могут сделать – это все больше и больше подавлять мою иммунную систему, чтобы она перестала меня убивать. – Но это все равно тебя убивает, – шепчет Субин. Его ноги подкашиваются, а, может, ему просто кажется, что он вот-вот упадет, но он не шевелится. Словно дерево на ветру, что все толкают и толкают, но никак не свергнут. Ёнджун кивает. – Наверное. Нельзя принимать подобные лекарства и не столкнуться с последствиями. Субин тянется вверх. Он сдергивает мандарин с ветки, поддевает кожуру ногтем большого пальца и сдирает ее. Сок начинает стекать по его пальцам к рукаву школьной рубашки. Он не останавливается, пока не снимает всю кожуру аккуратной спиралькой, и протягивает фрукт Ёнджуну. Ёнджун улыбается. Он всегда улыбается Субину, несмотря ни на что, и Субин этого терпеть не может. Субину шестнадцать, когда он узнает, что человек, в которого он влюблен, умирает. Они снова лежат на кровати Субина в обнимку, потому что Субину до сих пор не удалось починить окно, а Ёнджуну все равно всегда холодно. Субин одолжил ему футболку и спортивные штаны, и те безвольно висят на его фигуре. Возможно, было время, когда они могли делиться одеждой, но даже если и так, Субин его упустил. Ёнджун сейчас слишком хрупкий. Они лежат под одеялом. Так близко, что их лица всего в нескольких сантиметрах, а ноги переплетены. Ёнджун снова запустил руки Субину под рубашку, но Субин не жалуется. Субин пробегается большим пальцем по коротким, мягким волоскам на шее Ёнджуна. Они на ощупь, словно бархат. Контраст с остальным его телом, что сейчас такое острое и холодное – кожа да кости. И все же, свет, что Субин в нем видит, не ослабевает. – Хён, – тихо говорит Субин. – Я влюблен в тебя. Лицо у Ёнджуна мрачнеет. Впервые за очень долгое время он не улыбается, глядя на Субина. Он плачет, слезы собираются на его ресницах и стекают по впалым щекам. – Субин. Ты не можешь. – Могу, – говорит Субин. – Люблю. – Я умираю, – отвечает Ёнджун, его слова ломаются, пока он заикается сквозь слезы. – Это нечестно. – Тебе необязательно любить меня в ответ. – Если Субин в чем-то и уверен, так в том, что будет любить Ёнджуна, несмотря ни на что. Ему не нужно, чтобы на его любовь ответили взаимностью – лишь чтобы услышали. Ёнджун шлепает его по груди, но так слабо, что Субин едва чувствует. – Ты знаешь, Субин. Ты уже знаешь, что я к тебе чувствую. Субин знает. Он знает уже давно. – Тогда встречайся со мной. Будь моим парнем, даже если ненадолго. – Я не могу, – всхлипывает Ёнджун. – Это нечестно по отношению к тебе, Субин, позволить тебе влюбиться в меня и уйти. Я… я бы не поступил так с тобой… – Ты правда считаешь, что это изменит мои чувства? – спрашивает Субин. – Думаешь, я стану любить тебя хоть чуточку меньше, когда все закончится? Ёнджун рыдает. Субин никогда не видел, чтобы он так плакал, ни разу за все то время, что они знакомы. Субин обнимает его, любит его, надеется, что этого достаточно. Знает, что нет. Если бы любовь могла его излечить, Ёнджун не был бы болен изначально. Он скорбит. Ёнджун скорбит о жизни, которой у него никогда не будет. О колледже, в который он никогда не поступит, о работе, которой никогда не будет, о друзьях, которых он никогда не встретит, но есть это. Субин может подарить ему его первую любовь, чтобы он смог забрать с собой хоть что-то, когда придет время. – Я не прошу о многом, – бормочет Субин. – Просто позволь мне водить тебя куда-нибудь. Держи меня за руку. Ёнджун влажно смеется. – Мы и так этим занимались. – Я знаю, – говорит Субин. – Но я хочу иметь возможность делать это, зная, что я больше, чем просто твой друг. – Ты всегда был мне больше, чем другом. Субин притягивает его ближе. Лицо Ёнджуна утыкается в изгиб его шеи, и хотя кожа у него холодная, дыхание – теплое. Он сворачивается так, что едва не сливается с фигурой Субина, словно две разбитые половинки стакана, что собрали воедино так, что стык незаметен. Нет. Субин однажды услышал об этом в музее – кинцуги. Использование лака для починки разбитой керамики, когда шов между осколками представляет собой золотую линию. Вот, кто они, – думает он. Лучше, чем когда были порознь. Разбитые, но еще более прекрасные, когда держатся вместе, превратившись в нечто новое. Спрятанное белкой и позабытое семечко, что вырастает в дерево. Ёнджун был прав, думает Субин, когда сказал, что они всегда были больше, чем друзья. Единственная разница сейчас в том, что иногда они целуются, и Ёнджун заканчивает каждый звонок словами «Я тебя люблю». Он говорит это постоянно, словно пытается вместить любовь, длиной в целую жизнь, в то время, что у них осталось. Субин говорит это иначе. Он нарезает Ёнджуну фрукты, позволяет ему просунуть руки под свою рубашку, когда становится слишком холодно, приносит ему воды и обезболивающее, когда его снова беспокоят головные боли. Он несет Ёнджуна по холму, когда тот слишком устает, чтобы идти самостоятельно. Зима становится началом конца. Они у Ёнджуна дома, когда приступ кашля оцарапывает его легкие, кровь хлещет в раковину алыми брызгами. Прибегает его мама и отталкивает Субина в сторону. Он слышит, как она кричит. Кричит отцу Ёнджуна, чтобы заводил машину, но Субин едва может разобрать слова сквозь пронзительный вопль в ушах. Он стоит в коридоре рядом с ванной, пока мама Ёндуна гладит его по спине над раковиной, говоря с ним нежным тоном. Субину кажется, словно он слышит свое имя. Они отвозят Ёнджуна в больницу. Субин с ними не едет. Он остается у Ёнджуна дома, один, и заняться ему нечем, кроме как бесцельно сидеть и ждать. Он решает хотя бы открыть кран, наблюдая, как кровь Ёнджуна убегает в слив. Раковина становится чистой, но Субин все равно не может на нее смотреть. Когда он моргает, под веками вспыхивают кровавые пятна. Он идет домой. Пытается уснуть, но не получается. Все внутри кричит, чтобы он ехал в больницу, чтобы позвонил Ёнджуну, спросил, как дела, но он не может. Он понимает, что семья Ёнджуна на первом месте. Он понимает, но самом деле – нет. Он любит Ёнджуна. Разве они этого не знают? Он влюблен в Ёнджуна. Ёнджун любит его тоже. И все же Субина оттолкнули, и ему остается лишь ждать и страшиться и гадать. – Ты слишком молод, чтобы понимать, что такое любовь, – сказала мать Субина, когда он ей рассказал. Она посмеялась над ним, потянувшись через крохотный стол, чтобы взъерошить ему волосы, и вернулась к трапезе. Он отмахнулся от этого. Ей необязательно понимать – она пережила развод, неудивительно, что она больше не верит в любовь. Она ошибается. Субин знает, что такое любовь. Субин знает, что такое любовь, не потому, что она была у его родителей, а потому, что он испытывает ее к Ёнджуну. Не каждому в его возрасте посчастливилось узнать, что такое любовь. Некоторые никогда ее не находят. Субину не пришлось искать, потому что его настоящая любовь однажды врезалась в него в коридоре и случайно назвала его сонбэ. Ёнджун остается в больнице. Они больше не гуляют по городу, держась за руки, Субин больше не носит Ёнджуна от автобусной остановки до своего дома. У него своя палата, что неплохо. Субин может навестить его в любое время, когда захочет. Он приносит плакаты, плюшевые игрушки, все, что напоминает ему о Ёнджуне, когда он проходит мимо витрин магазинов. Это даже не украшения, просто мешанина предметов, которые никогда не смогут вместить любовь Субина так, как это делает Ёнджун. Он по-прежнему улыбается каждый раз, глядя на Субина. Его глаза приобретают форму полумесяцев, которую так обожает Субин, и он всегда пытается встать с кровати, когда Субин входит в палату, даже если ему приходится подойти ближе и помочь. – Ай, – говорит Ёнджун, когда Субин целует его в знак приветствия. – Тебе правда не следует этого делать, знаешь ли. Я на кардиомониторе, что, если медсестры всполошатся и прибегут? – Тогда я искренне извинюсь и пообещаю больше так не делать, – отвечает Субин. Ёнджун поднимает бровь. – Ты лжешь. – Конечно, лгу. Ёнджун смеется. – Ты ужасен. Знаешь, у тебя будут неприятности, если будешь обманывать. Плохая карма. Что, если в следующей жизни тебе придется стать червяком или типа того? – Тогда ты должен будешь стать цветком, – говорит Субин. – Я могу… что там делают черви. И ты тоже там будешь, такой же прекрасный, как и сейчас, пока я ползаю в грязи. Ёнджун отталкивает его руку, но Субин не двигается с места. – Ты ужасно флиртуешь, ты в курсе. – Как хорошо, что тебе это нравится, – Субин наклоняется, чтобы снова его поцеловать, и на этот раз кардиомонитор и правда начинает пищать. Субину приходится усесться в кресло для посетителей, и он хихикает, когда приходят медсестры и проверяют Ёнджуна с ног до головы. Тот сердито на него смотрит все это время, но Субин знает, что он не всерьез. Он выходит из палаты, когда приходят родители Ёнджуна, но не уходит далеко. Он просто сидит в коридоре, пока родители Ёнджуна говорят то, что говорят. Они никогда не проводят с ним так же много времени, как Субин. Ёнджун ненавидит, когда он пропускает школу, так что большую часть времени после школы он проводит в его палате. По большей части Ёнджун просто наблюдает, как Субин выполняет домашнее задание, но даже тогда Ёнджун счастлив. Он отодвигается на самый край кровати, чтобы Субин смог уместиться рядом с ним, и с любопытством поглядывает в учебник через его плечо. Большую часть выходных Субин тоже проводит здесь. Это странно, ведь Субину не кажется, что Ёнджуну становится хуже. Не похоже, что ему становится лучше тоже, но он больше не кашляет кровью, когда Субин рядом. Он не спрашивает, что говорят врачи, пока Ёнджун не заговорит первым, чего тот не делает. Возможно, все так и останется. Не идеальный вариант, но Субин предпочел бы иметь его так, чем совсем никак. Субин подхватывает простуду с приходом весны, а значит, ему не разрешено видеться с Ёнджуном. Ради безопасности самого Ёнджуна, поэтому он относится к этому серьезно, независимо от того, сколько Ёнджун ноет и ноет и ноет по телефону. Он обещает загладить свою вину кучей подарков, когда вернется. Он уверен, что звучит сейчас противно, с заложенным носом и все такое, но Ёнджун все равно постоянно ему звонит. – Эй, ты дожил до третьего года обучения, – говорит Ёнджун, его голос слегка дребезжит в трубке. – Формально, я больше не твой сонбэ. – Мне кажется, бойфренд берет верх над сонбэ, хён, – отвечает Субин. Ёнджун хмыкает. – Полагаю, ты прав. Ты готовишься к экзаменам? – Насколько могу, – уклончиво говорит Субин. – Как они там к тебе относятся? Давали что-нибудь вкусное на этой неделе? – Отличная смена темы, – фыркает Ёнджун. – Нет, еда такая же ужасная, как и всегда, но они все равно заставляют меня есть. Тебе правда следует учиться, Субин. У тебя должно быть хорошее будущее. Субин не может об этом думать. Он не хочет будущего без Ёнджуна. Он знает, что это случится – вопрос не в том, если, а в том – когда. Субин пытается избежать мыслей о будущем, наслаждаясь настоящим, но осознание преследует его, словно призрак. Не дает ему покоя. В самые слабые моменты он им одержим. Он погружается в бессонные ночи и постоянную паранойю, что Ёнджун его покинет, а у него не будет возможности с ним попрощаться. Поэтому он звонит, и Ёнджун звонит, и они висят на линии, даже если просто сидят и слушают дыхание друг друга. – Субин, я хотел поговорить с тобой кое о чем. Слова Ёнджуна прерывают поток мыслей Субина, и он мычит, давая понять, что слушает. Он слышит, как меняется дыхание Ёнджуна по другую сторону трубки, потрескивая через микрофон. – Я просто… я хочу, чтобы ты знал, я говорю это не потому, что ты что-то сделал, – осторожно говорит Ёнджун, и плохое предчувствие начинает нарастать у Субина в груди, словно грозовые тучи. – Это из-за меня. Из-за того, какой я, и я… знаешь. Я не хочу, чтобы ты тратил на меня свои школьные годы, когда можешь жить по-настоящему. Субин сглатывает. – Ты расстаешься со мной? – Не… расстаюсь. Не в этом смысле. Мне просто кажется, будет лучше, если мы станем проводить вместе меньше времени. Тебе следует завести новых друзей, может даже н-найти кого-то другого… – Нет, – внезапно грозовые тучи в груди Субина взрываются ревом грома, и он злится сильнее, чем когда-либо в своей жизни. – Нет. Я не собираюсь проводить время с кем-то другим, я никогда не найду кого-то другого… – Субин! – кричит Ёнджун. – Ты тратишь на меня свое время! Мне не становится лучше, мне не станет лучше. Ты тратишь свою молодость на того, кому нечего тебе предложить. – Как ты можешь так говорить?! – голова у Субина кружится от ярости, и он уверен, что разбудит маму громкостью своих криков. – Ты единственный, кто когда-либо смотрел в мою сторону! Единственный, кто захотел стать моим другом, единственный, кто посчитал, что я больше, чем просто посредственность. – Субин-а, – голос у Ёнджуна сухой и хриплый, словно даже этот короткий спор его вымотал. – Давай просто договоримся встретиться в следующей жизни? – Это все нереально! – взрывается Субин. – Инён, бусы судьбы, многократные жизни – это все брехня! Просто выдумки людей, чтобы почувствовать себя лучше из-за своих сожалений и горестей – я тебя не оставлю. Я не позволю тебе со мной расстаться, я проведу с тобой эту жизнь, потому что ты не хуже меня знаешь – она единственная, что у нас есть. Меня не волнуют другие люди, весь остальной мир – меня не волнует, чем они занимаются. Ты – все, чего я когда-либо хотел. – Я не хочу быть для тебя всем, – голос у Ёнджуна ломается, и Субин слышит, как он плачет по ту сторону трубки. – Если я твое все, у тебя ничего не останется, когда меня не станет. – И это мой выбор, – отвечает Субин. Он изо всех сил старается говорить ровно. – Если бы это зависело от меня, я бы провел с тобой все время на свете. Все, что у нас осталось. Если я с тобой, время не потрачено впустую. Я счастлив. Некоторое время он слушает дрожащее дыхание Ёнджуна по другую сторону трубки. Он всхлипывает, тихо плачет, и Субину больше всего на свете сейчас хочется выздороветь. Он хочет быть рядом с Ёнджуном. Он хочет, чтобы Ёнджун точно знал, как сильно Субин его любит, даже если никогда не может толком это выразить. В конце концов простуда Субина проходит, и он возвращается в больницу, как только становится уверен, что ему намного лучше. Медсестры на смене с ним уже знакомы. Они пропускают его, даже не спрашивая, к кому он пришел. Он принес подарки, как и обещал, но едва Ёнджун его замечает, все это не имеет значения. Он с трудом пытается встать с кровати, как всегда в приподнятом настроении, и Субин бросает все, что держит в руках, чтобы ему помочь. Вокруг него куча трубок и проводов. Он подключен к капельнице, над кроватью висит кислородная маска на случай необходимости, и постоянный писк кардиомонитора сводит Субина с ума. Он служит доказательством, что Ёнджун все еще жив, и за это Субин благодарен. Он следит за тем, чтобы не потревожить капельницу у Ёнджуна на руке, когда практически поднимает его с кровати – он в курсе, что это больно. Ёнджун практически постоянно на нее жалуется. – Ты вернулся, – говорит Ёнджун с облегчением, словно боялся, что Субин может не вернуться. У Субина ноет сердце. – Ты все еще здесь, – отвечает он. Ёнджун над этим смеется. – Скажу честно, ты меня подловил. Знаешь, все здесь ведут себя так, словно я в любую секунду упаду замертво, но я в порядке. Ну, не в порядке. Бывало и лучше, но определенно бывало и хуже. – Ты болен, и это больница, – подмечает Субин. – Они и должны вести себя так, словно ты в любую секунду упадешь замертво, даже если это не так. – Я просто хочу, чтобы они перестали постоянно меня будить, чтобы проверить мои показатели, – дуется Ёнджун. – Так трудно потом снова заснуть. – Они должны это делать, чтобы проверить, как ты, – говорит Субин, даже если знает, что Ёнджун и сам в курсе. Тот просто болтает, в этом он хорош. Субин этому рад. Здесь особо не о чем поговорить, поскольку каждый день для Ёнджуна одинаковый, поэтому он все больше и больше полагается на Субина в вопросе школьных новостей и сплетен. Субин в курсе, что остальные его друзья иногда ему пишут, но никто из них его не навещал. Возможно, для них слишком страшно справиться с подобным. Смертельно болен. В мыслях Субина это слово почти не имеет никакого значения. Каждый смертен, так или иначе обречен на смерть. Когда он смотрит на Ёнджуна, тот не кажется смертельно больным. Он худощав, да, и выглядит устало. Кожа у него пепельно-бледная, но он не выглядит так, словно умирает. Все поражение находится там, где Субин не может увидеть. Он к тому же хорошо это скрывает. Субин знает, что он страдает, но Ёнджун никогда не жалуется всерьез. Лишь на мелочи – на еду, капельницу, на то, что они будят его посреди ночи, чтобы проверить кровяное давление и уровень кислорода. Ёнджун делает паузу в своей болтовне. – О чем ты думаешь? – О тебе, – на автомате отвечает Субин. – Насколько ты силен. Ёнджун закатывает глаза. – Все так говорят. Все говорят о том, какой я сильный, какой вдохновляющий. Я не чувствую себя вдохновляющим. Я просто чувствую себя собой. Просто пытаюсь пережить еще один день, как и все остальные на этой планете. – Я не это имел в виду, – говорит Субин. Он не особо понимает, что имеет в виду, но Ёнджун не спрашивает. Это нечестно. Ёнджун не должен быть сильным. Он не должен скрывать, как сильно он страдает, ради окружающих его людей, как ему, должно быть, страшно. Субин напуган до безумия, и ему кажется, что это заметно в чертах его лица постоянно. Не было ни момента с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, чтобы он не боялся за Ёнджуна. – Я люблю тебя, – говорит он, потому что нет больше таких слов, которые могли бы выразить все, о чем он сейчас думает. – Я тоже тебя люблю, – отвечает Ёнджун, мгновенно и безотлагательно. Словно делает из этого соревнование, чтобы узнать, кто любит другого больше. Он любит соревноваться, и Субин позволяет ему одержать верх в его маленькой игре. Настанет время, когда он останется единственным игроком, и он знает, что будет скучать по проигрышам. Внезапно его глаза наполняются слезами. Ёнджун издает тихий, болезненный звук, обнимая Субина за талию своими тоненькими руками. Он ничего не говорит, просто держит Субина так крепко, как может. Субин тоже не может ничего сказать. Он задерживает дыхание, чтобы остановить всхлипы, слезы текут по лицу. Ёнджун отстраняется, чтобы утереть их рукавом своей больничной рубашки, и в его глазах тоже стоят слезы. – Прости, – бормочет Ёнджун. – Я участливый плакса. Плачу, видя, как плачут другие. Субин качает головой. Он не может выдавить ни слова, а когда наконец вдыхает, вдох получается дрожащим и болезненным. Он снова вытирает лицо уже собственным рукавом. Ёнджун протягивает руку, чтобы поправить воротник его рубашки. Губы у него плотно сжаты, глаза скользят по лицу Субина. – Я помню, что ты сказал по поводу Инён. По телефону. Субин кивает. – Знаю, ты в это не веришь, но я – да. Это всего лишь одна из восьми тысяч наших совместных жизней, – говорит Ёнджун, скользя большим пальцем по щеке Субина. – Я обещаю. Мы снова будем вместе. Дело в том, что Субин бы отдал все восемь тысяч других жизней, лишь бы Ёнджун был с ним в этой. Ему все равно, быть деревом или камнем, или птицей, или бабочкой. Он просто хочет быть с Ёнджуном. Он прижимается к его лбу своим, слезы капают ему на рубашку. Когда распускается сакура, Субин идет смотреть на нее в одиночестве. Там повсюду парочки. В кармане у Субина пластиковый пакет на застежке, и пока остальные охают и ахают при виде цветов, он собирает с земли лепестки и складывает в пакет. Наверняка он кажется чокнутым, но никто не обращает на него внимания. Любовь странным образом заставляет чувствовать себя одиноким, даже когда ты окружен людьми. Он едет в больницу. Сегодня суббота, и он машет медсестрам, что работают в выходную смену. Отделение практически пусто. Субин заметил, что немногих здесь навещают. Здесь в основном старики. Ёнджун, возможно, даже самый юный в этом крыле. Как грустно, думает Субин, дожить до старости, но не иметь этому свидетелей. Те же белые стены и то же окно в мир, частью которого они вскоре не будут. Субин выбрасывает эту мысль из головы. Он стучит в дверь Ёнджуна и входит, получив в ответ «войдите». Ёнджун лучезарно улыбается при виде Субина и пытается встать с кровати, но в этот раз он ему не помогает. Субин достает из кармана пластиковый пакет и осыпает Ёнджуна свежими, розовыми лепестками. Следует мгновение потрясенной тишины, а затем Ёнджун взрывается смехом. Он хватает охапку лепестков и бросает их в Субина, начиная перепалку, что закончится огромным беспорядком. Субин в курсе, что позже ему придется собирать каждый лепесток по отдельности, но сейчас улыбка на лице Ёнджуна того стоит. – Ты ходил на цветение сакуры? – спрашивает Ёнджун. – Как прошло? – Плохо, – честно говорит Субин. – Слишком много людей. – Люди не главное, Субин, ты должен наслаждаться красотой. – Красота сейчас сидит на больничной кровати. Ёнджун покрывается румянцем. Контраст с его обычно бледным, сероватым оттенком лица, и это зрелище заставляет Субина улыбнуться. Ёнджун в отместку бросает в него еще пригоршню лепестков. – Ты ужасен. Отвратительно флиртуешь. Шесть из десяти. – Но в этом году я принес цветение к тебе, – говорит Субин. – Разве это не лучше, чем проталкиваться через толпу, чтобы увидеть воочию? Ёнджун хмыкает, раздумывая. – Возможно. Мне очень хотелось снова увидеть их с тобой. – Ты же знаешь, что именно тогда я в тебя влюбился, да? – признается Субин. – В тот момент, когда я перестал улыбаться, и ты меня отчитал. – Я знаю, – губы Ёнджуна складываются в легкую улыбку. – Из тебя не очень хороший лжец, Субин. Я все могу прочитать на твоем лице. Субин садится на край кровати. Повсюду по-прежнему лежат лепестки, но Ёнджун стряхивает одеяло и двигается. Места на кровати недостаточно для них обоих, но Ёнджун прижимается к боку Субина и вжимается всем телом, чтобы уместиться. – Это может быть что-то вроде нашей годовщины, – говорит Ёнджун. Субин кивает. – Здорово. С первой годовщиной, хён. – С первой годовщиной, – Ёнджун потягивается и чмокает Субина в щеку. – Надеюсь, я доживу до нашей настоящей годовщины. – Я тоже, – говорит Субин. Невысказанное сомнение повисает между ними в воздухе, поэтому Субин поворачивается и прижимает Ёнджуна настолько близко, что не остается лишнего места. Ёнджун выдыхает ему в шею. Субин пропускает его волосы сквозь пальцы, вытаскивая лепестки и бросая их на пол. Даже в своей больничной рубашке Ёнджун прекраснее. Субину звонят посреди ночи. Он подскакивает на кровати так, словно увидел привидение, и ищет телефон на прикроватной тумбочке. Он не узнает номер. – Чхве Субин? – женщина, чьего голоса Субин никогда раньше не слышал. – Д-да. Это я. – Чхве Ёнджун из больницы Сеульского национального университета попросил меня с вами связаться. Мы сомневаемся, что он переживет эту ночь. Субин не может дышать. Телефон выпадает у него из рук, и в конце концов он слышит сигнал, оповещающий об окончании звонка. Он почти забывает про него, потому что слишком занят поиском куртки, которую натягивает прямо поверх пижамы. Он сбегает вниз и натягивает первую пару обуви, которую находит. Позже ему придется объясниться с матерью. Поезда в этот час уже не ходят. Он хватает велосипед из гаража, и ворота с грохотом закрываются за ним. Он спускается с холма мимо автобусной остановки всего через несколько минут после того, как зазвонил телефон, и резко крутит педали, поворачивая за угол в сторону главной дороги. Машин в это время тоже почти нет. Если ехать в умеренном темпе, до больницы двадцать минут езды, но нет. Субин в отчаянии. Он не может это пропустить. Он воображает свою карму. Всю хорошую карму, что собрал за свою жизнь, каждый раз, когда подбирал на улице мусор или кормил бездомного кота. Он собирает ее в кучу в своих мыслях и поджигает, позволяя гореть вспышками разноцветных бумажных полос. Ритуальное жертвоприношение. Он охотно проведет следующие двести жизней в роли муравья, чтобы увидеть Ёнджуна сегодня. Он должен сказать Ёнджуну, что теперь понимает, что встретится с ним в следующей жизни. Он должен дать Ёнджуну понять, что он понимает, чтобы они не потеряли друг друга в следующий раз, чтобы то, что случилось с ними в этой жизни, никогда больше не повторилось. Чтобы в следующей жизни они смогли быть вместе. Субин никогда не верил в Инён до сегодняшней ночи. Он добирается до больницы и бросает велосипед на землю у входа. Он бежит и бежит, пугая работников ночной смены. Он несется мимо поста медсестер прямиком в палату Ёнджуна. Там уже около десятка человек. Субин наблюдает все это в том же замедленном, смутном действии, словно во сне. Кто-то делает непрямой массаж сердца, и постоянный писк кардиомонитора играет зловещие ноты под звуки отсчета и криков. Пауза. – Разряд! Ничего. Кардиомонитор продолжает издавать монотонный писк, и массаж начинается снова. Родители Ёнджуна в углу комнаты. Его мать рыдает в объятьях мужа, а выражение лица у отца столь же пустое, как и чувства Субина. Он опоздал. В конце концов, доктор объявляет время смерти. Врачи и медсестры выходят из комнаты, проходя мимо Субина, даже не взглянув на него. Призрак, преследовавший его все это время, наконец стал им. Мать Ёнджуна рыдает. Его отец сидит в кресле рядом с кроватью, в котором обычно сидит Субин, а мать рухнула на колени сына. Странно, что им удается попрощаться, а Субину – нет. Он всего лишь старшеклассник, подросток, который считает, что знает, что такое любовь, но не до конца ее понимает. Вот, что они постоянно говорят. Они ошибаются. Субин знает, что такое любовь, не потому, что родители Ёнджуна питали ее к своему сыну, а потому, что Субин питал ее к Ёнджуну, пока тот не забрал ее всю с собой. Настоящая любовь так и не дожила до их первой годовщины. Субин садится на край кровати. Больничная палата теперь пуста – ни цветов, ни игрушек, ни постеров. Здесь стерильно, чисто, нет присутствия Ёнджуна, словно его никогда здесь и не было. С тех пор каждый день кажется вечностью. Жизнь так длинна для Субина и так коротка для Ёнджуна. За окном птичка садится на подоконник. Обычная, маленькая коричневая птичка, но движение все равно притягивает взгляд Субина. Она стучит клювом в окно. Наверно, борется со своим отражением, оцепенело думает Субин. Субин чувствует себя так же, когда вообще что-то чувствует. По большей части чувств совсем не бывает. Он ненавидит себя за то, что живет, когда Ёнджун – нет, но Ёнджун бы этого не хотел; поэтому Субин не чувствует ничего. В конце концов он покидает больницу. Его сюда больше не пустят, но так даже лучше. Он не хочет вспоминать Ёнджуна здесь. Он хочет вспоминать Ёнджуна в школьном дворе, под мандариновым деревом, свернувшегося клубочком на кровати Субина, словно в мире остались только они одни. Коричневая птичка приземляется у его ног. Она словно прыгает рядом с ним, наклоняя головку вперед-назад. Субин не уверен, может, это та же самая. Он останавливается. Птичка смотрит на него еще мгновение и улетает. – В следующей жизни! – кричит Субин ей вслед. – В следующей жизни, хён! Я обещаю! Его голос срывается. Он поднимает взгляд на небо. Оно ясное, кристально-голубое, ни облачка на виду. Субин не уверен, ждет его карма или нет. Но уверен, что Ёнджун ждет.