Корона Алезии

      Я помню тот далёкий день, как будто это было вчера.       Пожилой доктор в новеньком тёмно-зелёном сюртуке вышел из покоев отца через десять минут и был мрачнее тучи. Он долго мыл руки в позолоченном тазике, избегая встречаться с нами глазами. Потом тщательно ополаскивал из кувшина покрасневшие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, а затем озвучил то, что мы знали и без него, но надеялись никогда не услышать:       — К сожалению, современная медицина бессильна что-либо сделать в данном случае. Его Светлости осталось не так много, как всем нам бы хотелось.       — Сколько? — едва слышным шёпотом прошелестела мать.       Доктор ответил не сразу. Долго беззвучно шевелил бесцветными губами, хмуря густые седые брови, словно мысленно подсчитывал дни. Наконец, заговорил снова:       — Я бы взял на себя смелость рекомендовать вам, Ваше Величество, не питать напрасных иллюзий. Четыре-пять месяцев. Может быть, шесть.       Когда тебе пятнадцать лет, шесть месяцев кажутся вечностью. Отец не прожил и двух.       Помню, как я вошёл в его спальню, в нос ударил навязчивый запах лекарств и испражнений. Стояла мёртвая тишина, даже огромные напольные часы с прозрачным корпусом молчали. Не было слышно стонов, которые преследовали меня в кошмарах, ничего…       Я подошёл к окну, рывком развёл в стороны плотные шторы, распахнул массивную тяжёлую раму, впуская свет и свежий воздух. Обернулся к постели и сразу всё понял. А потом мельком увидел в стеклянной дверце шкафа своё отражение и впервые осознал, насколько мы с отцом похожи. Оба высокие, худые, с тёмными короткими волосами и голубыми глазами, неестественно большими на бледном осунувшемся лице. Его безразлично смотрели в потолок, в моих застыл ужас.       Я хотел кричать и не мог. Хотел убежать, но вместо этого продолжал безмолвно стоять, словно бездушная статуя. А потом завыл, вцепившись в занавеску. Наверное, именно она помогла мне не упасть. Правда, не надолго — слуги нашли меня по полу бьющегося в истерике.       — Не смей рыдать! Ты принц Алезии, Эдрик. Мой сын. Ты должен быть стойким и сдержанным. Всегда. Что бы ни случилось, — строго увещевала меня позже мать. — Мир не рухнет из-за смерти одного человека. Даже если он был твоим отцом.       Я не смел поднять глаз, боясь встретиться с ней взглядом. Но уже тогда понимал: она врёт. Мой мир дал трещину и раскололся. Неправильно раскололся.       — Пришло время Великой Бране заботиться о папе, — копируя тон и жесты матери, важно заговорила старшая сестра. — Не волнуйся, она укажет ему правильную дорогу в Мир вечности.       — Именно так, Морвена. Именно так... Запомните, дети: в вере и смирении наша сила. Сила Нихкогман.       Я слушал и не мог смириться. Не желал. Не понимал зачем. В жилах отца не было ни капли божественной крови, я тоже не просил рождаться одним из потомков богини.       А потом были похороны.       Шестёрка гнедых лошадей с вплетёнными в гриву бело-красными лентами медленно везла траурную повозку с гробом из дворца на кладбище, кружа по столице, чтобы жители и гости столицы могли попрощаться с усопшим. Отец не был их правителем, лишь королём-консортом, но народ любил его не меньше, а может, даже больше, чем мою мать.       Шелестел невидимый ветер, громко цокали копыта по брусчатой мостовой, на безупречно прямые аллеи бесшумно падал мокрый снег. Мрачно и зловеще. Осиротевшая Алезия скорбела, плакало затянутое низкими серыми тучами небо, и я вместе с ним.       Доктора предупреждали давно, что у отца слабое сердце. Я тоже знал, что когда-то подобное может произойти, и думал, что готов. Надеялся, что болезнь заберёт его нескоро, что я сумею принять неизбежное.       Но ошибся. Пришла беда, и для моего горя не оказалось преград.       Я был безутешен. Пропал аппетит, я почти не вставал с постели, потерял счёт времени. Изредка ночью залезал на подоконник, утыкался лбом в холодное стекло и смотрел, как зима убаюкивает замок. Иногда мне казалось, что я тоже умер, но потом просыпался и снова корил себя, что не доглядел и позволил отцу уйти навсегда.       Морвена закатывала глаза, придворные злились, мать нарочито недовольно вздыхала. Меня уговаривали, стыдили, ругали, а потом устали и решили избавиться. Конечно, ничего такого мне не сказали. Официальной причиной моего отъезда назвали учёбу. Ведь отца не стало, и больше некому было заниматься моим образованием.       — Нортамбер — один из лучших в королевстве колледжей для мальчиков. Вот увидишь, тебе там понравится, — заверяла меня мать.       Я слушал её и смотрел, как с двух сторон мощёной мостовой жмутся вплотную друг к другу дома из бурого кирпича, будто бы глиняные. Трёх, реже четырёхэтажные. Похожие, словно близнецы. С покатыми крышами, прямоугольными выступающими высоко над землёй окнами, захочешь — не заглянешь. А над ними, высоко в небе, печально пролетали грузные дирижабли.       Я понимал, что мешаю. Нелюбимый сын, бесполезный принц, путающийся под ногами, даже не наследник. Обуза, требующая сил и терпения, которых ни у кого не нашлось.       — Там ты обретёшь ответственность и самостоятельность. Научишься принимать решения, укрепишь дух. Наконец-то станешь достойным членом династии Нихкогман, — продолжала убеждать меня мать, хотя я не спорил. Я всегда умел проглотить обиду.       Даже в пятнадцать.