Вечно о тактильном

Экспонат.

«Я чувствовал себя через тебя. Моя кожа существовала только там, где ты её касался»

***

      Одно лёгкое прикосновение, и он уже не мог остановиться. Это как зависимость от дешёвой дури — ведёт так, что голова кругом, а ломка сводит тебя с ума.       Раз за разом.       День за днем.       Шаст буквально готов выть и лезть на стенку от того, как сильно ему хочется касаться Арсения. Пробегаться пальцами по волне отросших волос, вжиматься лбом в плечо, чтобы распробовать новый аромат одеколона. Ему мало, катастрофически мало дежурных прикосновений при встрече и во время игр. Антону до одурения хочется больше, чаще, ярче. Иметь возможность делить одну на двоих зону комфорта, а не быть её постоянным нарушителем.       Ему голодно без ощущения тепла его кожи, которое пробивается сквозь ткань рубашки, если встать совсем близко. Тоскливо без приятного тембра на ухо, когда они прикрывают микрофоны, чтобы обсудить новый сюжетный поворот в «Историях». Шастуну мучительно без слов поддержки перед выходом на сцену и приветственных рукопожатий. Уныло без ломающих голову шуток, просьб сфотографировать, мимолётных взглядов.       Антону так мало Арсения, что это начинает напоминать сенсорную депривацию.

***

      Перед глазами стоит привычная до дрожи картина, только вот привыкнуть к ней все никак не получается. Под кожей зудит от вызывающего вида и печёт в районе ушей. Настоящая пытка — невозможность прикоснуться. Поэтому взгляд только жадно цепляется за россыпь родинок на рельефной спине и цепко следит за тем, как перекатываются мышцы.       Мысли перекатываются вместе с ними, как и усталость у Шаста под кожей.       Какой это вообще по счету мотор… Третий, пятый, десятый? Антон, кажется, перестал считать ещё на втором. Все гости, игры, рекламы — смешались в одно целое. В голове бурлило наборами букв, что складывались в шутки, клонило в сон из-за переутомления и коротило от постоянного нахождения рядом с Арсом. Последнее было первым в списке его личной головной боли.       Блуждающий по фигуре взгляд становился всё тяжелее — Антон смотрел сквозь, но при этом улавливал каждое движение. Чудом его периферийное зрение охватывало почти всю гримерную разом, хоть и размыто. Сумрак помещения разгоняли только встроенные в зеркала лампы да тусклая люстра под потолком. Атмосферно, тягуче, тяжело. Сравнимо с зыбучими песками или горячим болотом, где ты увяз по глотку без шанса на спасение — давись пылью, захлёбывайся водорослями. Молчи, главное молчи.       Шаст приглушенно выдыхает в эту сомнительную идиллию: совершенно одни, в помещении пять на пять метров, с единственным диваном, парой зеркал и кучей вешалок. Полное уединение от стилистов и гримеров, всецелое погружение в тишину.       Рассеянность ленивой проекцией переходит на дыхание, делая его поверхностным, но бесшумным. Настолько, насколько это возможно в пятиметровом вакууме. Руки так и тянутся ослабить давящую рубашку, что пуговицами уперлась под горло. Хоть как-то снять это растекающееся покалывание по всему телу, дать разрядку скопившемуся желанию.       Благо хоть готовиться не нужно, это не он сейчас будет отжигать на сцене под ритмичную музыку и сбивать свое дыхание в ноль. Забирать дух у других и тратить последние силы на этот ночной мотор.       Шасту повезло. Он сорвал джекпот — ему выпала честь за этим наблюдать.              Сейчас, сидя на бардовом диване, Антон делает то же самое — наблюдает.       Он давно подметил, что рядом с Арсением царит вечное ощущение выставки. Антон будто смотрит на драгоценный экспонат, но сознание не позволяет ему насладиться созерцанием, подкидывает: «Все ценное трогать нельзя, забыл?», и в противовес подначивает — «Когда запрещают, хочется еще больше, правда?». Оба вопроса давно сидят демоном и ангелом на понурых плечах, держат в узде равновесия из последних сил.        Это было аксиомой каждого дня, каждой съемки и каждой секунды бок о бок.       Антон с головой утопает в этих пространных размышлениях, и усталость его подхватывает, ведет по задворкам, метая от одного события к другому. Почему-то вспоминаются все, даже самые легкие прикосновения: объяснения правил в «куклах», совместные сценки, контактные игры. Замученный мозг, видимо, помогает справиться с желанием по-своему. Компенсирует, смешивая реальность с выдумкой, сгущает румянец на ушах воспоминаниями.       Взгляд становится совсем прожигающим.       Наверное, ему стоило остаться на том кресле у зрительного зала и читать анекдоты на потеху публике. Возможно, это бы помогло не думать, как коллега снимает пиджак, расстёгивает очередную рубашку до последней пуговицы. Не грезить, как ткань стекает по бледным лопаткам и ниже. Антон поступил иначе — ушёл под предлогом небольшого отдыха и узрел свои фантазии лично. Правда, все фишки идут на зеро, когда его «незаметные» наблюдения подмечают лаконичным:        — Дыру просверлишь, — от Арса.       Зрение запоздало фокусируется, и расширенные зрачки бегло встречаются с чужими.       — Да втыкаю просто, — безбожно врет Шаст, а сам голодно оглядывает образ на танцевальное бинго.       Свет мягко обволакивает силуэт, создавая тени от ресниц и темных волос. Ещё никто и никогда не смотрелся в этой занавешенной гримерке так органично. Никакая куча косметики, вечные ряды одежды на вешалках и странное сочетание цветов не смогли бы испортить впечатление от образа. Наоборот, артхаус помещения добавлял очаровательной небрежности, был сравним с чем-то взбалмошно привлекательным, чем-то, что учащало пульс.       Арсению безумно шло.       Особенно шла эта вызывающая открытость: атласная рубашка, струящаяся по всем изгибам, держащаяся на двух пуговицах и ловко открывающая вид на выразительные ключицы и изящную шею.       Первое, о чем думает Шаст: «Стилисты гении», второе: «Хочу коснуться».       Арс плавно подходит ближе, слегка наклоняется к Антону, и в нос бьёт знакомым парфюмом. Вишнёвый сироп и терпкость миндаля с какими-то восточными нотками. Тот самый «lost cherry», что стоит на гримёрном столике.       Горло сводит лёгким спазмом, и Шаст беззвучно сглатывает. Абсолютно выбивающий аромат, возможно, не совсем мужской, но к этому образу идет как в комплекте. Взгляд сам падает туда, куда обычно смотрят озабоченные мужланы. Не его вина — стилистов.       Коллега тут же щёлкает пальцами перед носом.       — Мои глаза чуть выше, — ехидничает над ним Попов, а потом понимающе добавляет: — Это последний, совсем немного осталось.       Арс прав: осталось совсем немного, и он будет свободен. Они будут свободны. Только вот сил нет уже никаких, глаза сушило от желания провалиться в сон, а губы лениво было даже размыкать.       Арс абсолютно прав, а ещё у него низкий, приятный голос с наработанной разговорами хрипотцой. Такой, что было бы богохульством не прислушаться к такому тембру. Шаст не верующий, но плывёт взглядом выше, натыкаясь на вид похлеще: блестящую пару невозможно голубых глаз.       Совсем рядом.       Арс чертовски прав, поэтому Шаст просто машинально кивает, пропуская момент, когда тот отходит к шкафам и вешалкам. Теперь просто наблюдает за тем, как Попов заканчивает свой образ пояском и волнистой укладкой.       На бледном лице держится лёгкая улыбка, а во всём Арсе уже набатом стучит стремление выйти на сцену. Может, он работает на солнечной батарейке и заряжается от ламп. А может, в их дуэте должен быть хоть один, кто не выматывается так быстро.       — И откуда в тебе столько энергии, — вполголоса срывается с обветренных губ. Даже не вопрос — тезис в пустоту.       — Хватит нам на двоих, — пространно отзывается тот, подтверждая словами все выдвинутые в Шастовой голове теории. Легкий изгиб касается его искусанных уст.

***

      Антон ненавидит и обожает танцевальное бинго.       Ненавидит за то, что сидит в сторонке, а обожает — за зрелище, которое ему открывается: плавные движения Арса в этой возмутительно открытой рубашке.       Пальцы цепляются за подлокотник, царапают ногтями так, как они прошлись бы по бледной спине. Невыносимо. Язык скользит по сухим губам, слизывая жгучее желание поцеловать.       Сложно сохранять спокойствие, когда каждый взмах кисти, поворот головы и взгляд ощущаются сугубо лично, почти интимно в этой полутьме. Как справляться с проклятым возбуждением, которое буквально ползет по ногам, оплетая икры, колени и двигается своими щупами прямо под боксеры. Ладони мгновенно потеют, радужки блестят под софитами, взгляд сосредоточен по центру сцены.       На одном единственном человеке.       Шаст преданным зрителем следит за каждым движением венистых рук, поворотом гибкого тела и скольжением атласа по взмокшей коже. Чем резче поступь, тем больше рубашка норовит съехать по крепким плечам. Укладка утеряла свою идеальность, но не лишилась шарма. С каждой минутой на сцене сносило крышу по нарастающей.       Когда нанимают на работу, инструкций к таким случаям не дают. Приходится своими силами: ногтями — в мягкую обшивку, а зубами — в истерзанные губы. Ещё и успевать молиться, чтобы это не попало в объективы, но это уже задача со звездочкой на прокачку многозадачности. Шаст в этом не спец.              Ещё и время течёт тягучей патокой, растекается желанием и выбивает любые здравые мысли. К концу этого мотора Шаст выжат до корки. Лицо горит огнём, в штанах стояк, а лёгкие сдавливает от нехватки никотина. Ни одна женщина в стрип-баре не вызывала таких смешанных чувств и бурных эмоций, ни одна девушка, с которой он встречался. Только блядская рубашка, растрепанные волосы и плавные движения. Только Арс.       Шаст сжато выдыхает, расслабляя хватку на подлокотниках и вытирая об них свои руки. Губа пульсирует лёгкой болью, а глаза хочется и вовсе прикрыть, чтобы воспроизвести всё заново. До мельчайшей детальки, до самого дна. Добить себя своими фантазиями, устроить самое приятное фаталити в своей жизни снова.       Блядство.       Нужно скорей заканчивать этот мотор и со спокойной душой скурить полпачки «Мальборо». Но потом. Конечно, потом. Сейчас ещё минут тридцать томиться на сцене с распалённым Арсом. Издевательство, не иначе.       Поднимаясь на сцену, он ощущает помехи в обеих ногах, словно на старом и сломанном телевизоре. Уши обжигает рваным дыханием поблизости, Антон почти физически чувствует, как колотится Арсово сердце.       Или так колотится его.       Плечи, бицепс и локти соприкасаются раз за разом во время разговора, на суть которого медленно, но верно становится плевать. Всё внимание уходит в ощущение: приятного голоса, жара от чужого тела и сладко-восточного запаха. Антон готов боготворить свой длинный пиджак. Если бы не он, то прощай репутация и привет, новые фанфики.       Их дуэт слишком давно пропах иронией, тайной и флером вечной загадки, как ни старайся — ты под прицелом. Даже сейчас пара «незаметных» фанатов делает заветные щелчки на память. Кто бы скинул эти кадры ему на почту? Шаст мысленно цокает от этого упущения. Посмотрит финальные вырезки по телеку.       Завершение выходит вполне сносным, годы работы на камеру дают свои плоды. Спасибо им за стоковые реплики и умение рефлекторно выдать шутку в нужный момент. В гримёрку Антон уходит раньше, наскоро переодевается и выскакивает в ночную прохладу Москвы, как ошпаренный.       Ощущения сравнимы с валянием в снегу после дохуяградусной бани. Непонятно, то ли хорошо, то ли пиздец. В данном случае, вероятно, второе. В перепонки всё ещё бьёт фантомным гулом аплодисментов, а воспаленное сознание подкидывает всё более и более горячие картинки. Даже ветер не может остудить ни голову, ни тело. Только зазря ерошит подстриженный ёжик волос.       Первый глоток воздуха идёт трудно, остальные всё легче, а дальше он вдыхает вместе со свежестью терпкий табак.       Поймать зыбкое равновесие удается только спустя три сигареты. Возбуждение с трудом спадает после размышлений о новых съемках и проектах. Пальцы, нос и щеки краснеют от весеннего ветра, а в ушах все еще стоит чужой смех и аплодисменты. Настолько громкие, что он не слышит, как дверь запасного выхода отворяется. Не скрипит, не воет, а просто тихо шуршит по асфальту, выпуская в его одиночество чьи-то шаги.       — Тебя подвезти, или ты ждёшь такси? — разрезает тишину тот самый голос, что звучал секунду назад смехом в ушах. Спокойный, без недавней отдышки.       Шаст стряхивает пепел и тушит сигарету о ботинок, щелчком отправляет окурок в мусорку. Действие выверено до мелочей: ни тремора, ни переживаний, лицо кирпичом.       — Не жду, — отвечает Шаст и все-таки решается встретиться взглядом.       Полный провал.       У Арса взгляд кристальный, смотрящий в душу. Такой цепкий, будто роется во всей шастовой подноготной, зрит в корень даже со своей близорукостью.       По спине пробегает дрожь, словно кто-то нежно провёл по ней пальцами. Испытывать такое от одного лишь взгляда — сумасшествие. Шаст выдыхает, ловя момент, когда в радужках зеркально отражается краснеющая вывеска «закрыто», выглядевшая вспыхнувшей искрой на морском дне.       Он не прирожденный романтик, он — жертва своей влюбленности.       Взор сам плывёт ниже, натыкаясь на чёрный ворот водолазки, лёгкое пальто, серебряный ремень брюк и доходя вниманием до ботинок. Образ выглядит менее вызывающе, но всё так же статно. Оттеняет бледный цвет лица и глубину глаз. Акцентирует. Господи, куда пропали нотки Воронежа, которые сидели в нем годами. Откуда столько созерцания…       Антон прячет замерзшие и взмокшие руки в карманах куртки.       — Давай подброшу, а то ты уже извелся весь, — окидывая его с ног до головы в ответ, констатирует коллега. Краешки губ слегка приподняты, а на дне зрачков блестят озорные искорки. В этот раз совсем не от вывески. Видимо, скуренный табак слишком ощущается в чистом воздухе, а может, и не сошедший румянец подсветили фонари, кто его знает.       Шаст снова запоздало кивает и следует за удаляющимся силуэтом. Сегодня он слишком устал, чтобы здраво мыслить.

***

Молчи.

      Арс, на удивление, ловко вовлекает выбитого Антона в непринужденный разговор, который перетекает от одной темы к другой, словно волна в океане. Они без остановки обсуждают насущное, вплоть до машины, а когда садятся, продолжают и не останавливаются под аккомпанемент ненавязчивой музыки, звучащей в унисон с рычанием мотора.       Единственное, что нарушает эту идиллию — ворчание Шаста, который пару раз дёргает ремень безопасности, но тот совершенно не поддаётся.       — Блин, чёт заело, — уже громче возмущается Антон. В его машине с ремнями никогда проблем не было, да и марка у него была поновее. Не «BMW z4» уж точно.       — Ну ты ещё сильней дёрни, чтоб вообще отлетело, — подстебывает Арс, но все равно тянется, чтобы помочь. — Вот оно, поколение, которое чинило телик ударом.       Его руки мягко, но требовательно убирают с ремня пальцы Антона и тянут приспособление на себя. Макушка щекочет Шастуну нос и подбородок, тот самый аромат снова бьёт по рецепторам. Арс не дёргает, не вырывает, а просто медленно и тягуче тянет ремень в защелку. Буквально проходясь касанием по толстовке и волосами по шее.       — Сам-то так не делал что ли? — разряжает обстановку Шаст, но делает это очень не вовремя.       Попов поднимает голову, щёлкнув ремнем, и тот сдавливает поперёк груди. Дыхание перехватывает от резкой арсовой близости. Буквально десять сантиметров, и вселенная точно схлопнется, затянет в бесконечный омут и растянет в черной дыре до последнего атома. Арс смотрит с привычным скептицизмом, чуть приподняв бровь, а Антон — загнанным кроликом, который не может сделать и вдоха, чтобы не спровоцировать хищника.       Это бесконечное «потрачено» без возможности воскреснуть.       — Я, в отличие от некоторых, знаю, как и что работает, — бесстрастно говорит Арс и отстраняется, берясь руками за руль и не замечая лёгкую дрожь в своих же пальцах. Может, тремор преследует Попова с шокеров, а может, весенний холод дал свои плоды.       Шаст на эту реплику только фыркает, хотя внутри всё кульбитом переворачивает, а сердце учащенно отбивает нервный ритм.       Эмоции так и норовят просочиться сквозь маску спокойствия, разломить её с концами и дать волю порыву. Но он всё ещё медийная личность, он всё ещё Антон Шастун, который научен годами перед камерами, где первым правилом всегда было: «Ты обязан затолкать поглубже то, что мешает работе».       Сколько уже поглубже затолкано, вот-вот и классицизм перекроет волнами сентиментализма. Еще немного, и точка невозврата будет пройдена. А эти словечки… Хуево. Он теряет хватку с концами, слишком наслушался умных речей об искусстве и направлениях. Правда, никогда не сможет отказать, если Арс потащит его в музей снова — Антон выслушает любую лекцию и запомнит каждую мелочь, чтоб потом видеть одобрительный взгляд на малейшее упоминание.       Попов его безвозвратно меняет, но Шаст отдаст на отсечение руку, чтобы всё случилось снова.       Как бы он ни сопротивлялся, как бы ни отрицал, но куда бы поток размышлений ни уезжал, его конечной станцией всегда оставался Арс. Даже сейчас, пользуясь случаем, Антон бесчестно залипает на мужчину за дорогой.       Затылок утыкается в мягкое кресло ровно наполовину. Высокий рост был помехой любым машинам меньше джипа и автомобиль стодевяностосантиметрового Арсения исключением не был.       Спокойная музыка приятно струится несвязными словами в уши, заглушая внутренний голос и белый шум прошедших съемок. Поворотники размеренно тикают, погружая в своеобразный транс. К чему смотреть по сторонам, когда можно цепляться взглядом из-под опущенных ресниц за чужой профиль.       Сейчас им обоим было комфортно в этой тишине, разбавленной звуками машин и радио. Из приоткрытого окна ветер трепал смольные пряди, но Попов даже не старался их заправить или сдуть. Всё внимание на дорогу, обе руки на руле, полная сосредоточенность во взгляде и проступающее изнурение на лице. Как будто Антон видит то, что видеть не должен, но всё равно смотрит.       Слова о том, что его энергии хватит на них двоих, были просто необходимым блефом в нужный момент. Антон убедился в этом окончательно.       Как сигарета после выбивающего события.       Ни больше, ни меньше.       Взгляд скользит ниже, плывет по стройной шее, выпирающему кадыку, который вздрагивает от сглатывания. Вниманием переходит на ниточки вен, оплетающие крепкие руки, Антон совсем не замечает, что машина остановилась, но чувствует на себе заинтересованный взгляд.       Сердце кольнуло ощущением дежавю.       Единственное, что может заставить Арсения Сергеевича отвлечься от дороги — красный свет, который как раз пробивался через стекло пиксельными цифрами. Наскоро выдавить в оправдание получается только:       — Ездишь как бабка с рассадой, — подстебывает Шаст и приоткрывает свое окно почти до предела. Свежий воздух и всё такое, совсем не потому что уши горят от стыда. Совсем нет.       — Это комплимент? Не видел, чтобы хоть у одной бабки пострадала рассада, — подзуживает в своей манере Арс, переводя взгляд на дорогу и нажимая на газ.       Шастуну хочется выдохнуть, потому что он какого-то хера задержал дыхание.       Когда-нибудь его эти чувства доведут. Непонятно — до белого каления или безрассудного действия. В любом случае и то и другое ведёт за собой вагон и маленькую тележку пиздеца. Приближает ту самую точку невозврата с каждым касанием и взглядом, с каждой шуткой и намёком, с каждой секундой в одном пространстве.        — Это я-то рассада? — возмущённо отзывается Шаст, отворачиваясь всецело к окошку. Дыша ночным воздухом, а не этими сносящими крышу духами. Стойкие, зараза, ещё и использует он их редко, только на «Джеме» и «Шоу из Шоу». То ли подбирает моменты специально, то ли правда тащится по сладким духам, одному богу известно.       — Я же не жалуюсь, что бабка, — хмыкает в такт Арс и снова сворачивает, но уже на улочку к дому Антона. За окном мелькают знакомые деревца и магазинчики, парковка с вечно открытым шлагбаумом, вот-вот покажется и нужный подъезд.       — Ой всё, иди ты, — шутливым тоном заканчивает Антон, на что получает ремнём безопасности под дых от резкого торможения. Дыхание спирает уже во второй раз, и Шаст злобно косится на довольное своей шалостью сорокалетнее дитя.       — Это ты иди, — отзывается шутник и кивком указывает на дверь. На лице читается ничем не прикрытое ехидство.       — Вот ты козёл, — посмеивается Шаст и отстёгивает злосчастный ремень. — Никаких тебе пять звёзд в приложении.       — Ага, это я тут должен кидать тебя в чёрные списки за порчу имущества, — наигранно возмущается Арс, сдерживая улыбку и по-лисьи щурясь.       — Ниче он не порчен! Потребитель всегда прав.       — Вообще-то клиент, — поправляет Попов.       — Вообще-то я уже ухожу, — парирует Шаст, уже вышедший на свежий воздух.       Вечер привычно нагоняет тоски и бьет ветром в лицо. Наверное, в этот момент он и рад, что состриг волосы и шарахнул их в белый. Ничего не лезет в глаза, не прикрывает обзор и не требует щепетильной укладки. Холод сочится в салон, но захлопывать дверцу Антон не торопится. Подсознательно растягивает момент своего ухода в пустую квартиру.       Арс и не подгоняет, просто смотрит, изучает глазами в ответ.       Наконец, Шаст наклоняется, заглядывая внутрь, и оброняет то, что хотелось сказать ещё давно:       — Спасибо тебе, что подвез… — недолго думая он добавляет: — И за все остальное тоже, короче, спасибо, — голос немного проседает на последних словах, но лёгкая улыбка все так же стойко держится.       Ей одной не выразить, как много Арс для него значит, не сказать то, что крутится на языке, и не сломать выстроенные барьеры. Для всех это просто приподнятые уголки губ, для Шаста — способ проявить чувства. Потому что у него нет права открывать рот и говорить всё то, что он думает. Слово не воробей, вылетит — и крахом пошла твоя карьера.       «Молчи, скрывайся и таи        И чувства, и мечты свои…»       — Я вроде больше ничего и не делал, кроме как таксовал для души, — снова шутит Арс, и в груди разливается тепло.       «Поймёт ли он, чем ты живёшь?       Мысль изреченная — есть ложь»       — Ага, удачи тебе с таким отношением к клиентам, хасанер чертов, — отмахивается Шаст, готовый захлопнуть дверь.       Метафорично обрубить все на корню.       Вот только эти корни столь же глубоки и въедливы, как никотиновая привычка. А значит, никакая лопата здесь — не подмога. Особенно когда на тебя смотрят два пронзительно-голубых глаза, усталые, но довольные. Тем более, когда тебе улыбаются таким же мягким изгибом губ, словно подтверждая, что все это — не просто домысел.       Но такой исход попросту невозможен.       У этой сказки не может быть счастливого конца, потому что никогда не будет начала.       — Прости, но отношения с клиентами — не мой конек, как-нибудь по-другому заслужу эти несчастные пять звёзд — спокойно и улыбчиво добавляет водитель, переиначивая прошлую фразу в свою сторону.       — Спокойной ночи, — каким-то странным тоном звучит его голос, тихим и недоговаривающим.              — И тебе, Шаст, — кристальные глаза снова роются в искалеченной душе. Дверь с характерным хлопком закрывается. Обрывисто и резко.

***

      Позади раздается знакомое рычание мотора, когда пальцы набирают код на холодном домофоне. Хочется обернуться, посмотреть вслед уезжающей машине, но Шаст проскальзывает внутрь подъезда быстрее рвущихся наружу мыслей. Обрубая связь с внешним миром, слушая уже не звуки мотора, а подъезжающий лифт.       Тридцать третий этаж встречает его с распростертыми объятьями, всегда включенными лампочками и шикарной отделкой. Забавно думать, что через месяц ему будет столько же. А Арсу вообще сорок один на следующих съемках.       Совсем скоро.       Время чересчур быстро летит, и это угнетает так же сильно, как и всё остальное. Добивает израненное и втаптывает лежачего в землю.       Дверь «512» легко поддается и впускает внутрь своего жильца. Помещение большое и просторное, с панорамными окнами, светлой кухней с барной стойкой и открытым балконом. Шаст лениво скидывает кроссы и прямо в куртке идет к свежему воздуху. Еще не надышался.       Вид с многоэтажки впечатляющий, но не сейчас, когда двор целиком и полностью поглощает тьма. Видна только Полярная звезда, и то отдаленно. Никакой красоты, никакого восхищения. Поэтому Шаст прикрывает глаза и вспоминает одного-единственного человека, с которым эти слова ассоциируются напрямую. Самое то после тяжелого дня, ничего не скажешь.       Рука тянется в карман куртки за сигаретой, пара секунд — и меж бледных губ зажата сама смерть. Даже интересно, что быстрее его добьет: вредная привычка или изъедающие безответные чувства, а может, вина, отвращение к самому себе и бесконечное сожаление?       Игра на перегонки, где исход изначально известен.       Сигаретный дым прожигает сердце, заполняя собой незатягивающиеся дыры. Фальшивое спокойствие окутывает измученную оболочку изнутри. Вдох носом — свежий воздух, ртом — дымящийся табак. Под закрытыми веками — танцующий в забвении Арсений, плавный и разгоряченный, как догорающий фильтр. Он — его привычка, его смерть и его желание. Он не его, и это убивает сильнее никотина.

      Шаст тушит окурок о пепельницу уже рефлекторно, жмурит глаза до дрожащих ресниц и выходит с балкона. Есть не хочется, в душ тоже, поэтому он стягивает с себя куртку и падает на мягкую кровать. В футболке, штанах и носках. Укутывается в одеяло с головой и еле-еле проваливается в тревожный и липкий сон.

***

      Пустующая дорога простилается глубоко вдаль, струится серебряной змейкой и заворачивает в кромешную темноту. Дыхание работает через раз, рвется хрипами из прокуренных легких и стопорится. Ноги ноют от бесконечного бега да стираются о щебенку, но о том, чтобы остановиться, нет и речи.       Только прямо, только вперед.       Страх тисками сковывает онемевшее тело и не дает обернуться: наконец увидеть, что за ним гонится. Глубокий вдох застревает в горле, и Антон в надежде оторваться ныряет прямиком в темень за поворотом.       В нос резко ударяет запахом соли и духоты, тело тащит по инерции быстрыми шагами дальше. Волочит по чему-то зыбкому и топкому, похожему на засохшую болотную тину. Взгляд тут же падает под ноги, которые оказываются по щиколотку в холодном песке.       Преследования больше нет, только простирающаяся пустота на мили вперед и звездное небо над головой. Открытое пространство пугает не меньше нескончаемой погони. Внешние раздражители перемешиваются со внутренними, по коже бегут морозные мурашки. Шаст потирает плечи, пытаясь хоть немного согреться. Ощущение, будто он старается зажечь свечу, но фитиль даже не дымится. Подгоняемый неизвестностью, Антон бредёт по пляжу вдаль. К горизонту. На юг.       Сердце всё еще бьется о грудную клетку раненой птицей, песок продолжает остужать горячую кожу, но тревога никуда не уходит. Снова оседает где-то глубже, ютясь неспокойным зверьком и царапая когтями изнутри.       Раз за разом.       Шаг за шагом.       Спустя десяток метров начинают дрожать руки, ломить ноги и мерзнуть где-то внутри. Будто на улице сорокаградусный мороз, вместо песка — беговая дорожка, а лёд получается вдохнуть вместе с воздухом. Еще немного — и он превратится в Кая. Ничего не согревает.       Нервы потихоньку начинают натягиваться с каждым пройденным рубежом, дыхание становится сбивчивым и отчаянным. Срыв пробивается сквозь толщу масок и норовит вырваться горячими слезами и криками, но Шаст только сильней сжимает плечи и жмурит веки. Желание сдаться и упасть в холодный песок перевешивает с каждой минутой. Шаг замедляется, и Антон все-таки открывает глаза — взгляд цепляется за отблески чего-то синего и ребристого.       Внутри все переворачивается, и влажные ресницы хлопают в бесконечном моргании. Не мираж, не мираж же? Руки спадают с плеч, и Шаст из последних сил срывается с места. Бежит, зная, что никакой погони нет.       До ушей доносится шум накатывающих волн.       Становится чуточку легче дышать. Уже нет давящего на легкие груза и постоянного ощущения бьющей под жилами тревоги. Воздух не такой холодный и сухой, а мягкий и приятно влажный. Такая смена чувств выбивает из колеи слишком резко. Словно сорвали пластырь, но вместо импульса боли ты получил освобождение.       Шаст делает глубокий вдох и, не сбавляя темпа, шагает дальше.       Лёгкость держится ровно до того момента, пока глаза не натыкаются на чей-то силуэт у самого берега. Всего лишь облик, по которому струятся тени, но даже этой малости хватает: чтобы узнать, чтобы увидеть сквозь непроглядную темноту всю статность и невозможность этих изящных движений.       Шаста тянет к выученным контурам магнитом, словно и не было никакого окоченения от морозного ветра. Порывы воздуха, наоборот, подталкивали навстречу.       Ткань парео скатывается по бледной коже, открывая вид на тянущиеся созвездия родинок. Кажется, что космос над головой — ничто по сравнению с космосом на чужих лопатках. Таких знакомых и родных, таких желанных.       — Арс! — сипло хрипит Антон, ломая неразогретые связки.       Реакции нет.       Может слишком тихо, а может… Антон снова и снова повторяет три буквы, что въелись ожогом в его сердце. Потому что хочется достучаться сквозь темноту и холод, хочется коснуться. Как бы Шаст ни ускорялся, казалось, будто он стоит на месте. Как бы ни напрягал связки — всё резонировало в пустоту.       Сердце начинает биться загнанней от завораживающего вида Арсения, который плавно входит в холодное море. Словно не чувствуя стылости, погружаясь всё больше и больше в темнеющую синеву. Сливаясь с ней в одно целое, по самые плечи, шею, макушку.       Полностью и безраздельно.       От этого зрелища перехватывает дыхание и знобит где-то под рёбрами. Переохлажденные связки рвутся болезненно, из глотки не может вылететь ни слова, сколько бы Антон ни пытался окликнуть, как бы ни старался. Паника накрывает приходом, и бесконечные мысли втекают стужей в уши.       Снова упустил. Надо было действовать решительнее: кричать громче, бежать быстрее, касаться уверенней.       Проходят минуты, а кажется, что целая вечность. Макушка растрёпанных волос всё никак не выныривает и не появляется. Ноги затянул песок, окольцовывая, словно бетоном. И вновь на подкорке въедливое «хочется» отбивает заученный ритм. Хочется сорваться, подбежать, спасти. Хочется до оставленных на ладони следов от ногтей и раненых связок. Хочется, хочется, хочется. Антон делает несколько толчков, надеясь вырваться из зыбучести, и ему еле удаётся.       Шаст слетает с цепи взволнованным псом.       Вокруг начинает мутить слишком резко, его обволакивает со всех сторон нахлынувшими ощущениями. Много событий, много чувств и много эмоций, которые сменяют друг друга в считанные секунды. Как при этом всё происходящее ещё может казаться реальностью? Пульс загнанно скачет невероятными показателями, ноги уже по щиколотку в бушующей воде.       Непонятно откуда поднявшиеся волны бьют Антона по открытой коже, отталкивают ближе к берегу предупреждающе. Но Шаст упорно движется в тёмную глубь, захлебывается попавшей в рот водой, которая затекает в нос и уши. Холод пронизывает насквозь, зуб на зуб не попадает, и ветер облекает в свой душащий кокон. Звуки смешиваются в одну канитель из шелестящего шума, всплесков воды и накатывания волн.       Шаст задерживает дыхание, обжигая глотку и лёгкие. Ныряет под очередную вставшую волну. Плывёт в полной невесомости, словно уши заложили ватой, а из-под ног выдернули устойчивость. Ощущение верха и низа пропадает тут же. Глаза разлепить выходит не сразу, смотреть больно, роговицу щиплет и холодит.       Шаст мотает головой из стороны в сторону, щурится, всматривается и плывёт все глубже, все дальше. Воздуха начинает не хватать, но до поверхности воды уже далеко.

      Звуков не слышно совсем.

      В синеющем пространстве он совершенно один.

      Дурак, зачем только полез.

      Море бескрайнее и невероятно глубокое, как бы он отыскал в нем Арсения, как бы разглядел белеющие лопатки и знакомый затылок? Сознание начинает мутить, глаза открывать всё трудней. Нестерпимо хочется вдохнуть, но вокруг только солёная смерть и чернота. Тело начинает мёрзнуть все мучительнее, руки и ноги почти не гребут. Отчаяние сковывает хлеще самых крепких наручей.       Антон проваливается в эту невесомость, тонет в этой синеве. Тело пробивает мелкими судорогами, организм ещё борется.       Антону кажется, что бороться бесполезно.       Ресницы от прикрытых глаз дрожат, сердце теряет свой пульс с каждой попыткой разлепить веки. Несчитанные потуги кончаются, и Шастун устало жмурится, держится из последних сил, чтобы не вдохнуть в лёгкие воду. Делает небывалое усилие и распахивает взор навстречу знакомым чертам. С синеющих губ срывается беззвучное «Арс», и уголки тянутся в вымученной улыбке, когда чужие тёплые ладони ложатся на его щеки. Перепуганные глаза напротив греют душу, а беззвучное «Зачем ты полез» приводит в чувства.       Читать по губам проще, когда ты этому научен, когда ты читал по этим губам беспрерывно годами. Не нужно связок, чтобы понять интонацию, не нужно ничего… кроме глотка воздуха.       — Хотел, — шепчет Шаст, и с уголков тянутся пузырьки последнего кислорода. Промерзлые до костей руки мягко обхватывают запястья Арсения. Молча умоляя, чтобы тот не отпускал.       Арс только качает головой, приникает лбом ко лбу и смотрит в медленно стекленеющие глаза. Так тоскливо, что сердце сжимается тугим узлом и сухо отбивает последние мгновения.       — Не думаешь о последствиях, — стискивает чужие щеки уже отчаянней Попов, соприкасается носами.       — Я думаю о них всегда, — лучится морщинками возле глаз Антон, а в радужках плещется бескрайняя скорбь.       Арсений прикрывает глаза и сокращает сантиметры невесомости, впечатывается поцелуем в дрожащие губы. Если бы у Антона оставалось дыхание, его бы перехватило.       Шаст из последних сил поддаётся порыву и отвечает на эти кроткие касания, смешивая вкус чужих губ со вкусом моря. Рефлекторно открывает глаза, которые раз за разом обжигает солью и холодом. Рассматривает тёмные дрожащие ресницы и растрепанные волосы, жмётся губами сильнее. Глотает вместе с поцелуем воду, задыхается в этой близости, почти теряет сознание.       Руки на чужих запястьях слабеют, и последнее, что он видит, это губы Арса, которые шепчут: «Я уже тащу тебя на дно». Нестерпимо хочется ответить, но между приступами кашля получается только рвано и сбито выдавить:       — Н.м, не стра…шно, пока мы.тут вдвоём…       В лёгкие забивается вода от очередного судорожного вдоха, но спазм не позволяет пройти ей ниже. Перед глазами стремительно темнеет, Антон проваливается в пустоту. Губы и ресницы дрожат от постоянного озноба, до ушей доносится, словно в тумане, тихий и хрипловатый голос, тянущий: «Прости».

***

      Антон распахивает глаза резко, судорожно хватает ртом воздух и дышит загнанным зверьком. Грудную клетку вот-вот проломит от бьющегося в панике сердца, дорвет искорёженные в лоскуты нервы. Блядь. Шастун громко сглатывает и садится на край кровати с трудом, утыкает лицо в ладони, а локти в колени. Щеки горят прикосновениями, и Антон облизывает пересохшие губы, почти ощущая знакомую солоноватость.       Вот именно, что почти.       Все тело онемело, и до расшатанного сознания не до конца доходит, что он у себя в квартире. Не под толщей воды и тревоги, не под чужими горячими руками. Шаст все еще в холоде из-за открытого настежь балкона, с которого так и сочится краснеющий восход. Все медленно, но верно встает на свои места:       Ответом на злополучный вопрос, что его убьет быстрее, становится Арс.