почему спит хранитель вод

***

— То есть как это «спит»? — Ну что ты, совсем дурак? Спит — значит спит. Где вас берут таких? Му Цин позабавлено фыркает, чуть отворачиваясь и пряча улыбку рукой. Смешно ему. Весело. Сверкает своими глазищами и шелестит тихим шепотом царевичу что-то под ушко. Радуется он, тварь нечистая. Фэн Синь дышит шумно, сжимает в кулаке рукоять от меча — чуть чуть и зазвенит лезвием о ножны. Нашлись тут. Шуты, чтоб их. Кикимора перед ним, ничуть не напуганная, поудобнее устраивается на поваленном и уже гниющем бревне, скрипит темной мокрой кожей, перещелкивает замерзшими костями и перекидывает волосы через плечо. От волос у нее одни лишь имя, и то не полное — тонкие редкие локоны в черной слизи и украшениях из водорослей; на темечке у нее проплешина виднеется под старым грязным платком. Смотреть на нее странно, неуютно. Особенно на ноги: тех попросту нет. Торчат из-под платья два белесых обрубка по колено, да и все. Ее это, правда, кажется, вовсе не смущает. Она старательно перекидывает костяшки и накрывает их тканью, патлы свои приглаживает и глазищи бездушные строит. Сверкает чем-то темным. Таким, что отвернуться от нее хочется. Немного еще, и яблоки вовсе из-под век выкатятся. Фэн Синь под взглядом ее что-то мокрое и холодное ведет по спине. Чуть не вздрагивает — вдруг рука чья, но стоит, жмет губы в тонкую полосу и хмурится, не выпуская меча. Пока чертеныш тут, ему ничего не будет, царевичу и подавно. Из болота лезут еще головы. Чертеныш наконец от чужого уха открывается, щурит глазенки и смеется про себя тем самым звуком, что у Фэн Синя из головы все не вылетал. Навел что-то в своих котлах, может и наговорил — с него станется. Се Лянь взмахивает своими рукавами, что крыльями, жмет руки к устам и от удивления почти подпрыгивает: «Что, прям съел.?» Му Цин давит улыбки, а вместе с ним и лес, как живой, заходится шуршанием листвы. Не одному ему весело. Что наговорить такого успел? Может, все же снести ему голову, да посмотреть что там помимо деревянной стружки, чтобы он так близко к кому-то стоять перестал, да точно блестеть от шуток. Кикиморы уже уверенней лезут из воды: ползут на берег, пригиная камыши, усаживаются на кочках и камнях. И у каждой свое — у той, вон, рот как-то криво надорван, та с одним глазом, а у этой рука вся посинела и набухла. Только по ним всем видно, что утопленницы, что на шеях у каждой второй петля чернеющая, точно к валунам вязали. Они все убиты давно. Смотреть на них страшно, мерзко до тошноты и почему-то грустно. Знаешь ведь, что не по воле они в болотах прячутся. — Ладно тебе, Настась, — безногая от своего имени его тоном вся рдеет как малая девица и взгляд отводит, точно смутилась. Нечисть позади нее шушукается, — растолкай Водяного. Фэн Синь косится на чертеныша. С ним он все шерился, шипел как змея, визжал, что к сказкам их — Библии — отношения вообще не имеет, и не черт он вовсе, а с этими как лебезит. Будто они ему в десяток раз приятней его, будто смотреть на них лучше. — Растолкаешь его! Смешной! — кикимора ему улыбается, машет рукой, чтоб ближе подошел, а Фэн Синь будто нарочно встает, чтобы этот дурак ближе не ступил. Его если за собой на дно утащат, им где дорогу искать? — А мне что с этого? — А я тебя гулять позову, — высовывается через его плечо, сверкает улыбкой, а у Фэн Синяя внутри что-то падает: как он ее гулять-то… Се Лянь, кажется, вовсе дышать перестает. Гулять. Безногую. Ещё и мертвую лет так пятнадцать. Они между собой переглядываются чувствуя, как что-то колючее к горлу комком подкатывает. Царевич выдыхает шумно и назад отступает. Кажется, даже ветер замолкает и перестает шебуршать листвой под небом. Гулять. Безногую. — Нет, вы его слышали, девчонки?! — кикиморы вскрикивают, смеются, громко повизгивая, точно им что-то смешное рассказали. Пихаются и толкаются меж собой в какой-то непонятной игре, плещутся в воде, мутные капли в воздух посылая. Настасья и вовсе в ладоши хлопает, чуть не свалившись со своего места от хохота. Трет живот, будто у нее там что-то колет от такого веселья — будто у мертвичины что-то может колоть. — Нет, ну вы посмотрите на него! Выросло чудо! — она все дрожит от хохота и рванными рукавами лицо утирает от слез, потряхивает своими обрубками, и наконец сваливается в воду под громкое кваканье остальных. Му Цин улыбается им, что Фэн Синю его ударить хочется, чтоб губы свои позорные так не растягивал. Шутит он с ними… И ведь так, что у любого давно бы сердце кровью облилось и остановилось, а этим нравится до свинячьего визга и брызг в воздухе. Лучше бы и вовсе молчал. Еще б к ним в болото полез Чертеныш — и правда что дурак, и следить за ним надо — обходи его, становится ближе к камышам и кромке воды чуть нагинаясь к тварям. Те вдруг затихают, подплывают к нему и все сидят в воде — как перед прыжком подготавливаются. Фэн Синь хватает его за шиворот, толкает себе за спину, когда кикиморы, смеясь выскакивают из воды, расшвыривая водоросли в разные стороны. Одна зеленая веточка попадает Цину на плечо, а богатырь рявкает на него, стряхивая грязь. Точно дурак. Болен, должно быть, с рождения, раз суется к ним под руки склизкие. По шее ему надавать, чтоб в себя пришел. Мертвым что тепло, что холодно — плескаются в своем болоте, шушукаются, да хохочут. Му Цин на него глаза свои закатывает, мол «Совсем из ума выжил?», но вперед больше не лезет. Фэн Синь, может и выжил, да к воде так близко не подходит. Сжимает рукоять сильнее и чувствует, как внутри что-то противно скрипит. Креста на них нет. — Так! А ну брысь отсюда! Развели здесь базар! — из болота поднимается еще одна. Видно, что больше остальных прожила: вон у нее и морщины под глазами виднеются и брови сведены, точно у строгой мамаши. Кикиморы снова кричат и с бульканьем ныряют вглубь. Те, что помедленней, старшая подгоняет сорванным прутом как коз непослушных. Они над ней потешаются, пальцами своими кривыми тычут, но прячутся. И впрямь родительница. — А ты! Бесстыдник! — голос у нее строгий, чуть визгливый, будто ей в горло вода залилась, но тяжелый, — они тебя в матерья, да бабки годятся, а он гулять с ними! — Посмертные не считаются, — Му Цин ей только фыркает и уже сам за чужое плечо встает. Ага, шутить — шутит, а отчитывать его не надо. Фэн Синь проглатывает неясную горечь: не нравятся ему эти водные. — А самому тогда сколько насчитаешь, а?! Знаток здесь нашелся! Где Яга Ягишна?! Му Цин от ее угроз становится чуть покладистей: не сверкает своими глазами, опускает в землю, улыбку вон давит, как извиняется. Так посмотришь со стороны — и вовсе ни за что оклеветали. Царевич перестает наконец хмурится и пальцы выламывать, тихо хихикает — они то знают, что чертеныш нагоняя от Бабки боится и не стыдно ему ни капли. — Ну Юль Федоровна-а, — тянет как дете малое, глазки ей вон строит, точно котенок. Теперь понятно, что ему с рук все сходит: кикимора перестает кулаком размахивать и грозить, взгляд у нее смягчается, но еще ворчит. — Я Юлия Федоровна уже больше ста лет! Попой мне тут еще, — хмыкает на него. Видно, что ни Водяному, ни Яге не скажет. Еще бы она рассказала, когда этот строит из себя. — По чем пришли? — вот и спадает весь вид, и остается только добрая тетка, что в детях своих души не чает. — Вон, видишь? — он кивает в сторону Се Ляня и звучит чуть тише, будто тайну какую рассказывает, — жених Кощеев. Кикимора осматривает его внимательно с прищуром, слегка склоняя голову к плечу, а Царевич шею потирает — все не поймет, от чего к нему такое внимание у людей… у нелюдей тоже. — Не признала вас, Сударь, богатым, говорят, будете, — Се Лянь только рукой неловко машет, да головой мотает. Улыбается полусмущенно. Мол, ничего, что не узнали, да и богатства мне никакие не нужны. А Му Цин смешно фыркает и шепчет Фэн Синю, что не зря «костлявый» чахнет там. Пускай себе шепчет и чушь несет, главное, что так спокойнее. — А ты нынче в провожатые заделался? — говорит с Ягиненком, а косится на богатыря. Царевич сразу ей по духу пришелся, а этому не доверяет. Замечает, что держит еще за рубаху их дитятко и брови сводит. Ох не нравится ей этот с луком и мечом наперевес. — А я нынче хотел им клубок сунуть, — Му Цин на нее скалится. Видит, что чем-то не угодила его компания, и все равно почти шипит. Не их это дело, с кем он ходит и где. А то, что Фэн Синь его далеко от себя не пускает и точно на веревке держит — сами разберутся. Сиди, вон, в своем болоте и не квакай. Нашлись тут. — Да его Водяной сожрал, — Се Лянь позади их удивленно икает и шепчет что-то про вязанных людей. Федоровна понятливо хмыкает и перестает стругать его взглядом. Задумывается ненадолго, хлопает ладонью по воде, пуская брызги по кругу и жмет плечами. — Спит Черновод, что непонятного? Камни вон со дна все поел и спит себе, — Се Лянь снова икает. Да что такое с ним? Му Цин вскидывает брови, тоже всматривается в воду и, кажется, что-то понимает. — Этот его опять стрекотать начал и выскочил из вод, а Водяной, видать, обиделся и тоску наводит, — кикимора почти шепчет, чтоб там внизу никто не услышал. Нечего им знать, о чем Господин печалится. — Т-тот, которого съели? — Царевич смотри ошарашено во все глаза — каждый с блюдце — и назад пятится. Му Цин откашливается и смотрит куда-то в сторону, будто деревья вокруг ну очень интересные. Тетка мечется между ними, не зная, на кого взглянуть, и вдруг снова ударяет по воде, но уже как-то возмущенно. — Нет, ты посмотри на него! Договоришься у меня! — опять грозит ему кулаком, — Вы его, Сударь, не слушайте — ему, вон, лишь бы шороху навести. А Водяной сроду никого не ел: ни тела, ни души. Он валуны может, иль чего съедобного, воды напиться, но людей ни разу! Се Ляня это успокаивает, а Му Цин тихо подрагивает от смеха. Теперь понятно, что они шептались. Фэн Синь только тяжело вздыхает — ну а что с ним поделать, раз ему скучно здесь среди нечести, да зверья. — Так может его разбудить как? Нам клубок нужен, — отпускает наконец меч. Им бы побыстрее это все, чтобы еще с месяц по лесу не шататься — и так который день ходят. — Ага, шустрый тут, — все еще щерится на него, но уже не так открыто, — его добудиться только птенец этот может, — какой птенец еще? Человек же был. — И что он выскочил, а обратно не бьется? — Может и бьется, да кто его пустит? Водяной-то спит. Фэн Синь с Се Лянем непонимающе переглядываются. Чем дальше, тем чуднее. Лес этот, клубок, водяной… кикимор вон целое болото, а рядом с ними стоит внук бабы Яги. Дурость какая-то. Сейчас еще кто-то. И сколько тут такого? — А искать его где? — раз уж только он может, то надо его сюда притащить и пускай будит. Им торопиться надо, пока лес на них не обозлился и обратно не вытолкал. — Ну ты же богатырь, а не я. Тебе и искать, — кикимора фыркает и ныряет в воду. Чудесно просто. Зачем, что говорится, приходили?

***

— Водяной раньше тоже человеком был, — Му Цин приминает высокую траву и идет дальше. Хочешь — не хочешь, а искать надо. — А мне нянька говорила, что падший ангел, — Царевич подхватывает подол платья, прижимает к себе рукава, чтобы не подралось о сучья и ветки. Му Цин на него только хмыкает недовольно. — Он живет дольше, чем Бог ваш. Какой ангел? Придумаете от нечего делать и мешаете правду с пылью, — ворчит, находя какую-то тропинку и ведя их глубже. Где-то недалеко слышно, как журчит вода. — Он человек по рождению. Вытащили только несчастным: он к себе цеплял все, как репейник. Не нравился никому. — Страшный? — Фэн Синь рубит невысокий сухой куст, смотрит, чтоб идти можно было. — Да не то чтобы. Руки, ноги были — все на месте. Неплохой даже. Глаза у него только пустые, что камни туда засунули. Его за то и невзлюбили, что души у него будто нет — все одинаково ему. Она, конечно, была, да и сейчас есть. Слабая просто. Когда живое что на свет выходит, из них ключом бьет, а он наоборот все в себя тянул, потому что внутри бездонное. — Почему так? — Да пойди разбери: может зацепился за что, пока в забытие, да тело новое искал; может и вовсе раскололся при рождении. Детей в печь кладут, чтоб отогреть сразу, а его, вон, даже не успели — повитуху прям в доме с ним на руках хватило что, она и померла на месте. Он может в младенчестве запах смерти учуял, от того и такой. Но шептаться о нем сразу начали: мол, болезненное дитя. И не от того, что сам по себе почти не дышит, а от того, что рядом с ним холодное и чем-то страшным веет, — стряхивает с волос опавшую листву и довольно щурится на ручей. Вода там прохладная, чистая. Стягивает сапоги и ступает прям в воду. Кивает им головой, чтоб не стояли на месте — им дальше надо, а этот пока неглубокий и тонкий, перейдут. Царевич суетится: подхватывает ткани повыше, волосы за плечи закидывает, чтоб не мешались и тоже в прохладе оказывается. Улыбается коротко — приятно это посреди жары. — А дальше что? — Фэн Синь шагает прям так — обсохнет по дороге. Мягко подталкивает Се Ляня, чтоб за спиной у него встать и следить за всем. Чертенок, может, дорогу и знает, да только все равно смотреть надо. Мало ли, что тут. — А что дальше? — вскидывает голову и смотрит на солнце. Оно уже к закату. Если и найдут до ночи, все равно обратно не успеют, — мать у него от горячки померла, сестру мужики дорожные прям из дома вывели, когда одна была, и издрали, а отец с горя повесился. Люди у нас суеверные — скажи им, что он несчастен и горе вместе со смертью в собственных руках держал, да ел его до крови. Решили в деревне что он тварь какая: камень на шею, да под мельницу, чтоб всплыть не мог. А ему тогда что слезы, что река — все одно. Яга говорит, что его воды тогда пожалели: сами под руки лезли, ластились, как кошки. Он сбежал в болота, а там уже Кощею что-то прижало, — Му Цин отмахивается от них, будто говорит тут не о чем, но в глазах его мелькает такая боль и обида. Жалко ему. Всю нечисть жалко. И от того, что сами люди ее таковой делают. Что кикиморы, что сам Водяной — утопленики по чужой совести. Се Лянь молчит, жмет губы в тонкую линию — думает. Ему сразу в лесу этом стало как-то лучше, привычнее, будто домой вернулся, нежели в тереме среди нянек, да охраны. И на тварь каждую здесь смотрит, понимает, как больно им было, раз они не смирились и все тут сидят, прячутся от настоящих убийц и злодеев. Фэн Синь только хмурится — ему крест серебряный на груди жжет. Он смотрит на все, и не по книгам это, не о том старые молятся, а молодые просят. Им бабки на ночь рассказывали, что все темное и грязное тут. Что сожрут и раздерут, стоит только ступить. А он ведь ступил, зашел так глубоко в чащу, что в обратную дорогу только с провожатыми будет — и нет ничего. Голоса старческие в голове твердят меч обнажить, чтоб не оскверняла нечисть землю, а глаза не верят. Руки не поднимаются ударить по настоящему. Сердце не позволяет. От чего с Ягой, что людей ест и из костей заборы себе колотит, мальчишка живёт. И нет в нем ничего от них: теже глаза, руки, ноги, смех и говор у него людской и сердце тоже — как у человека? Почему в болотах не обозленные, жаждущие утащить с собой в воды — смешные, игривые, как дети малые; покалеченные и обиженные когда-то давно? Почему Водяной их под свои руки берет, балота им создаёт, чтобы они, бедные, не иссохли среди травы? Почему сам он спит и прячется, будто великую боль в сердце держит? Как их всех убивать, если вину ощущаешь за каждую занозу в их теле? Как ему с Чертенком спорить, если весь в нем поселился, что не выгнать, и страх за него берет? — А ищем кого? — Царевич звучит тише, неуверено. Видно, что не знает, может ли ещё больше спросить. — Цинсюаня. Не знаешь что-ли? Кощей его просил за тобой иногда приглядывать. Се Лянь смотрит себе под ноги — стыдно что не помнит. Ищет что-то в своей памяти и вдруг почти прыгает, хлопая в ладоши. — Птичка, да? — Ага. Черновода когда бояться стали, дары ему начали делать: мельники свиней черных ему заколют, а то реки высушит; рыбаки — покурить чего, что бы рыб к ним пустил; по весне хлеб в воду кидают — он же голодный, злой после спячки; а на праздники и вовсе водки в воду плеснуть могут, что он потом ещё три дня трезвеет. Девки тогда забавы ради венки начали в озера кидать. Это сейчас на удачное венчание, а раньше над ним так посмеивались — мол, чей потопит, той и быть ему невестой. Ну этот дурак смеха ради и кинул, а Водяному он понравился, так он венок себе и забрал. — И как? — Се Лянь идет ближе, почти локтями касаясь. Интересно ведь. — Да никак, — Му Цин косится по сторонам и чуть пригинается к Царевичу, шепчет, — Водяной к нечести не всегда выходит, а тут и вовсе человек. Ему сердце все обида жжет, он и молчит. А этот спустя пару дней сюда и долбится как дятел к нему. Говорит «Чувствую, что рядом с ним мне надо. Не зря же венок потопил». Так Черновод еще с полгода от него с этими цветами прятался по болотам. — Достал, получается, из-под воды то? — Фэн Синь тоже идет только чуть позади, чтобы спины их прикрывать. Все смотрит на волосы его черные с тонкими серебристыми прядками. Потрогать хочется, зарыться ладонью, щекой коснуться. — Он один раз возьми и брякни, что если Черновод не выйдет, то больше не придет. И вообще: уйдет и женится. Водяной к нему уже привык — за шкирку и к себе, чтоб не исчез, а Цинсюань и рад. Потом к Кощею пошел, чтоб он для дурака этого придумал что, а то лес его просто так не примет и не оставит у себя. Ну он и смастерил ему птичье тело, чтоб обратиться мог и чуть ближе к нечисти стать. Вы, ведь, и так можете. Может, не умеете пока, но можете, вас сюда сами деревья звали, а костлявый тропинки золотом посыпал, а этот, — он кивает головой на Фэн Синя, — без понятий, как вошел. — Это разрешение еще каждому надо? — богатырь косится на него недоверчиво. — Вроде того. Кому благословение, кому тело звериное, а у кого-то душа от сюда, вот и тянет обратно. Тебя то здесь ничто не держит. — А ты? — А родственник кровный. Мне можно. Впереди слышится треск веток и чей-то вой. Синь хватает лук из-за спины, тетиву натягивает, целясь куда-то меж деревьев. Му Цин шипит на него, чтоб убрал и не тыкал здесь. В гостях он тут, еще махать будет. Се Лянь смотрит на них и, кажется, знает, как прошел — наверное сам дух леса его облюбовал. Не просто же так Му Цин все рядом с ним. — Слышь, пернатый, давай обратно. Дело есть. А, ну и им все еще нужно договорится с Цинсюанем.