Луна в реке

      Мне казалось, что я кричал так громко, что сорвал голос, но потом меня потрясли за плечи, и кто-то тревожно сказал: «Лестат?», а я зарычал: «Чёрт возьми, я убью тебя!». Значит, я всё ещё мог говорить.       Во рту больше не было сухо. Клыки остро царапнули нижнюю губу, и я почувствовал вкус собственной крови во всех его насыщенных, густых оттенках.       — Кого ты собрался убивать? — мягко спросил Луи.       Луи!       Я открыл глаза и вцепился в него, прохладного, сонного; он так восхитительно щурился, когда просыпался. Луи, Луи, Луи! Мы оба не источали живое человеческое тепло, но оно оставалось в душах, не так ли? Я обнял его и подмял под себя.       — Ты в порядке? Да? — повторял я, целуя его, как смертного, и подавляя дикое желание вспороть кожу на его шее.       — А ты? — спросил он в ответ. — Так кого ты собрался убивать, меня? — и улыбнулся.       — С чего бы это? — сказал я грубее, чем следовало. — Я же не ты.       Его белое сияющее лицо потускнело. Краем глаза я видел часть потолка, расписанного фресками, как соборный купол. Мой дом. Мой мир, он был при мне. И мой Луи. Мне вдруг захотелось сказать ему: ты хотел убить меня ради себя, а смог бы ты поступить наоборот? Убить себя ради меня? Не ради Клодии и не ради себя самого?       О нет, на самом деле я не хотел этого знать. Я просто хотел, чтобы он был рядом.       — Ладно, забудь, — я увидел на подушке кулон, который он мне подарил, и сжал его в ладони. Его маленькое солнце действительно грело кожу. — Долго я спал?       Луи пожал плечами.       — Может, чуть дольше обычного. Я проснулся от того, что ты кричал.       Парадоксы времени. Здесь прошёл один день, всего один. Mon Dieu! И всё это время Луи безмятежно спал, прижимаясь к моему опустошённому, обездушенному телу и даже не представляя, какие тучи нависали над нами.       Я сел на кровати, роскошной, огромной, задрапированной шёлком. Мой красивый айфон лежал на прозрачном столике. С улицы доносился шум автомобилей, проносившихся по дороге, ведущей в Клермон. А совсем недалеко располагалась ещё одна знаменитая трасса, гоночная трасса имени Луи Розье.       — Всё прекрасное носит имя Луи, — пробормотал я, вскочил, упиваясь лёгкостью движений бессмертного тела, по которому безмерно скучал. Как жаль, что эта лёгкость ничуть не уравновешивала сердечной тяжести. Она тянула вниз всё моё существо. Хотелось лечь, пригвоздить себя к земле и замереть на много долгих дней. Но принц Лестат, а не мальчишка Лестат, не несмышлёный новорожденный вампир Лестат, больше не мог себе этого позволить. — Мне нужно кое-куда сходить.       — Мне пойти с тобой?       — Нет, — я мельком посмотрел на себя в зеркало, поймал беспокойный взгляд Луи. — «Mon amour, mon amour aux yeux verts. Nous regarderons les nuages d'au dessus…».       — С тобой что-то не так, — сказал он.       — Это просто песенка. Песенка для тебя. Я бы сам написал лучше, но сейчас у меня нет вдохновения. Дай мне время, mon cher, и я сочиню для тебя десять тысяч песен.       Я выскочил из замка как был, в помятом во время сна костюме, взъерошенный, с болью в груди, всё ещё не зажившей от того выстрела, незримого выстрела из незаряженного мушкета. Одним прыжком я преодолел высокий забор, затем — ещё один, и, сбежав с холма, бросился через бурелом к пустоши, где когда-то была деревушка. На месте старой торговой улочки зияла канава, но рядом лежали аккуратные ряды всяких строительных материалов. По моему приказу селение отстраивалось заново, только теперь здесь жили избранные.       Я так спешил к заветному дому, совсем недавно восстановленному, что едва не врезался в дверь. Вместо электронного звонка на ней висел старинный дверной молоток. Я так захотел. Здесь всё было так, как я хотел. Я обустраивал этот дом, думая о том, кто больше никогда не войдёт в него.       Но теперь всё изменилось, ведь он мог войти? Он же мог, верно? Ведь это дьявольское условие было выполнено! Так или иначе — оно было выполнено!       Я постучал.       Этот медный стук так и стоял у меня в ушах, а, может быть, это стучало моё ожившее сердце. Оно замолчало только тогда, когда дверь открылась.       На пороге стоял мой архитектор, моё создание, недавно родившийся для тьмы Ален Абеляр. Когда-то я сам предложил ему жить здесь, чтобы дом не пустовал. Увидев меня, он улыбнулся. Я заглянул за его плечо. И дальше.       — Входите, месье, — сказал он немного застенчиво и отступил к стене. — Доброй ночи.       — Ты один?       Ален кивнул и почему-то уставился на мои ноги. Только сейчас я заметил, что не надел ботинки, и мои ступни были безобразно грязны и облеплены сосновыми иглами и рваной бахромой осенней листвы.       В его облике новообращённого вампира тоже было что-то странное, и наконец я понял что. Будучи смертным, он неважно видел.       — Зачем ты носишь очки? — спросил я так, будто это было тем, что действительно меня волновало.       Но я уже давно заметил, что смятение и боль можно легко замаскировать, если молоть всякую чушь, какая только придёт в голову.       — Привычка, — ответил Ален. Как его создатель, я не мог читать его мыслей, но его голос сумеречно окрасился грустью. — Мне хочется сохранить её хотя бы на период адаптации.       — Как ступеньку между тем и нынешним миром?       — Да. Свои первые очки я разбил в пятнадцать, когда дрался за честь своей супруги. Она, конечно, тоже была совсем девчонкой. Иногда я позволяю себе мечтать о том, что вернулся в юность.       — Не нужно, — сказал я и вошёл внутрь. Я шёл по дому, а Ален беззвучно следовал за мной. — Это разобьёт тебе сердце, как те очки.       — Вы думаете?       — Я знаю.       Мы поднялись на второй этаж, и я свесился из окна, откуда свешивался много раз. Раньше отсюда было видно кабак, возле которого постоянно толпились люди, маленькую конюшню и купол церквушки. Сейчас я видел только луну. Она была на небе. Да, теперь она была на небе.       — Я давно хотел сказать, — проговорил Ален за моей спиной. — Мне всегда казалось, что этот дом много значит для вас. Если хотите, я могу уехать, месье. У меня всё ещё есть квартира в Париже.       Я обернулся. Моим первым порывом было крикнуть: да, уходи! этот дом будет ждать хозяина! Но потом я кое-что вспомнил и одёрнул себя. Не будь ублюдком хотя бы сейчас, Лестат. Ален ни в чём не виноват.       — Ерунда, Ален, — я похлопал его по плечу и сглотнул клубок горечи, застрявший в горле. — Тот, кто жил здесь до тебя, сказал бы, что дом — это просто сооружение. Сам по себе он ничего не значит.       Я вылез в окно и отправился к реке. Как странно! Ещё несколько часов назад я жаждал мести, а сейчас та буря, как лава, застыла внутри. Мешала сделать вдох.       — Ты вернёшь его, — сказал я и швырнул камень в самую середину лунного отражения. — Если бы я влез в петлю, ты бы ни за что не вернул меня, правда? Но его жертва обезоружила тебя. Обескуражила. Ты ведь не этого ждал? Перед ней ты оказался бессилен. И тебе пришлось вернуть всё как было. Но ты вернёшь и его тоже. Он выполнил твоё условие. Ты построил ловушку не мне. Ты попался в неё сам и остался ни с чем.       И всё же, несмотря на то, что я знал, кто втянул меня в эту историю, я не мог отделаться от ощущения, что она была уроком свыше. Тем кипящим котлом, из которого выходят шрамированными, но обновлёнными.       Потом я развернулся и побрёл к замку. Я мог бы лететь по воздуху, но эта застывшая лава в груди была подобна камням, привязанным к ногам, и я свернул к тропинке. И шёл по ней, шёл, шёл.

***

      В середине лета, в один из вечеров, когда Париж задыхался от зноя, ароматов кофе и выпечки, паров бензина и страстей смертных, заполнивших улицы и парки, я сидел в «Банке Франции», смотрел в окно третьего этажа и строил из себя человека. Это было всё, что мне приходилось делать, остальные задачи решал мой агент. Я лишь изредка вслушивался в его болтовню с сотрудниками и периодически подписывал бумаги.       Под окнами текла жизнь; меня всегда завораживало наблюдение за смертными. Наверное, они сами точно так же смотрят на движение разноцветных рыбок в аквариуме. Стайка ярких девушек проплыла мимо, я чувствовал биение их сердец и даже выстукивал ритм носком ботинка. Я мысленно послал им парочку витиеватых комплиментов, и они в недоумении завертели головами, пытаясь отыскать говорящего. Старушка, ведущая на поводке лохматого пса, оступилась, но прежде чем я успел ментально придержать её, какой-то парень сделал это за меня. На его плече болталась объёмная кожаная штуковина, похожая на футляр для скрипки, который я видел у Антуана.       Вообще-то я тут святой Лестат, подумал я, и укоризненно постучал по подоконнику золотым пером. Старушка поблагодарила его, он что-то ответил и развернулся к такси: на миг передо мной мелькнул слишком утончённый для грубоватой современности, но всё же мужественный профиль молодого лица, вызолоченного солнцем до приятной смуглости. Тёмно-каштановые кудри, разметавшись от ветра, тотчас скрыли его от меня, и парень быстро нырнул в салон автомобиля.       — Нет, — сказал я, а потом крикнул в окно: — Нет-нет-нет-нет! Кто ты? Стой!       Какое-то время я мог удерживать машину на месте силой мысли, но мне нужно было спуститься, мне нужно было срочно выйти.       Я выскочил на улицу, в два счёта скатившись по лестнице, но этой заминки оказалось достаточно, чтобы автомобиль исчез из виду. Теперь уже я был одним из толпы, и кто-то глазел на меня из окон.       Я стоял в сердцевине Парижа и совершенно не знал, что мне делать. Я даже не знал, что мне думать. Всё, что я мог — просто вернуться в банк. И я снова подписывал бумаги под удивлёнными взглядами смертных, и вспоминал о том, что дьявольское условие было выполнено. Означало ли это, что он вернёт мне Ники?       Я не знаю. Mon Dieu, я не знаю. Я не мог точно сказать, верил ли я ему. Но я верил Ники. А это означало, что мне стоит подождать, и лунный свет рано или поздно выстелет ему путь к замку. Потому что он сам сказал: «У меня нет иного дома, кроме того, где ты ждёшь меня, Лестат».       Я подумал о том, что скоро вернусь и увижу Луи, и снова спою ему ту дурацкую милую песню про зеленоглазую любовь, потому что всё ещё не сочинил своей. Я вспомнил, как в дни смертной юности напевал себе под нос что-то пошловато-весёлое о прекрасной Фламинии, и простенькая мелодия неизменно приводила меня в чувство.       О, ты бы назвал это дрянным искусством, правда, любовь моя?

А иногда, о, иногда

Я просто не знаю, что делать.

Но я никогда не скажу тебе «Прощай».