The sinful soul and his seraphim.

На улице стоит запах сырости после дождя. Погода совсем не тёплая, но и недостаточно холодная, чтобы простудиться. Балкон в съемной квартирке седьмого этажа забит различным барахлом; гитара, со сломанными струнами, ружьё, сделанное из пустых банок энергетика, какие-то балахоны, ремешки, колечки с черепами, прям мечта альтушки. Запах странный стоит, смесь карамели, ванильных печенек каких-то и ягодный дым от сигарет. Такая безумная смесь, аж рябит в глазах. Ещё один окурок небрежно падает из шершавых пальцев в пепельницу, стоявшая рядом с тарелкой, на которой было два карамельных печенья. Везде эта грёбаная карамель, от этого соседа по комнате. А сосед этот стоит напротив. Весь такой правильный и невинный. Во всём белоснежном. От блондинистых волос до кед. И рубашка была белой, брюки того же цвета. Весь такой чистенький, пушистый, милый. Фу, как правильно! Чанбину такие не нравятся. Ему вообще никто не нравится. Он предпочитает отношениям, курение и алкоголь. Травка конечно тоже ничего, но после неё эффект такой хреновый, ему, Чанбину, бедному юноше, который сводит концы с концами такое не надо счастье. — Завязывай с курением. Прерывает тишину Крис, тот самый святоша. Хотелось бы ещё добавить в конце «блять», но он не сквернословит. Он же смотрит на Со как на подростка. Да, он являлся двадцатилетним, но это не отменяло факта того, что его прикид сорван прямо с секонд хенда для пятнадцатилеток. Вот, чёрный, весь порванный свитер, длинные и джинсовые шорты на нём, которые не достают до коленок, так что можно было увидеть, как они все были ободраны, в крови и пластырях. На голове тоже был бардак. Чёрные, похожие на смоль волосы, лохматые такие и кислотно-зеленые пряди снизу. Ещё на руках были митенки такие, как у панков всяких. А рядом с ним всё ещё летал этот тошнотворный, искусственный запах вишни от сигарет. От этого аромата правильности Чана, внутри хотелось сгнить и помереть. — Неа, серафим ты ебаный. Отвечает через пару минут всё-таки Со, затягивая ещё одну и прикрывая глаза с довольной ухмылкой. Это была уже неизвестная по счёту, но явно не вторая сигарета. Весь вкус и удовольствие от этого уже давно умерло, смешивая всё в один вкус крови во рту. Но Чанбину было важно не ощущение, а осознания того, что так он может убить себя. Ха-ха, «А у вас Чанбин такой экстремал». — Когда ты узнал, что я серафим? Вопрос от блондина. А тон у Криса был нежный, ласковый, мелодичный. Прям как у старшего доброго братца, который беспокоится за младших своих, заботится с искренней любовью о них. Так было противно от этого Со. Он не верил. Не верил, что его сосед, который закатывает глаза или сглатывает ком в горле, после каждого слова из его уст, с настроением «я заебался от этого аутиста» может искренне сохранить такое ненужное никому нахуй в этом мире здоровье самого Со Чанбина. Всем же не похуй на какого-то педика, с покрашенными волосами, со стилем эмо-альт-панк-долбаёба, слушающий «get it up» от МСИ на колонке на всю громкость и продающий револьверы своего мёртвого ебанутого отца, каким-то нарикам в тёмном переулке. — Когда твой мозг, надеюсь он есть у небесных хуёв, не додумался скрыть эту святую ауру вокруг себя. Да и ведёшь ты себя странно, будто вчера родился. Я сначала думал, что ты просто любитель травки, но зная твои принципы, отклонил эти варианты. А Чан хихикает с этого. Наверное, даже смеётся. Правда смеётся, искренне, от сердца, или как люди его там называют? У него такого нет. Тот, кто живёт на небесах другой организм. Его тело сплетено из тысячи ниточек, которые связываются друг с другом. Серафиму правда забавно и тепло от манеры этого панка. Он совсем как большой ребенок. Хотя, почему как? Чанбин, вундеркинд в теле вроде-как-по-паспорту-взрослого-человека, ведь тому не составило труда понять его. Весь эмо был таким раскрепощенным вообще. В речи, в действиях своих, привычках, особенно противная для небесного жителя та, где он по ночам читает какую-то порнушку. Да, именно читает весь этот процесс, вчитываясь в каждую букву. Фу-фу, как эпатажно! Как мерзко и неправильно. Но так смешно с него. Жаль сам Чанбин не поймет, что тот искренне ему улыбается. Ох, правда жаль. Тишина. Бан раскрывает потихоньку свои крылья. Для Чанбина они были не теми самыми, с картинок из книжек для дошколят про разных плюшек, зайчиков и феечек. Там у ангелов крылышки как облачка, такие пушистые, белоснежные. А тут больше уходят в грязно-белый, даже серый скорее. Да и ещё и худые такие, кости видно. Фу-фу! — Ещё раз повторяю. Сигареты — не игрушки. Они губят тебя и твои легкие. Для тебя это кажется пустяком, но потом это принесет уйма хлопот. Вечный кашель, да умрешь в мучениях. Заканчивай с этим. Ох, любимая, обожаемая тишина Со умерла! И посмотрите от чьих рук? От негодяя святоши! Ай, яй, яй, ну как так-то? Он же хотел бы услышать этот ласковый голос, который на самом деле нравится примерно больше никогда. — Да заебал с нотациями своими, блять. Отрезает обижено Чанбин и кидает ещё раз окурок в пепельницу железную. На его лице недовольное выражение, а во рту привкус крови. Ммм, как вкусно и сладко. — И не сквернословь, Боже! Бросает, цокая языком святоша великий. Глаза закатывает, да пальцами хрустит. Чанбин хихикает себе под нос. И опять же, нотация. *** Страшно жить, зацикливаясь на будущем. А ещё более жутко жить тогда, когда не помнишь ни черта. Не помнишь, когда в последний раз контактировал с людьми помимо своего соседа. Когда в последний раз выходил на улицу или ещё что-то в роде этом. В принципе жить страшно. Когда помнишь всё или забываешь всё на свете. Жизнь штука страшная. Хотя, может он мёртв? Чанбина многие считали мразью, мудаком и бесчувственной тварью. Кто именно, он тоже забыл. Он не помнит ничего из прошлого точно, лишь размытые картинки плывут по ручью его сознания. За окном вид не очень. Парень глядит, видит небо, совсем-совсем некрасивое. Серое такое, куча тучек на нём густых, а рядом вороны собрались и начали кружиться в кругу, как в танце. Слышится звук птиц этих. Они будто плачут. Но из-за чего? Умер кто? И если плачут из-за того, то скончался кто же? Дома, что рядом с ним выглядят старыми, покошёнными, грустными. В них ещё кто-то живет, кроме него? Он уже давно даже людей не видел из окна. А вдалеке лес какой-то пугающий и тёмный. Чанбин не помнит, чтобы тут был лес. Вроде же скейт парк был? Или нет? Неужели забыл? Столько вопросов, а где же ответы? Ох, даже это вопрос! Эмо-панк посылают нахуй идею с тем, чтобы в окно глядеть на кухне. Слишком на улице всё стрёмно и печально для него. Он решается обойти свою же хилую квартирку, как в первый раз. Хотя живет давно тут уже. Сколько? Он точно не помнит, не знает, забыл? Стены кажутся тухлыми и разбитыми. Серые обои везде уже помяты. Где-то были капли крови. Такого багрового цвета. Выглядело по-уродски. Откуда тут кровь вообще? Фу-фу! Чанбина тошнит. Он не любит кровь. Исключением лишь то, что у него во рту постоянно присутствует привкус. Где-то написаны странные надписи черным маркером, сделанные будто в приступе агрессии или чего-то такого. Где-то просто фразы из его любимых песен Нирваны, где-то что-то очень криво и неразборчиво, а где-то одна и та же фраза. Написана она была, блять, его почерком. «Если я умру, то останусь в этих стенах на вечно. Ад и Рай не заберут меня.» Противно и эпатажно. Тупо и по-идиотски. Чанбина тошнит. Фу-фу! Кто же такую чепуху написал. Ой, почерк же его. Ах, значит он. Но когда? Он не помнит, чтобы писал у себя на стенах. Квартира потихоньку казалось уже не его, а какой-то чужой. Холодной и противной. Тело покрыли мурашки и дрожь. Ему жутко. Он сходит с ума. От того что ничего не помнит и не понимает. Хочется биться об стену, рвать шторы, ломать вещи. Кричать, пока связки не порвутся. Но он держится и лишь плачет в истерике от безнадежности. Поступает рвота со вкусом любимой крови. Что блять с ним происходит? Что происходит вокруг него? А в комнату заходит серафим. С жалостью наблюдает за истерикой мальчишки и подходит сзади. Обнимает, осторожно и нежно, со всей любовью. Поглаживает пестрые волосы, убаюкивает голосом. Будто так каждый вторник делает с ним. Уголки губ его подняты. Со видит боковым зрением. Дома становится теплее. Старший усаживает юношу на диван, его черная макушка ложится на чужие колени. Слезки еще текут по щекам. Горько и сладко одновременно. — Что происходит вокруг? Отчаянно задает вопрос Чанбин соседу. У него кроме этого святоши больше никого нет. Всему миру похуй на чудака-эмо-панка, его никто не спасет. Хотя… не совсем никто. Есть серафим-хранитель, который с ним живёт уже давненько и кажется, оберегает его даже. Пытается отучить от плохих привычек, грешков. Жаль Со вряд ли избавиться от них. У Чанбина много грехов, Чан прекрасно знает этого. Юноша распутный, мысли у него грязные, он избивал ровесников до крови и умоляющих мольб остановиться, продавал нелегальные вещи, он жутко завидует другим и много чего ещё. Хранитель не осуждает его за это, пытался наставить на пусть истинный, всё-таки он прибыл с неба на землю именно для этого изначально, но не вышло. Да и Чану со временем стало без разницы на это, он все равно любил всем своим ангельским сердцем из ниточек этого мальчишку. — Ничего страшного уже точно. Всё хорошо, Бинни, понял? Всё в порядке, со мной ты можешь ничего не бояться… А голосок его был всё таким же трепетным и нежным. Ну прям ангельский! Чанбин шмыгает носом, а слезинки до сих пор стекают по щекам и падают прямо на белые штаны своего соседа. Этому серафиму и правда захотелось вдруг поверить. Быть убеждённым в каждом его слове и слепо идти за ним. А ведь правда, кроме их самих двоих, у них нет никого больше. От этого младшему не грустно, наоборот, приятно где-то в душеньке своей грешной. Он высовывает голову и с кривой улыбкой, как у последнего идиота смотрит на лицо своего серафима. Привычные васильковые глаза, белоснежные волосы, расслабленное выражение лица с глазами, в которых читается забота и ласка. А сам Чан светится до такой степени, что его нимб виден. — Как сентиментально, Боже. Со смешком и наигранным неодобрением произносит брюнет, как обычно, в своём репертуаре, потирая красные от слёз недавних очи. — Сентиментальность — не всегда плохо. Быть открытым и с красноречием выражать мысли даже хорошо и полезно. Отвечает ему Чан, с привкусом своих любимых нотаций и подтягивая соседа к себе поближе и гладя по голове. — Но такая она плаксивая, не находишь, святоша? Спрашивает задумчиво и как философ младший, проводит круги на чужой рубахе, выглядит совсем как пятнадцатилетний подросток. А во рту у него привкус крови куда-то ушёл и на смену пришёл вкус солёной карамели, хотя в то же время была сладость приторная, несмотря на название. — Может быть и плаксивая, не мне судить. Но в чем-то связанных со слезами я не вижу ничего плохого, это ведь чувства, эмоции… А отвечал Чан совсем как мудрец. Весь такой важный и умный, переживший уже не малое. Чанбин чувствовал себя какой-то готической лолитой, девчушкой лет шестнадцати вместе с ним. Будто он после глупой школы, надев любимое длинное и чёрное платье, пошёл в соседский дом к взрослому парню, лет двадцати четырех скажем, с которым сдружился. Тот ему покупает клубничные леденцы в ларьке и гуляет зимними вечерами, ведь Чанбин-девчушка-лолита не любит гулять с ровесниками и находит компанию себе лишь в лице этого уже уставшего от жизни молодого человека. Он бы ему рассказывал глупые и наивные истории из жизни своим юным, писклявым женским голоском, а Чан бы его внимательно выслушивал и поддакивал, боясь разрушать представления маленькой девочки об этом мире, показывая ей суровую реальность. У Чанбина-лолиты бы трепетало сердечко от встреч с ним, вечно бы говорил как он прекрасен и как сильно любит его, а тот бы вздохнул и с улыбкой ответил «Подожди со словами» и щёки бы девчонки надувались. Жаль только, Чанбину не шестнадцать, он не лолита и точно уж не девушка. Но ощущал в этом момент себя именно так. Его холодное сердце потихоньку таяло, разогревая тёплое и уютное место тут для одного серафима, который живёт с ним. Да, юноша может часами говорить, что его бесит в этом святоше, но на самом деле то… На самом деле без него жизнь выглядит тоской одной мучительной с оттенком безумия, а вот с ним спокойно сразу становится и мирно. Непривычно ощущать лишь запах курева своего, без всякой ванили от печенья. Скучно без разговоров с ним о всяком бреде и без нотаций небесных. Мир без серафима с небес не такой интересный. Да, Чанбину никогда не нравились люди. И он может уверенно сказать, что в данную секунду тоже, ведь Чан — отроду не человек, а ангел. На самом деле то он ценит его. Может даже… Любит? О да, эта любовь из романов и фильмов для подростков. От этого слова веет духами с цветами, розовыми дневничками для девочек, низкопробной музыкой про одно и то же, прогулками за ручку в парке, обсуждением своих объектов обожания на ночёвке, валентинками с блёстками и стихами внутри и другой розовой чепухой. А Чанбин бы хотел любовь со вкусом вишни и карамели, прослушиванием песен Нирваны на одном плеере и наблюдением за дождём с балкона. Глупыми рассказами своей второй половинки о том, что он подрался с одноклассником за постер с обложкой «if» от мси на распродаже, а холодной весной вместе надевать свитера, как у Курт Кобейна и на прогулке шутить что ты его Кортни Лав и запивать всю своеобразную любовь остывшим кофе. О да, такую любовь бы хотел Со. Может быть, спросить Чана о том, не против ли он стать тем человеком, простите, точнее ангелом, который опробует с ним этот вкус? — Чувства-шмуства, эх… какие умные и заурядные словечки. Я бы хотел чего-то более простого… Брюнет ведёт себя как привередливый подросток. Надувает губки и пялится своими стеклянными глазками-бусинками прямо в самую душу. А внутри сердце его трепещет от новых теплых ощущений. Чану нравится такой Чанбин. Ему нравится любой он. Каждая версия кукол Чанбина от недотроги-панка до мальчика, который только что ревел. Любую куклу он будет осторожно хранить на видной полке в центральном шкафу своей спальни, гладить их по головкам и целовать в лобики, быстро и сладко. И Чан оставляет быстрый чмок на щеке Чанбина. Улыбается довольно, смотря на притуплённые карие глаза. Гладит по плечам, разглядывая все дырки на его свитере и слышит чужое хихиканье от его действия. Юноша уже расположившись полностью на серафиме, предпочтя его вместо дивана, слегка отстраняется и достает пачку сигарет. На глубочайшее удивление, с вишней. Никогда не было и вот снова. — Опять курить будешь? Спрашивает кратко старший, залезая в чужие, довольно длинные чёрные, как смоль волосы и доходя до кислотно-зелёных прядей. — Не опять, а снова. Кстати новые купил, недавно совсем, вот только завезли. Говорит факт о покупке Чанбин, поражаясь самому себе. Всё о бывалом забыл, а о покупке в ларьке гребаной пачки сигарет умудрился запомнить. Так смешно от своего же идиотизма. Он вытаскивает сигарету и быстро затягивает её, выпуская через пару секунду сразу маленький дымок. Руки сами отдают остальную пачку в чужие тёплые и ангельские пальцы. Чан смотрит на упаковку и с долей грусти вздыхает. Сделаны в 2009 году. Как жаль и досадно. Ведь сейчас 2014. *** А Чанбин целуется лениво. Совсем без инициативы своей, почти не вникая в чужой рот, оставаясь на губах, но растягивает удовольствие. А Чан любит эту лень Чанбина даже в поцелуях в их квартире на диване. Можно долго изучать нежность тонких человеческих губ, а потом проявлять действия со своей стороны и затягивать в более страстные и горячие ощущения. Потом всё-таки отдаляться и спускаться к его шеи, оставляя влажные поцелуи уже на ней, не оставляя ни одного места без ангельской меткой губами. Ах, как чудесна и прелестна жизнь с Бинни! А потом ещё Чанбин весь тает и становится таким нежным. Нежнее, чем красный бархат. Весь дёргается в разные стороны, увиливает от его объятий и мыча, прикрывая глаза от удовольствия с искренней и простодушной улыбкой. Они так и лежат какое-то время на диване после ласок. Старший вытаскивает свои крылья и вместе с ними согревает Чанбина, ведь в комнате, как обычно, холодно. А младший считает перья, повторяя, что представлял он ангельские крылья совсем иначе. Через ещё количество времени Чан поднимает своего парня с дивана, беря его на руки и несёт так до кухни. Осторожно зайдя на кухню и закрыв дверь, он кладёт Чанбина на стул. А тот выглядит сонным, на голове бардак из ярких волос и майка с надписью «Smells Like Teen Spirit» вся смята. Всё как обычно. И идеально для серафима. Он достает из верхнего шкафа печенье с карамелью и заваривает чай. Сладость сразу хватает брюнет в свои руки и надкусывает. — Раньше тебе не нравилось это печенье. Констатирует факт ангел, кладя две кружки с чаем на стол и садясь напротив. Чанбин сначала не отвечает, ведь глядит в окно на кухне. За ним все та же жуткая картина с серым небом и темным лесом. Казалось, что солнце больше никогда не появится здесь. Кроме того, что нарисовал Чан жёлтым маркером, чтобы сгладить углы картины и порадовать своего единственного и любимого. Возможно этот чудак-ангел и бесил его порой и тот всегда придирался к нему, но и меньше всех этих фразочек он его не любил. — Вкусы меняются. А серафим смеется. И голосок всё тот же, никак не стал другим ещё с того диалога на балконе. А причина смеха была тому, что всем поведением и стилем Чанбин застрял в свои тринадцать. Вот у кого как, а у этого парня ни черта не меняется. Трапеза сопровождается диалогом о ничем и обо всем на свете. Блондин листает каналы на старом и мелком телике, который стоял около не работающий плиты и одновременно слушал разговоры о том, как Чанбин в сотый раз переосмыслил смысл песни «Prescription». — Щас точно пойму точно, блять! Подожди пару минут, я сгоняю за пластинкой в спальню. С хорошим настроением громко говорит юноша и выбегает из кухни. Чан не может не радоваться счастью своего парня и самому от этого осознания он становится счастливее. И плевать ему на высших чинов с небес, которыми ему отправляют письма закругляться с мальчишкой. Нет, теперь он с ним на веки. Оглядывая дверь и убеждаясь, что никто не зайдет с тяжелым вздохом серафим переключает телевизор на канал «666». Сначала телеканал не работал и лишь рябил, но после пары секунд включилась запись новостей с 2009 года. По телу прошли мурашки как только девушка, сидевшая за столом открыла рот. А дальше произнесла то, что на вряд ли Чан расскажет своему возлюбленному. «Сегодня, четвертого сентября 2009 года в одном из жилых домов нашего города, соседи обнаружили в квартире под номером 12 своего соседа мёртвым. Полиция зафиксировала причину смерти как самоубийство с помощью револьвера, также вся квартира была исписана надписями человека, сошедшего с ума. Погиб молодой человек лет двадцати по имени Со Чанбин.»