Контекст, товарищи!

Дисклеймер: текст, приведенный ниже – исключительно субъективное мнение, написанное, в частности, для подведения итогов моих измышлений. Это ни в коем случае не учебное пособие, не тыканье пальчиком в тетрадку и не возня мелками прозрения по доске мироздания – на роль наставника я не претендую, боже упаси. Здесь мы никого не обучаем. Здесь мы ржем и гарцуем вокруг прописных истин. Приятного чтения! Не так давно по странному выверту судьбы я попала на вебинар по художественному переводу. Несмотря на то, что к переводческой деятельности я никак не отношусь, поскольку языков, кроме родного русского, не знаю, послушать все равно оказалось интересно. Было много всего толкового сказано – очень ценно, правда, – но я, как порядочная душнила, не могла не зацепиться за одну мысль и не начать раскручивать ее денно и нощно. Начну с описания ситуации, подслушанной на вебинаре. Давным-давно в тридевятом царстве один человек решил перевести стихотворение Сергея Есенина «О, Русь – малиновое поле…» (1916) на удмуртский язык. Не могу судить о качестве итогового перевода, поскольку не обладаю достаточной квалификацией – и, соответственно, правом на оценку, – но сама идея уже внушает благоговейный трепет. Привожу первые три четверостишия оригинала, как это сделали на лекции: Запели тёсаные дроги, Бегут равнины и кусты. Опять часовни на дороге И поминальные кресты. Опять я тёплой грустью болен От овсяного ветерка. И на извёстку колоколен Невольно крестится рука. О Русь – малиновое поле И синь, упавшая в реку, – Люблю до радости и боли Твою озёрную тоску… Однако без казусов не обошлось. Интересен нам перевод конкретной строчки – да, той самой «О, Русь – малиновое поле…». Что вы представляете, когда слышите это сравнение? Закат или рассвет? Поля, покрытые цветами? На удмуртском языке оно стало полем, на котором растет малина. Логично, конечно, но есть нюанс. Как объяснил нам лектор, важно понимать, что повлияло на творчество автора. Конкретно в случае этого стихотворения и самого Сергея Есенина – его происхождение из Рязанской губернии. В которой, кстати, находится деревня Малиновка, которая была знаменита тем, что производила классные колокола (да, у словосочетания «малиновый звон» тоже оттуда ноги растут). Колокола в этой деревеньке делали по принципу «чтобы звон от одной часовни доходил до другой». Вкупе с двумя четверостишиями, которые идут до этой строчки и в которых упомянута церковная атрибутика, делаем вывод: «малиновое поле – это поле, над которым разносится колокольный звон». …Кажется, речь здесь все-таки не про малину. Небольшое отступление. Я действительно очень долго не понимала, что такое контекст. То есть общее представление было, но облечь в какое-то более осмысленное определение не могла. А тут услышала то, как называл это явление Андрей Фёдоров – и резко все стало ясно. Называл он контекст «фоновыми знаниями». То есть это базовые знания, которые напрямую не упоминаются в тексте, но, тем не менее, невероятно важны для его понимания, чтобы не вылезло откуда ни возьмись малиновое поле. Теперь же переходим к натягиванию совы на глобус… То есть, к мысли, которая мучает меня уже несколько дней с того самого вебинара. Можем ли мы писать вне контекста? Сейчас поясню. Для начала стоит уяснить простую истину: любой текст имеет адресата. Не знаю, что там по модным веяниям в литературе и кому ныне пристало стихотворные опусы посвящать, однако речь идет не о вашем возлюбленном/ой, не вашем бывшем/ей, не маме и не учителе. Адресата в данном случае прошу понимать как собирательный образ человека, для которого вы пишите. Здесь прямо-таки напрашивается параллель с таким современным литературным явлением, как фанфики. Странно будет отвечать на вопрос «Что такое фанфики?» именно на этой платформе, однако ж пути литераторские неисповедимы. Если кто-то (вдруг!) не знает, фанфики – это любительские продолжения книг/сериалов/фильмов, придуманные и написанные фанатами. Впрочем, это могут быть и не-совсем-продолжения и не-совсем-фанаты. Даже если изначально под фанфиками больше понимали вариант, описанный мной выше, то сейчас их рассматривают как практически любое буквенное творчество, написанное под непосредственным влиянием какого-либо произведения или популярного образа. Насчет этичности фанфиков до сих пор ломаются виртуальные копья на бескрайних интернет-просторах, вопрос щепетильный, бла-бла-бла, вернемся уже к адресатам. В фанфиках их облик не нужно собирать по кусочкам, учитывая миллионы различных факторов. Вне зависимости от предпочитаемых жанров, объемов и прочего у адресатов такого текста всегда будет одна общая черта: они знакомы с оригиналом. Даже если автор фанфика пишет какую-то хитровыдуманную параллельную вселенную с кучей условностей и нюансов, знание оригинала – это то, чего он будет требовать от своего читателя (что характерно, зачастую у человека, не вовлеченного в тему, крайне малы шансы отыскать такой текст, случайно наткнуться на него в стремительном потоке информации). Фанфики не проще и не сложнее – в отличие от оригинальных текстов. Они другие. Они отлично дисциплинируют, к примеру, выдерживать условности вселенной, в которой ты тв(а/о)ришь, или характеры персонажей. С одной стороны – постоянный дамоклов меч канона, с другой – отсутствие необходимости посвящать читателя в его условности, поскольку он с ними уже знаком. Требование к читателям постоянно находиться в контексте забирает у автора слишком много? Каждый решает для себя сам. Как бы то ни было, фикрайтер четко знает, для кого он пишет, и действует в соответствии с этим знанием: заостряет внимание на одних деталях, опуская другие за ненадобностью объяснений. Более того – в этом случае подробные объяснения могут принести вред как писателю, так и читателю. В целом, фанфики – один из самых интересных и показательных примеров литературы, для понимания которой читатель просто обязан быть в контексте. Но что же в оригинальных текстах? А здесь все несколько запутаннее. Когда читатель открывает «Шерлока Холмса», он явно не ждет на его страницах противостояния Гарри Поттера и Волдеморта. Равно как и читатели «Сумерек» не сильно впечатлятся внезапной цитатой Достоевского из уст Эдварда Каллена. Читатели, по-хорошему, от нового произведения вообще ничего толком не ждут (если не нахватались спойлеров, конечно). Казалось бы – вот она, желанная свобода, садись и пиши, но нет. Растут, как грибы после дождя, новые условности: адресаты, как и авторы, животные социальные. Несмотря на отсутствие понимания, что их ждет на страницах конкретной книги, они вполне могут делать выводы, исходя из собственного бэкграунда (представить любого человека вне его бэкграунда – эксперимент интересный, но чудовищный). В данном случае за бэкграунд у нас отвечает как личный опыт, так и социокультурный – грубо говоря, общая «начитанность-насмотренность» человека. Собственно, как мне кажется, именно поэтому сейчас столь внушительно и выросло количество различных обозначений для литературных произведений. Жанры и предупреждения, используемые для описания конкретного текста, с каждым днем занимают все больше места на обложке: тут вам и «Young adult», и ориентализм, и фэнтези «темное-светлое-нефильтрованное». А все для того, чтобы читатель мог легко мог предположить хотя бы атмосферу и общий посыл книжки в его руках, ориентируясь на свой опыт. Открывая, к примеру, сборник фольклорных произведений, мы прекрасно представляем, чего нам ожидать, и готовы заранее мириться с условностями сказочного пространства: живой хлеб? Окей. Говорящие животные? Супер. Мужик, который не может умереть и хранит свою смерть в яйце? Сожрем и не подавимся. Дело ведь не в Бабе-Яге, не в Гермесе, не в Локи и не в Яг-Морте – дело в общем посыле и том, как через условности этот посыл раскрывается. Дело в архетипах, о которых, читатель, может, и не знает, но «нутром-то чует». Мы живем в удивительное время: за нашей спиной тысячелетия культуры и искусства, информации доступной, усваиваемой, облеченной в слова, пара нажатий на кнопку – и она развернется перед глазами, польется в уши. Лавируя в ней, мы невольно становимся ее частью, пропитываемся, как бисквит сиропом. Если один упомянет хотя бы часть популярного мема (что по Р. Докинзу, что нет) – другие начнут хохотать, прекрасно понимая, что он имел в виду. «Да пребудет с вами сила». «Счастливых вам голодных игр». «Помилуйте, это чистый спирт!» – в конце концов. Можно хоть целый день разговаривать исключительно цитатами – и все равно быть понятым. Ни авторы, ни читатели от этого отрешиться не смогут. Хоть миллиард фэнтези-вселенных насоздавай – стимпанк, Средневековье, Ренессанс, – а современный человек нет-нет – да вылезет со своими «я», со своим взглядом на мир и знаниями, понятными ему, но не героям. Со своими приколами, со своими отсылками и аллюзиями, параллелями и намеками. В наш век даже для понимания банального кухонного трепа надо быть в контексте, так что уж говорить о литературе, которая так или иначе – продукт своего времени, о какой бы эпохе автор не писал? Конечно, можно втягиваться в новый жанр и без фоновых знаний – почему бы нет, все с чего-то начинали. Но все же стоит учитывать, что автор, танцуя с бубном над очередным текстом, все же будет рассчитывать на тех, кто «в теме». Это как рекомендация школьным учителям ориентироваться на сильных учеников, потому что при потакании слабым упадет общая успеваемость. Как говорится, «Гугл» в помощь: автор будет лепить в свой стишок столько отсылок на «Винкс», сколько посчитает нужным. А что – там все вполне архетипично, знаете ли. На этой ноте переходим от массового к локальному. Памятуя обо всем вышенаписанном, делаем вывод, что создать произведение в отрыве от социокультурного бэкграунда невозможно. По крайней мере – на практике. Но теперь поговорим о своем, о девичьем. И начнем с того, что все мы – люди. Я уже говорила о личном опыте читателя, который он проецирует на произведение, но это же работает и в обратную сторону. Мало знать контекст времени, необходимо знать контекст автора. И прозаические, и поэтические произведения, конечно же, создаются людьми, которые хотят что-то сказать своему адресату – и опять же говорят на том языке, на котором говорит адресат. Но не совсем. Нельзя исключать такие вещи, как, черт побери, свое мнение. Свои эмоции, чувства – все то, что подходит под категорию «эмпирического». И вот здесь уже – кто во что горазд. Здесь уже не «малиновое поле» даже, здесь уже уровень чего-то глубоко личного и сокровенного, того, что автор по частицам от себя отрывает, зная, что не поймут – и все же надеясь, что это случится. Внезапное описание очень конкретного вида из окна в фэнтези о попаданцах – того, что автор созерцает каждое утро, только с допущениями. Очень подробный рецепт яблочного пирога, знакомый «от и до». Описание фрески, когда-то мельком увиденной в музее и запавшей в душу. Читая между строк, мы видим, где и как живет автор, видим мир его глазами. И для всего этого – хором! – необходим контекст. Теперь уже – в метафорах, описаниях и маленьких подсказках. Здесь мы больше говорим даже не о знаниях школьного уровня, а о совпадении опытов. Чувствую, что не очень понятно, поэтому приведу пример. Не так давно мы зацепились языками с поэтом, актрисой, музыкантом и вообще на все руки мастером Сашей Белой на тему описания леса в конкретных текстах (в контексте Саши Белой инициировать треп за лес легко, хе-хе). Обсуждаемый вопрос выглядел примерно так: «Можно ли по описанию леса в тексте сказать, что человек, написавший его – совсем не лесной?». В качестве примера был представлен текст, который я после диалога радостно поскакала сравнивать со всеми описаниями лесов подряд – своими, Каракала… Даже Пришвин, простигосподи, под раздачу попал, хотя уж он-то что тут забыл (собственно, этот случай – наряду с вебинаром – также сподвиг меня на написание этого огромного полотнища чистейшей субъективщины). Отвечая на заданный вопрос, могу сказать: «Да, по описанию можно сказать, что человек даже если и бывал в лесу, то лес был больше похож на парк, и знания о лесе человек брал из книжек и картинок, а не на собственном чувственном опыте, это же видно». А видно это – потому, что в описании леса в том тексте не было контекста. Каждый, кого я читала для сравнения, описывал свой лес. Свой с точки зрения своих глаз, ушей и нюха – описывал его, возможно, даже об этом не зная, с тем, на что сам когда-то обращал внимание. «Темная, грязная смола на деревьях. Петляющая тропинка, заканчивающаяся каменным кругом – если повезет, то летом можно найти в золе сухие газеты и поджечь их спичками, дерево так не горит, как бумага. А рядом – спуск к речке Черной. Она кажется маленькой, но на самом деле очень быстрая и холодная, и соваться ее переплыть – гиблое дело. Легче уж в ближайшей тинисто-болотистой луже по выступающим корням деревьев попрыгать, серьезно. Только за ствол держаться не забывай, потому что идти до города с мокрыми ногами так себе, даже если ты забрался недалеко». Видите? Контекст. Личный опыт и наблюдения. А можно написать и так: «Лес простирался до горизонта. У реки низкорослый кустарник шелестел задумчиво – и словно не в ритм ветру. Плавно на еловые ветки ложилась ночь, обнимая их, как одеяло. Он шел по тропе, и под ногами хрустели сухие колючки». Это не цитата, если что. Взяв на вооружение Калугина, иллюстрирую свои слова собственными примерами в духе описываемого явления. И это я еще расстаралась. Что плохого в этом примере? А то, что это может быть какой угодно лес – собирательный образ леса из ТВ-картинок. Лес, в который никто не поверит, потому что там ни ягеля, ни сосен, ни муравейников. Только обтекаемые понятия (и фактологические ошибки, быстро найденные Кирюшей при чтении). Нет, это все еще не тейк из разряда «автор должен писать только о том, что видел сам». Не так давно я уже высказывалась на эту тему и от своих слов не отказываюсь: подобный подход я презираю. ИСКУССТВО НИКОМУ И НИЧЕГО НЕ ДОЛЖНО! Зарубите это себе на носу. Однако, повторяя саму себя, снова попытаюсь вдолбить в ваши головы еще одну мысль. Цитирую: «литература неотделима от исследований». И второй текст отражает только то, что автор не удосужился изучить что-то новое ради одного абзаца, не вложил в него ничего, кроме общего представления. Это все еще неплохо, это ни в коем случае не графоманство, но вызывает слишком много «но». Не могу ответить на вопрос, в деталях ли кроется дьявол. Текст тебя выдает, как черный нос Умку. И если бардак в голове или сердце – покажет. И в одной строчке можно с потрохами себя сдать – никаких паролей-явок не понадобится. В случае примера выше вразрез идут рисуемая картинка и опыт. Читатель накладывает свой опыт на текст и понимает: «Что-то здесь нечисто». Осознанно, неосознанно – автор наполняет текст тем, что ему хорошо знакомо, потому что неоткуда взяться картинке, которая тебе неизвестна. Наполняет текст своим видением мира, понять который можно либо зная автора напрямую, понимая все его локалочки, либо испытав схожий опыт. Чем больше выдаешь чего-то своего прожитого – тем больше в это верится. Один мой знакомый фотограф очень обижался, когда я его так называла. «Я фотохудожник, – говорил он. – Ты не понимаешь, это другое». Долгое время меня убеждали в том, что «фотохудожник» – это тот, кто очень много использует в своем творчестве обработки. Но, слушая негодование знакомого, я, кажется, начинаю понимать, что отличие в его понимании было в ином. В его картине мира фотограф был тем, кто создает репортаж – просто фиксирует события на камеру, показывает через объектив объективный же взгляд, словно со стороны. А фотохудожники – те, кто через фотографию показывают свой взгляд на мир. Понимание пришло тогда, когда я стала наблюдать, как над фотографиями работает Карп. Постоянные расчеты, продумывание, ознакомление с новым материалом, раскадровки, рисование светосхемы, постфактум – обработка и очень долгое сидение за компьютером. Множество закадровой работы для того, чтобы одна-единственная разнесчастная картинка стала именно такой, какая она в голове. Эмпирическое выполняет в художественном опусе роль светосхемы. Без нее картинка никогда не примет необходимой глубины, то, что не должно быть контрастным – станет, а то, что необходимо выделить – сгладится. Ваши чувства, мысли, боль, любовь, стертые на жизненном пути ноги – это закадровая работа. Особенно если речь касается поэтических произведений. Если вы пишете, не вкладывая в строчки ничего личного, если ваши стихи равновелики вам – вы пишете репортажи. Да, мило, но «вечность в них не отразится». Контекст, ваш контекст и контекст мира делает тексты чем-то большим. Причем, что любопытно, глубоко личное отлично проглядывается и в безличном. Вообще первое, чему меня научили, когда я пришла в литературу – невозможность автора объяснить словами через рот, что он имел в виду, нигде, кроме его текста. «Ты не вылезешь из каждого телефона, – говорили мне. – Не нарисуешь в каждой газете свои мысли и каждому не объяснишь. Твой текст – твой предел и клетка. Не скажешь в нем – не скажешь нигде». Очень хорошая мысль, которую я абсолютно неверно поняла. И очень много времени потеряла впустую, осторожничая. Слишком боялась, что меня никто не поймет. Сейчас я заново открыла для себя приколы контекста и то, как через него можно доносить свои мысли. Почти «Квадрат квадратов» Игоря Северянина, если рассматривать его как интересный экспириенс для молодняка. Я именно по «Квадрату» когда-то и училась, как от перестановки мест слагаемых сумма и меняется, и не меняется. Теперь я наконец-то по полной использую и все свои органы чувств, и то, что предки оставили нам в наследство. Рискую ли я потерять своего адресата? Конечно. Но еще больше, чем это, я боюсь в адресатах иметь идиота. Была и обратная сторона медали – когда меня ругали за использование каких-то локальных вещей в моих текстах. К примеру, в последнее время люблю поминать Стефанку и Маяковского как автора-лирика. И начинается крик, что моих топонимов и моего восприятия стихов конкретного человека никто не поймет. Да как это никто, вы же поняли – что ж других-то за дураков считаете? Если то, что вы пишете, интересно – поищут значение ваших слов, не обломятся. Если вы пишете о «сливеющих от мороза губах» – поймут, даже если такого слова не существут пока что в русском языке. Это – ваше. Общее, в конце концов, всем известно и так, поэтому мы буквально вынуждены использовать индуктивный метод. Иначе, боясь быть непонятыми, используя только доступные каждому понятия, мы придем к тому, что понять нас ни у кого не будет даже шанса. Включая нас самих. У творчества, товарищи, нет методички. Никто не сможет научить, как правильно и как лучше. Потому что литература строится на нас – на людях, живущих здесь и сейчас.