До и после

      Рита на следующее утро снова появилась в участке. В руках пакетик с сухариками — солёные, с хрустящей крошкой, будто только с прилавка у дома. Она шла быстро, будто боялась, что её могут передумать пустить.       — Вот ведь, Тарасенко, жизнь тебя не учит, — пробасил лейтенант Тихонов, скривив лицо в полуулыбке. В его голосе слышалась смесь усталости и лёгкого недоумения.       Проводя её по коридорам, где пахло застоявшимся табаком и слегка выветрившейся сыростью, он придерживал дверь в конец зала, будто знал, что сопротивляться её упрямству было бесполезно. "Обезьянник" выглядел как и вчера: тусклый свет, облезлая краска на стенах и глухое ворчание одного из заключённых где-то в углу.       — Пятифанов! К тебе гостья! У вас десять минут, не больше! — бросил Тихонов через плечо и скрылся за дверью, оставив их вдвоём.       Рита шагнула ближе к решётке. В её руках — тот самый пакет с сухариками. Она протянула его через прутья, осторожно, будто боялась спугнуть. Рома поднял глаза, лениво растянулся на скамейке, потом неохотно подошёл, хрустнув костяшками пальцев.       — Через сколько выпустят? — спросила она, стараясь говорить твёрдо, но голос всё равно дрогнул.       Рома хмыкнул, распаковывая угощение, словно это был самый обычный день.       — Ну... Тот тип сдох? — спросил он, не глядя на неё, выудив сухарик из пакета. Рита опустила глаза, чуть смутившись.       — Жив. И он не… ну, не такой уж он мудак. Просто бывший... — проговорила тихо, но упрямо. Рома рассмеялся, хрипло и с какой-то горькой насмешкой, затем облокотился на решётку.       — Бля... Ну, тогда считай, годик, может, два. А то и три, если "не мудак" ещё что-то вспомнит.       — Ты… Не может быть! — Рита застыла, глядя на него, как будто впервые видела. Рома лишь усмехнулся, лениво пожав плечами, будто всё это — очередная мелочь, не стоящая внимания.       — Ну вот, — бросил он буднично, опираясь спиной о решётку, как будто ему здесь и место.       Рита смотрела на него, глаза широко раскрыты, словно пыталась осмыслить, как тот, кого она знала, мог так запросто бросить это: «Ну вот».              — Ты серьёзно, Ром? — её голос дрогнул, но она стояла твёрдо, пальцы сжали тонкий ремешок сумки. — Ты же не... Ну ты же не мог так…              Рома хмыкнул, развернувшись к ней. На лице — скука вперемешку с какой-то усталой насмешкой.       — Ты мне сейчас лекции читать будешь, Тарасенко? — протянул он, глядя на неё снизу-вверх, потом резко вскинул руку, почесал затылок. — Типа «думай головой», «мама плакать будет», ага? Хватит уже. Я давно в этой каше сижу, чё теперь, по новой варить?              — Но ты же не такой… — начала Рита, но он перебил, голос его стал жёстче.              — А какой? — склонил голову чуть вбок, глаза прищурил. — Принц, типа, да? На белом конике? Ха! Белый коник, Тарасенко, давно околел. А я… чё, я выживаю. Как могу. Как и все. Не нравится — двери вот они, открыты.              Она молчала, глядя, как он вдруг отвёл взгляд, потерев переносицу, будто устал.              — Тарасенко, ну ты чё? — добавил он уже тише, но всё с той же гоповской нахрапистостью. — Жизнь такая, чё поделать. Ты лучше скажи, чё ты вообще сюда прёшься? Тебе ж проще без меня будет. Меньше нервов. Ну?              — Проще? Ром, я жить без тебя не могу! — выпалила Рита, и голос её сорвался, будто она всю дорогу держала эти слова внутри. — Сейчас уже вот… скоро конец зимы, скоро весна, а за ним выпускной. Неужели пропустишь? А я… я ведь улетаю учиться в Италию после школы. Неужели даже не проводишь?              Рома посмотрел на неё, подняв бровь, потом вздохнул, будто ей всё это давно должно быть понятно.       — Ну, что я могу сделать, ты мне скажи? — протянул он, сжав пальцы на холодных прутьях решётки. — Тихонова умолять, да? Типа, «отпустите, пожалуйста, у меня девушка улетает»? Да он, блин, ржать будет до посинения.              Рита шагнула ближе, почти вплотную к решётке.       — Значит, ничего не сделаешь? — голос её стал резче, с вызовом, но в глазах стояла почти детская мольба.              Рома отвёл взгляд, усмехнулся горько:       — Да ты чё, Тарасенко. Я за решёткой, а ты там, в платье на выпускном, под итальянским небом. Красиво же. Всё, как хотела.              — Только без тебя, Ром… — прошептала она, но он уже отвернулся, будто разговор окончен.              — Рит, ты когда вернёшься? — голос Ромы стал мягче, но всё равно с привычной хрипотцой, будто пытался скрыть свои настоящие чувства за привычным напускным спокойствием.              — Ну… наверное, через лет пять, — ответила она неуверенно, опустив глаза, будто пыталась представить это время, которого ещё не было.              Рома усмехнулся, сухо и коротко, но в этой усмешке вдруг что-то теплее зазвучало.       — Видала? — сказал он, облокотившись на решётку, глядя на неё снизу вверх. — К тому времени меня выпустят, и встретимся снова. Я, может, уже мужиком буду, нормальным.              — Только вот уже поздно будет, Ром… — прошептала Рита, но он лишь махнул рукой, будто отмахнулся от её слов.              — Эй, не гони, Тарасенко. Поздно не бывает. Ты только дождись, а там посмотрим. Всё норм будет, понялa?              — А мне сейчас что делать без тебя? — голос Риты дрожал, как струна, натянутая до предела.              Рома фыркнул, словно хотел спрятать в усмешке что-то большее.       — Да, блять, закончи школу, ну? — бросил он, хрустнув пальцами. — Не знаю… Бяше скажи, что я не скоро ещё выйду. И Тохе. И Паше.              — Они спрашивали про тебя, — прошептала Рита, глядя на него через решётку.              — Ну и чё ты им скажешь? — Рома хмыкнул, пристально глядя ей в глаза. — Скажи, Пятифанов теперь на курорте, отсыпается. Пусть не волнуются. Только… — он вдруг прищурился. — Пусть чухарям там не треплют, понялa?              Рита кивнула, но молчала, не зная, как уйти, когда всё внутри кричало остаться.              — Признайся же, что запала на меня ещё тогда, когда в класс наш перевелась, — по-волчьи ухмыльнулся он, в глазах блеск, как у того, кто давно уже понял всё, но всё равно наслаждается этим.              Рита прищурилась, потом громко фыркнула, как будто пытаясь скрыть смущение, которое вдруг накрыло её.       — Ха-ха, обхохочешься, — ответила она с улыбкой, но с какой-то легкой растерянностью в голосе. — Это ты себе придумал, не больше.       Он поднял бровь, зловещая усмешка играла на губах.       — Ну-ну, Тарасенко, не прячься. Я ж знаю, как ты ко мне тогда… что там, "понаблюдать" решила?              Она вздохнула и отступила на шаг, не зная, как и что ответить.              — Вообще-то, изначально ты за Полиной гонялся. Помнишь, а? Я когда на каникулы сюда летние приезжала к ней, ты вечно со своим: «Ай, Полинка! Ай, красавица! Давай провожу? Давай погуляем?» — Рита не удержалась от смеха, как будто это было в жизни, а не в какой-то другой реальности.              Рома нахмурился, глаза его потемнели от недовольства.       — Я не говорил с такой интонацией, — сказал он, пытаясь удержать хмурое выражение лица.              — Точно! — Рита ухмыльнулась, прищурив глаза. — Ты же наоборот, заикался, мямлил, краснел. О-о-ой, как это было смешно!              Рома резко отвернулся, но не мог скрыть уголок улыбки, который едва не вырвался наружу.       — Тарасенко, хватит. Ты как на суде, блин, с показаниями! — ответил он, но в голосе уже слышался лёгкий, почти незаметный сарказм.              — Ваша честь, прошу учесть… — Рита продолжала в своём стиле, глядя на него с игривой усмешкой.              — Заткнись, блять, — перебил её Рома, но уже с доброй, почти игривой агрессией. Он выпрямился, скинул с плеч напряжение, которое держал. — Ну хорошо, ладно! Приходи сюда, общаться будем. Не будешь скучать, Тарасенко.              Рита задержала взгляд, оценивающе его рассматривала, но что-то в его словах всё же заставило её улыбнуться. Это было похоже на обещание, на ту маленькую искорку, которая всё ещё горела, несмотря на все стены и решётки.              — Ура! — Рита рассмеялась, но её смех был скорее нервным, с облегчением, что хоть что-то положительное в этот момент всё-таки случилось.              Рома посмотрел на маленькую пачку сухариков, скривив лицо.       — И сухариков побольше, — сказал он, качая головой, — иначе чё за маленькую пачку ты мне тут подгнола? Ты чё, издеваешься, что ли? Так не пойдёт, Тарасенко!              Он прищурил глаза, будто требуя большего, и добавил, подбоченившись:       — Ладно, чё там, заеду, когда выйду, чё, до лучших времён, а то ты меня тут как обормота выставила с этой хренью. Давай, привози нормально, а то ещё подгонишь мне конфет с одной упаковкой — ты ж не думаешь, я на эту хрень квасить буду?              — Научись говорить без всяких таких словечек, — Рита уже почти с упрёком сказала, но её голос всё равно немного дрожал, словно она пыталась скрыть улыбку.              Рома зашёл в своё привычное состояние: наклонил голову, скривил губы в насмешке.       — А, ну да, ты ж у нас хорошая девочка, отличница, дочка лейтенанта Тарасенко, — буркнул он, а потом, не давая ей ответить, продолжил: — Ну, конечно, я ж порчу тебя, да? Хрень, чё, пиздец, блять!              Он подмигнул, глаза его блеснули в полумраке камеры. Словно это была игра, а не реальность, которая окружала их.              — Рома, — её голос стал тише, как-то мягче, но всё равно в нем звучала настойчивость.              — Чё там, какие ещё слова тебе сказать? — Рома, не глядя на неё, поднял руку, как будто уже был готов повторить свою лексику. — Записывай, использовать будешь. Хочешь, чтоб было "законно"? Говори, я тебе словарь составлю. Бля, прям как учёная, блин.              Он с презрением хмыкнул, потом поднял взгляд, в котором опять мелькала та же усмешка.              — Время вышло! Голубки, расставайтесь! — прозвучал твёрдый голос Тихонова с заметной насмешкой, который зашёл в помещение, словно напоминание о том, что реальность не оставляет времени на сентименты.              — Харэ ржать надо мной! — огрызнулся Рома, поднимая голову, глаза полные раздражения, но и какой-то обидой, которая тянулась за ним, как неизбежная тень.              — Ну ты сам виноват, Пятифанов! Я предупреждал, ещё одна выходка — сядешь! — сказал Тихонов, скрестив руки на груди, с выражением, как у старого менторского пса, который уже потерял счёт всем этим "выходкам".              — Старпер хренов… — пробормотал Рома, но тихо, едва ли Тихонов услышал.              Рита посмотрела на него, снова улыбнулась, хотя и с какой-то грустью в глазах.       — Увидимся завтра, Ром, — сказала она, уже на выходе, и, не дождавшись ответа, быстро ушла, оставив за собой лишь слабое эхо её шагов в коридоре.       

***

      Паша держался за живот, вздрагивая от смеха, голова закинута назад, как у человека, который уже не может остановиться.       — Ромка лох настоящий! — кричал он, почти задыхаясь от веселья.              Рита закатила глаза, скрестив руки на груди.              — Сука, так и знал! — продолжал он, не замечая её раздражения, сам поглощённый этим смешным моментом.              — Будешь приходить к нему? — спросила она, смахнув с лица волосы, как будто стараясь не дать ему вытащить ещё одну шутку.              Паша, вытирая слёзы от смеха, усмехнулся, подмигнув ей.       — Чтобы поржать — обязательно, — сказал он, и, снова заливаясь смехом, продолжил ковыряться в своём телефоне, будто Рома и его проблемы были очередной смешной темой для бесконечного разговора.              Рита вздохнула, почувствовав, как груз всех этих слов и событий давит на неё.       — Да ладно тебе! — Паша приобнял её за плечи, слегка подталкивая, как будто тем самым хотел отогнать её переживания. Его голос стал мягче, он посмотрел на неё с какой-то искренней заботой. — Время незаметно вообще полетит, сестрёнка!              Она лишь кивнула, но в её глазах всё равно осталась тень тревоги. Паша, заметив это, ещё крепче сжал её плечо, пытаясь хоть как-то скрасить её неуверенность.              — Кстати, новости у меня! Полина уже говорила тебе? — Паша ухмыльнулся, явно наслаждаясь моментом.              — Нет, что за новость? — Рита приподняла брови, подозревая, что ему есть что рассказать.              Паша наклонился к ней, как будто готовясь раскрыть какой-то секрет, и, низким голосом, с лёгкой насмешкой, шепнул на ухо:       — Так вот, я тебе сейчас расскажу, чем я с Морозовой вечером занимался у себя дома…              Рита резко отстранилась, глаза её округлились от удивления, и она резко вдарила его по плечу.       — Ты с ума сошел?! — выпалила она, едва сдерживая смех.       Паша, продолжая ухмыляться, откинулся назад, наслаждаясь её реакцией.       — Вот такие у меня новости, сестрёнка.              — Боже… — Рита не смогла сдержать удивления, её глаза стали шире, а в голосе появилась смесь шока и недоумения.              — Вообще-то, не я был инициатором! — Паша с гордостью пожал плечами, его ухмылка становилась всё шире. — Она сама! А я, собственно, не был против. Так что-о-о…              Рита замолчала, её взгляд стал пристальным, как будто она пыталась разобраться, что за игрища он тут устроил. Она не ожидала такого поворота.       — Ты серьёзно? — наконец спросила она, опешив.              — Серьёзней некуда! — Паша развёл руками, будто не видя в этом ничего особенного. — Как кошка запрыгнула на меня, ну и пошло дальше.              — Оу, не надо мне подробностей, — Рита отмахнулась, скривив лицо, пытаясь игнорировать всё, что он только что сказал.              — Как скажешь, — Паша хитро усмехнулся, зная, что чуть ли не переборщил, но и не собирался останавливаться.       

***

             Итак, Рита каждый день ходила в участок, и с каждым визитом её сердце сжималось всё сильнее, как будто тяжёлое бремя ложилось на её плечи. Папа был недоволен, смотрел на неё строгими глазами, словно она была той самой дочерью, которая решит всё наперекор. «Зачем тебе это?» — спрашивал он, но она лишь молчала в ответ, зная, что её выбор был уже сделан.              А к Роме продолжали приходить его друзья — Антон, Бяша и Паша. Антон всегда с теплотой в глазах приносил мамины пирожки, пахнувшие домашним уютом, Бяша — сухарики, из тех, что продавались на углу, а Паша, как всегда, был весёлым и беззаботным, ржал и подшучивал, как будто не знал, что такое настоящая боль. Но Рита знала, что за всей этой шуточной маской скрывается что-то большее, что-то, что держит их здесь, рядом, в этой тесной камере, где всё казалось таким временным и мимолётным.              Дни летели, совсем не замечая, как приходила весна. Вокруг начинала распускаться трава, солнце уже светило ярче, а воздух наполнялся обещанием чего-то нового. Рита готовилась к школьному выступлению, на котором ей предстояло спеть «Этот мир» Аллы Пугачевой. Она поклялась себе больше не прикасаться к пианино, но перед лицом этого события, когда всё казалось таким шатким и неустойчивым, она не могла отказаться. Её пальцы снова тянулись к клавишам, к музыке, которая помогала забыться, хотя бы на миг.       Голос её дрожал, когда она начинала репетировать, а в её глазах отражался свет, который таил в себе столь много нерешённых вопросов. Это было больше, чем просто песня. Это был момент, в котором она должна была найти себя, взять на себя ответственность и не сдаться.              День выступления. Всё, как и обещали, настало. Волнение переполняло Риту, но в то же время в груди загоралась маленькая искорка надежды, которой она старалась не дать потухнуть. Она стояла в гримерке, вся в белом, в лёгком платье, которое подчеркивало её фигуру, но не сковывало движений. Сердце билось так, как будто она должна была сыграть не просто на пианино, а изменить весь мир.              — У тебя всё получится, Ритонька! — шепотом подбадривала её Полина, крепко сжимая её руки в кулачки, будто заряжая её энергией. В её глазах горел тот же огонь, что и у самой Риты, когда она впервые села за пианино. Морозова бережно держала свою скрипку, готовясь выйти вместе с ней. Дуэт пианино и скрипки. Это было так красиво, так интимно — два друга, две души, которые говорили на одном языке.              — Да, девчата, давайте, не подведите! — Катя стояла в стороне, скрестив руки на груди, с уверенной улыбкой на лице. Она не могла быть на сцене, но была уверена, что её поддержка была нужна, как никогда. — Буду стоять тут, за сценой, поддерживать морально.              Рита поймала взгляд Кати и кивнула. Это было странно — она знала, что на сцене все взгляды будут прикованы к ней, но в этот момент ей было важнее всего почувствовать эту поддержку своих близких. Сердце в груди успокоилось, и, несмотря на трёпку нервов, она чувствовала, что может всё.              Морозова и Тарасенко вышли на сцену, и вдруг в актовом зале повисла тишина. Ученики начали хлопать, одни сдержанно, другие — с восторженными свистами и возгласами. В этот момент Рита почувствовала, как её сердце будто замерло, а мир вокруг стал размытым, лишённым чёткости. Но она быстро взяла себя в руки, почувствовав знакомое покалывание в пальцах, как всегда перед началом.              Завуч, стоявшая в уголке зала, недовольно шикнула, прикладывая указательный палец к губам. Ученики тут же затихли, а в этом молчании Рита услышала только собственное дыхание и биение своего сердца.              Полина с грацией достала скрипку, её движения были плавными, почти танцевальными. Она встала рядом с Ритой, готовясь войти в ту же волну, в тот же ритм. Маргарита, почувствовав поддержку, села за пианино, открыла ноты, и её пальцы плавно коснулись клавиш. В зале наступила тишина, только скрипка с первых звуков начала подстраиваться под музыку, словно вдыхая её, живя ей.              Звуки пианино, точные и лёгкие, начали плести свою историю. Музыка, как река, заполнила пространство, и с каждым аккордом Рита ощущала, как отступают все её страхи. Скрипка Полины вошла в гармонию с её игрой, плавно подстраиваясь, а всё вокруг стало лёгким и беззаботным. Это был момент, когда всё слилось в единое целое — музыка, люди, эмоции, время. В этот момент Рита была уверена, что она действительно принадлежит этому миру.              Зал замер. Все шумные разговоры, шорохи, приглушённый смех — всё исчезло, как будто кто-то выключил фон и оставил только её голос, её музыку.              Рита вцепилась пальцами в клавиши, боясь потерять ощущение момента. Сердце гулко стучало в груди, но не от страха — от предчувствия чего-то важного, настоящего. Глубоко вдохнув, она закрыла глаза и запела:              — За то, что только раз… в году бывает май, за светлую зарю ненастного дня…              Её голос был тихим, почти хрупким в начале, но с каждым словом становился всё увереннее. Она пела не просто слова — она проживала их, чувствуя каждую строчку так, будто это была её исповедь перед всем залом. Пальцы мягко скользили по клавишам, соединяя музыку с её дыханием, с её сердцебиением.              Полина осторожно, с замиранием, вошла в мелодию, её скрипка дрожала, словно пламя свечи, но с каждым новым звуком становилась увереннее. Они с Ритой говорили на одном языке, языке музыки, и в этом было что-то магическое.              В зале кто-то невольно задержал дыхание. Кто-то провёл рукой по глазам. Даже завуч, только что шикнувшая на учеников, стояла молча, едва заметно сжав ладони.       Рита старалась не смотреть в зал, но всё равно поглядывала и видела перед собой что-то большее, чем ряды учеников и строгих учителей. Она видела свой путь — путь, на котором было место для ошибок, падений, боли… но и для света, тепла, надежды.              Она не знала, слышит ли сейчас Рому. Но если слышит, если сидит там, в своей клетке из решёток и обид, она хотела, чтобы он понял: этот мир не так уж и плох. В нём есть музыка. В нём есть весна. И в нём есть тот, кто будет ждать.              Звук пианино струился по залу мягкой, но уверенной волной, обволакивая каждого, кто слушал.              — За то, что только раз… в году бывает май, за блеклую зарю ненастного дня… — Рита пела, чувствуя, как дрожь в голосе исчезает, уступая месту чему-то глубокому, настоящему. — Кого угодно ты на свете обвиняй, но только не меня, прошу, не меня…              Полина плавно вела скрипкой, словно вторя её эмоциям. Они слились воедино — музыка и голос, инструмент и душа.              — Придумано не мной, что мчится день за днём, то радость, то печаль кому-то неся, — музыка лилась из-под её лёгких пальцев. — А мир устроен так, что всё возможно в нём, но после ничего исправить нельзя.              Где-то в зале кто-то сжал руку друга, кто-то провёл пальцами по запястью, борясь с нахлынувшими чувствами. Кто-то вспомнил первую любовь, кто-то — ушедшее детство, а кто-то — того, кого уже нет рядом.              Рита сама не заметила, как её голос наполнился пронзительной тоской. Не просто словами, а чем-то большим. Она пела так, как будто исповедовалась, как будто через музыку пыталась сказать то, что словами выразить было невозможно.              — Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной…              В груди сжалось. Рома. Он ведь тоже слышит? Хоть на мгновение? Хоть через стены, через расстояния?              Глаза её горели, а пальцы крепче вцепились в клавиши, словно через них можно было передать всю боль, всю надежду, всё, что она не могла сказать вслух.              Полина шагнула ближе, скрипка запела сильнее, вторя её голосу, подхватывая чувства и превращая их в нечто безграничное.              Зал замер. Никто больше не переговаривался, никто не шептался. Был только голос. Была только музыка. Была только весна, которая уже стучалась в окна школы, обещая, что дальше — будет ещё лучше.              — Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной…              Голос Риты дрогнул, но не от волнения — от силы эмоций, что сжимали горло. Она смотрела в зал, но почти не видела лиц. Всё слилось в одно целое — музыка, свет софитов, ощущение чего-то необратимого.              Полина на миг закрыла глаза, её смычок скользил по струнам мягко, плавно, будто рисовал звук в воздухе. Скрипка и голос слились в единое дыхание.              — Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной…              Рита чувствовала, как внутри что-то раскалывается, как музыка вытаскивает наружу все её переживания. Она не просто пела — она рассказывала свою историю. Историю о том, как впервые встретила Рому. О том, как он выводил её из себя, как дразнил, смеялся, а потом вдруг оказался тем, без кого её дни стали бы серыми.              — Один лишь способ есть нам справиться с судьбой. Один есть только путь в мелькании дней.              Она хотела, чтобы он слышал. Хотела, чтобы он понял.              Пальцы крепче сжали клавиши. Полина вывела ноту так пронзительно, что кто-то в зале вздохнул. Завуч прижала руку к груди. Учителя переглянулись.              — Пусть тучи разогнать нам трудно над землёй, но можем мы любить друг друга сильней…              Рита вдруг поняла, что не держит слёзы. Они текли тихо, беззвучно. Но ей было всё равно. Она не стеснялась.              Песня подошла к концу, а вместе с ней — это мгновение, этот мир, в котором существовали только они с Полиной и музыка.              Последняя нота разлилась по залу, как затихающий звон колокола. На секунду наступила тишина. Глухая, плотная, как воздух перед грозой.              А потом — гром аплодисментов. Сначала робких, будто люди не знали, можно ли нарушить эту магию. А затем — бурных, оглушительных. Кто-то встал, кто-то кричал «Браво!»              Рита сидела за пианино, тяжело дыша, и смотрела в зал. Но её мысли были далеко.              Она думала только об одном.              Если бы Рома мог это услышать.       

***

             И после того дня Рита больше никогда не прикасалась к фортепиано.       Выпускной. Все радостные, кроме самой Марго. Все танцевали с тем, с кем давно мечтали, праздновали этот миг. Рита, вздохнув, покинула школу. Фонари отбрасывали длинные тени на потрескавшийся асфальт, тёплый ночной воздух был наполнен запахом прелых листьев и дыма от чьей-то далёкой сигареты.              Рита шла, обхватив себя за плечи, в лёгком платье, которое теперь совсем не грело. Её сердце было тяжёлым, как камень, а в голове крутилась одна мысль: всё закончилось. Школа. Дом. Её детство. Завтра всё изменится.              Она бы плакала, если бы слёзы ещё остались.              — Эй, красавица…              Низкий голос, грубоватый, с той самой ухмылкой, от которой когда-то бросало в жар.              Рита замерла. Как в старом кино, где героиня стоит на краю судьбы и не знает, оборачиваться ли.              — Куда такая красивая идёшь? И без меня?              Она развернулась резко, неосторожно, чуть не потеряв равновесие.              И увидела его.              Рома стоял перед ней, засунув руки в карманы своих потёртых спортивных штанов. Расстёгнутая «Адидасовская» спортивка висела на плечах так небрежно, будто он только что вылез из подъезда после долгого дня у ларька с семками. Лицо всё то же — дерзкое, нахальное, знакомое до боли.              — Рома… — выдохнула она, как будто боялась, что он исчезнет.              Он ухмыльнулся, глядя на неё так, будто и не было этих месяцев разлуки. Будто всё осталось на своих местах.              — Ну я! А кто ж ещё?              Его голос тёплый, с той самой ленцой, от которой внутри всё переворачивалось.              — Но… — слова застряли в горле.              Он живой. Стоит перед ней. Не за решёткой, не через стекло, не с цепким взглядом из-под бровей, будто отмеряет время до выхода. Он здесь.              Рома пожал плечами, ухмыляясь ещё шире:              — А мне Тихонов разрешил. Ради тебя, Маргарита.              И в этот момент мир сжался до одного взгляда.              До одного выдоха.              До него.       

***

             — Эх, всё же молодёжь… — вздохнул Тихонов, закуривая и прищуриваясь на пару, стоящую под фонарём.              Рита и Рома замерли в ночи, будто на старой киноплёнке, чуть размытые в мягком свете фонаря. Она смотрела на него так, как смотрят только в молодости — с недоверием, с трепетом, с надеждой, которая ещё не научилась бояться.              Дмитрий Тарасенко нервно сжал кулаки, скрипнув зубами.              — Кость, вот зачем надо было этого к моей дочке отпускать, а?              В его голосе закипало раздражение, смешанное с бессильной злостью.              — Ну, Дим, — усмехнулся Тихонов, затягиваясь и выдыхая дым в ночь, — молодёжь ведь. А школьная любовь, сам знаешь, самая запоминающаяся.              — Запоминающаяся… — Тарасенко мрачно усмехнулся. — Да он же бандит! Ты сам его сколько раз ловил!              Тихонов хмыкнул, наблюдая, как Рома, криво улыбаясь, что-то тихо говорит Рите. Девушка качает головой, но в глазах её вспыхивает огонёк — тот самый, который Тихонов видел у многих девчонок, что влюблялись в «плохих парней».              — О-ой! — махнул рукой лейтенант, стряхивая пепел. — Дети есть дети. Пойми уже.              — «Дети»… — передразнил его Тарасенко, но голос прозвучал глухо, будто в нём вдруг поселилось сомнение.              Он хотел, чтобы Рита была счастлива. Он знал, что всё это пройдёт, что глупая юношеская любовь редко выдерживает испытание временем. Но глядя сейчас на дочь, стоящую перед этим хулиганом с горящими глазами, он вдруг почувствовал, что что-то внутри него даёт трещину.              Будто это мгновение — важнее, чем ему казалось.              Будто для неё — это не просто выпускной.              И не просто подарок.       

***

      — Бяша показал мне запись с твоего выступления. Жалко, конечно, что я не смог прийти, но пела ты, как ангел. Мой ангел, — сказал Рома с тёплой, почти ласковой улыбкой, но его взгляд тут же потускнел, и он шагнул ближе, глаза затмили тени.              — Рит… не уезжай. Нафига тебе в эту Европу? Какая Италия? — его голос потяжелел, с каждым словом звучала всё больше отчаянность. Он заглядывал в её глаза, будто пытался найти ответ, которого не было. — Останься со мной… Останься. Со мной, с Полинкой, с ребятами. Нам и так хорошо, не так ли?              Она не могла. Не могла так просто оставить всё, что было важным. Она покачала головой, как будто слова Ромы отскакивали от неё, не касаясь сердца.              — Не могу. Я уеду. Завтра утром уже уеду в город, там буду готовиться, а летом улечу, — она чувствовала, как каждое слово отрывает её от того мира, который оставался здесь, с ним, с этой улицей и этими мгновениями.              Рома опёрся на столб, взгляд его стал острым, как нож.              — Нет, не оставляй… — его голос потемнел от недовольства, а губы сжались в полоску, будто он только что проглотил что-то кислое. — Ты чё, охренела? Сука, в какую Европу? Мы тут, в России, все как на ладони, чего тебе там искать? Ты вон, родная, без нас тут загнёшься!              Рита вздохнула. Её глаза затуманились, но она сдерживала эмоции. Это была её решимость.              — Мне нужно получить образование, Ром. Ты понимаешь, что я не могу всё это оставить? Не могу жить вечно здесь, в этом сраном районе, с этим болтливым гопником, — она произнесла это не с раздражением, а с усталостью, с тем чувством, которое она уже давно таила в себе.              Рома насмешливо фыркнул, потом сжал кулаки, как будто собираясь броситься в драку, но что-то его остановило.              — Ну а здесь, что, нету классных универов? Рит, сука, не ведись на эту хуйню! Ты что, сдурела? — его голос звучал всё резче, в нём не было той ласки, только глухое отчаяние, которое прорывалось через мат и грубые слова. — Ты не умрёшь без этой Италии, слышишь? Мы тебе тут так не дадим сдохнуть, понимаешь?              Рита отступила шаг назад, но её взгляд был твёрд, как камень.              — Это не о том. Ты меня не понимаешь. Я не могу быть просто… девушкой. Я не хочу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Хочу быть кем-то больше. И я сделаю это. Не ради тебя, не ради этого города, а ради себя. Ради того, чтобы не задаваться вопросами, что было бы, если бы я осталась.              Его глаза вспыхнули, и он шагнул к ней. Слова были уже не сдержанны, а полны боли и злости.              — А тебе плевать, что я тут буду один без тебя, а? Мое место здесь. Ты, блядь, уезжаешь и всё? Ты меня оставляешь как того последнего лоха? Ты ведь понимаешь, что тут ты всё, что мне нужно было. Ты одна. Но у тебя свои планы, да?              Он сжал её плечо, но она не отступила, не вздрогнула, стояла прямо перед ним, как неуклонная стена, отделённая от его грубых слов своим миром.              — Я не оставляю тебя, Рома. Я оставляю эту жизнь. Я оставляю всё, что меня держало в этой клетке. Ты свободен. А я должна быть свободной, чтобы понять, кто я на самом деле.              Рома долго молчал, а затем с жестом бросил сигарету на землю. Кивнув, как будто понял, но не хотел признавать, он посмотрел на неё с каким-то непонятным выражением, смешанным из злости и тоски.              — Чё… ну ладно. Ты сама решаешь, сука. Счастья тебе там, в своей Италии.              Рита шагнула ближе, решительно, без тени сомнения. Она почувствовала, как его дыхание смешалось с её, горячее, чуть сбивчивое. Затем, прежде чем он успел что-то сказать, она поднялась на носочки и коснулась его губ своими.              Этот поцелуй не был робким или несмелым. Он был твёрдым, как её решение, и тёплым, как весенний воздух, который обнимал их в эту ночь. В этом мгновении не существовало ни отцовского неодобрения, ни его грязных слов, ни её будущего в другой стране. Только он и она, стоящие под уличным фонарём, в мире, где было слишком много «прощай».              Она медленно отстранилась, оставляя за собой привкус чего-то несказанного.       — Ещё раз меня сукой назовёшь, я тебе все зубы повыбиваю, услышал? — прошептала она с улыбкой, глядя в его тёмные глаза, в которых смешались удивление, азарт и что-то ещё — что-то, чего она не могла пока назвать.              Рома на секунду замер, потом хрипло рассмеялся, обняв её за талию, притягивая ближе, словно боялся, что она растворится, как дым от сигареты.              — Да я не тебя, просто вводное слово. Ты для меня королева, понимаешь?              — Понимаю, — прошептала она, прижимаясь к нему лбом, впитывая это мгновение, зная, что оно — последнее.              Где-то вдалеке тихо гудел ночной город, свет фонаря отбрасывал на асфальт их длинные тени, будто две судьбы, сплетённые на миг, прежде чем разбежаться в разные стороны.              Рита, почувствовав, как резко забилось ее сердце, схватила его за расстегнутую спортивную форму, притянула его к себе, не давая ему уйти, не позволяя ему отпустить ее. Всё, что она хотела в этот момент, было в его поцелуе. Она жадно прижалась к нему, забыв обо всём. Недели разлуки, все эти разговоры, слова и боли — они исчезли в момент их телесного слияния. Она хотела быть с ним здесь и сейчас. Только он и она, без прошлого и будущего.              И в этот миг, когда их губы скользнули в последний поцелуй, Рита почувствовала, как изнутри что-то ломается, что-то отпадает, что-то очищается. Все страхи, вся боль от того, что она уходила, всё это было неважным. Она не думала о будущем. Все, что она могла пережить, все ее страдания и помощь были пережиты. Она прошла этот путь. И хотя ее душа еще хранила трещины, она все чувствовала, что этот момент стал ее финалом, ее ответом, ее прощанием с темой прошлого.              Рома был тем, кто остался в ее памяти, кто был ее возлюбленным, несмотря на все сложности и ошибки. И, возможно, это было для кого-то, что было важно. Она не сдалась, она прошла свой путь, научилась любить, но теперь сохраняла ощущение, что его любовь, в этот момент, была темной, чего ей не хватало всё это время.              Поцелуй стал завершением ее истории, горьким и горьким одновременно. Он ушел следом в ее душу, как всё важное, что происходит с людьми, как момент, который невозможно забыть. Всё, что было до, и всё, что было после, теперь было неважно.              Главное — этот момент. Этот поцелуй. И Рома.