Трикстер

      Она в ужасе.       Она в панике.       Ей плевать на кандалы, на энергетические путы, что приковывают её к стенам клетки.       Возможно, даже чуточку смешно.       Истерически.       Ей плевать на то, кто она, ей страшно за то, куда она попала.       Но лучше не смеяться, ни привлекать внимание, ни скрипеть, а ещё лучше уйти в стазис и не расходовать энергон. От движений в глотке начинает противно булькать масло.       Она считает клики до дизактива. Мечтать достучаться до сильных мира сего бесполезно, они то дохнут, то воскресают, то их чинят, собирая останки по полю и снова пихают в реал разжигать пожар революции.       Они лозунг.       Они знамя.       Они главный двигательный механизм того, что сейчас происходит в эфире.       Что будет завтра? — даже не появляется в её металлической черепушке, потому что ничего не изменится. Когда-нибудь этот сбой в системе изживёт себя, автократия Мегатрона потеряет всякий смысл, и всё вернётся на круги своя, выкосив поколение недовольных.       Либо уничтожит планету, которая и без того напоминала сплюснутый металлический шар для игры в лоббинг.       Она потеряна — чуть-чуть — она разбита — причём буквально — и совершенно не соответствует своей функции — о чём по идее можно было и не переживать, главных функцианалистов планеты укокошили гигациклы назад — и своему имени.       Ей оно кажется слишком вульгарным.       Подбитое и растерзанное крыло сочится мелкой течью, липкий и горячий энергон капает на мосты. Стекло кокпита разбито вдребезги.       Как, как она могла в это всё вляпаться? — по идее переживать уже поздно, вляпалась та по самые «не хочу», — было б можно ещё бы и пальцами ковычки в воздухе показала.       Ну почему она не автобот, почему именно она заподозрена в предательстве, почему она "тот" дисептикон, который ждёт расплаты и своей казни только из-за того кем и где он был рождён, — вообще все шло не по сценарию, ноунейм изнывала от вселенской несправедливости, но больше от своего умения планировать. Планы по спасению мира улетели терорконам под хвост, и не о мегатроновых зомби то было сказано. За что расплачивается она честно не знает — ну или не очень хочет знать — хотя кто бы ещё приговор вынес! — а времени на подумать у неё теперь много — предположения лезли одно на другое, а логическая цепочка подкидывала лишь одно ясное звено, согласно которому, заключение было за то, что она была подозрительно некомпетентной во время процедуры дознания. Ну нельзя было быть запредельно жёстокой, а она и не старалась быть садисткой. Она же «хорошая»! А надо было быть более жестокой. Лично ей Автоботы ну ничего не сделали, но коли груздём назвался, полезай в кузов. И Автоботы хорошие, и революция просто так возникла, и конфликт миллионо-ворновый на пустом месте появился, и вообще всё просто сказка, да… И дисиптиконы зубастые лапочки в пушистых костюмах, но лапочки же! — от досады… Было поршиво. Ей всегда, казалось, что она вела себя слишком неестественно, и автоботы у неё как-то не очень-то и дохли, — видимо надо было быть строже, а не косплеить праведную ледышку, — лично от её мани те не погибали по-дисиптиконски жестоко, скорее только при попытке побега, и уж точно не от её шикарнешего маникюра, да и мало кто был способен на побег из тюрьмы… Этой тюрьмы. Боты больше предпочитали стенать о своей жестокой доле, как она сейчас, чем действительно что-то с этим делать — могла бы, ноги бы её здесь не было, не то что на самой планете, — а она слишком любила свою шкуру, чтобы поддаваться нежным чувствам — спасать кого-то ценой своей жизни не хотелось, ещё чего, ей хотелось жить, а жизнь у неё всё-таки была одна, а стать чужой шкурой не хотелось, изойдя из этого тела к Праймусу. Но судя по тому, чем она теперь занималась, ничем иначе, как шкурой в трофейнике, она и была. Единственное, в чем фем была уверена практически на все сто, что никто бы из них не сделал ради неё того же — не ну какой ещё гуманизм на чужой планете. А вот как плюнуть залпом плазмы в лицо, так запросто… Это они могли. Но даже так, она не вредила меха физически, по крайне мере не старалась вредить — живодеров хватало без неё, а повреждения чужого корпуса — это проблемы чужого корпуса. Пыталась та быть честной с собой настолько, насколько это возможно; насколько позволяла мораль и полное отсутствие профессиональной этики в её ореоле обитания. Не, ну где этика и дисиптиконы — предвзятость никуда не исчезла, и в работе всё-таки больше мешала, чем помогала. Всё-таки в местах где процветали пытки и тому подобные зверства особо не развернёшься, и стандартным допросом и сбором доказательств при бомбёжке по площади планеты особо не наработаешься. Трагикомический сюр в гротексных тонах продолжал заполнять банки памяти. Кошмары были всё отчетливее, трупов вопреки её желаниям становилось больше. Страшно становилось уже от того, что ей по большому счету было всё равно, покуда голос внутри заунывно скандировал о каре божьей, шальная мысля представляла в мозгах эпический разгром и стивенсонский: «Лежал живой на мертвом и мертвый на живом». Права выбора как такового не было, убей или будь убитым, на какой стороне не важно, уж коли попал под каток жди трамвая… Война не терпела идеалистов, размаждая по выжженной земле гусеничными траками, перемалывая кованный металл хрупкого корпуса, что к сожалению был более живуч, чем казалось на первый взгляд. Она трусливо ожидала конца, пробуя новую эмоцию в неведомом ожидании. Оно сводило с ума, пополнить гору трупов в мусоросжигателе иногда было куда предпочтительнее, чем терпеть. Но и домой не хотелось, это же мечта — как подсказывал здравый смысл, причём весьма больная. Хотелось то ли снова выть, то ли смеяться. Ей не сбежать, не улететь и не покинуть этого злоебучего мира, что испортил её новую жизнь, что так и не успела начаться. Воюй или умри, третьего не дано. На болт войнушки, на болт службу, тяжбу, честь, достоинство — пиздёшь чистой воды, баламутящий общество. Эти деления, этот строй, вся эта дрянь — фикция! Мысль не прекращает блокировать депрессивные мысли. Сегодня небо в огне, подрываются энергомагистрали, дороги перекрыты, небо содрогается от канонад взрывов. Хочется сжаться в пугливый комочек и шептать, что все это сон, сон, сон. Но это не сон, это чёртова реальность, которая напоминала кошмар на яву. По городам, а после по всему Кибертрону разносится громогласный тембр Мегатрона — повстанца, борца за свободу, и как бы не было прискорбно признавать: террориста, психа, маньяка и одного из самых стремных головорезов из всех фиолетовозначных. Ведь завтра, это будет мёртвый мир. И что самое смешное, — от осознания, — он не самый ужасный среди них. Были хуже, например она, но это не точно, ей хотя бы было стыдно за то, что она не всесильная мессия, прижавшая кибер-буферами всех гадов и учинившая мир на планете… По крайней мере Мегатрон не был теми автоботами, палящими по ней и желающими запустить свои когти ей под шлем, по крайней мере, он не был теми сослуживцами, что отрывали чешуйки её обшивки за чешуйкой, будто гадали, выживет или не выживет. По крайней мере, он не был ей, такой жалкой и беспомощной… И как в насмешку, она всё ещё была жива. Не дезактив, но около того. Особенно тогда, когда Вождь был где-то там, далеко, на самом Кибертроне, умирающем от отравы, которую сам же и воткнул в сердце их родителя. Их создателя. Она разбита и сломлена, она ничего не может сделать, даже помочь себе. Отключенные аудио не дают выдавить и сипа. Она молчит, шипя динамиками в эфире, не прекращая ловить злоебучими антеннами частоты теперь своего народа. Сука, она даже не выбирала, она не имела возможности выбрать — просто злоебучий титан, так глупо погасший, давший ей жизнь именно в годы войны, решил что она готова и сказал, ползи родимая, и скоропостижно убился. В самый её разгар… (через какие-то клики своей агонии, она будет молить этого мертвеца о прощении за свои ужасные мысли, спасение и возможно о защите, зная, что его искра погасла в тот момент, как её появилась на свет в его колодце, горюя лишь о том, что так и не смогла сделать в этой жизни ничего полезного) Она никогда не увидит мирное небо, тихое и спокойное от радиошумов, она закончит свой актив в цепях какой-то членистоногой мандовошки, пока та медленно разрывает её корпус, глумясь и издеваясь над молодой искрой. Искра священна. Каждая искра бесценна. Каждый драгоценное дитя Праймуса. Каждый его душа, его отражение, его воля. Глядя на цепкие руки паучихи, и вожделение на ярких губах, умирающая звезда видела лишь одно — безумие.