Трикстер

Ей было скучно, ей было мерзко, будь её воля она бы уже давно покинула эту планету, уже гигациклы напоминающую собой кусок раздолбанного шлака. Эйрахнид неудовлетворенно поджимает губы, придирчивым взглядом оглядывая своё пристанище. Ловить здесь было нечего. Никакой выгоды… Слишком долго длилась война, слишком размытыми теперь казались перспективы. Слишком много погибло, слишком много было убито, хотя не сказать, что она жалела. Она перестала задумываться о том, что из всех них вообще когда-то кому-то было больно, уже очень и очень давно. Время утекало сквозь пальцы. Единственное, что её радовало — это охота. Как очень давно, там, на Эукарисе. Некогда обещанная свобода манила, как и мысли о том, что ей давно мало этой жалкой планетки, — а с дисептиконами в одной лодке было предательски скучно, — кружили голову. Ей хотелось блестать. Ей хотелось жить. Ей хотелось бежать рысью к своей всегда мутной, не ясной мечте, до отказа пропитанной жаждой азарта и адреналина. Дикая искра, стесненная корпусом и социальными привычками, страдала по простору. Ей было нужно больше. Больше свободы. Паучиха дурела с безнаказанности и по воле, которую так и не могла в полной мере достичь ни при одном режиме. Певица судеб вспарывала очередное горло врага, нет, такой же жертвы обстоятельств как она, запертой со зверем в одной клетке. Она считала Кибертрон клеткой. И была права, будучи запертой в неволе чужих правил, обычаев и устроев, желаний. У неё были свои. Не ясные, но такие желанные, и от этого такие несбыточные. Хотелось большего. Тогда, даже когда попала в эпицентр театрального действа кибертронского мира, она была никем, прекрасно зная себе цену, сейчас она занимала одну из руководящих ниш, всё так же ощущая некую неудовлетворенность. Ей было мало. Когда именно сейчас она была на коне, царём горы, ощущая свою значимость и важность. К сожалению, такую же бесполезную и бессмысленно, как её актив. Она не ощущала удовлетворения, ей было мало. Мало просто быть винтиком в устоявшейся системе госаппарата исполнительной власти. Мало криков, мало эмоций, мало эм-фона, испускаемого заключёнными, что окропляли полы пыточной, — так красиво названой комнатой дознания, — ей было мало всего. Она желала большего. Ненасытное чудовище внутри изнывало от жажды получить свою толику эмоций. Внимания, по итогу которого она оказалось бы самой лучшей. Но желаемое, будто ускользало сквозь бреши между пальцами манипуляторов. Стоило только обернуться в сторону. Туда, где шипела её сломанная шарманка, неисправно издавая звуки, фоном шипелявого радио. Очередной провал. Помехи, создаваемые мелкой немочью, которую в начале великого исхода, — которым в будущем окрестят все эти крысинные бега с обесточенного и безжизненного мира, — выколупали из павшего титана, звучали с перерывами, в них раздавались обрывки с разных частот. Радио фонило прощальное нотой, скрывая своими невидимыми полями от остального мира. Эйрахнид давно поняла, что помехи на территории тюремного комплекса бывшего Тетрагекса, — от города там была одна гора шлака, — дело рук её подопечной, чем нагло пользовалась. Всё-таки эта база операций была под её офицерским контролем, собственно всегда, покуда не было по близости Сикшота, кому она непосредсвенно подчинялась, и кому, если так подумать, не были интересны честолюбивые поползновения подчинённых. Пока это не мешало их работе. Ей прощались всё, пока ему не было до этого дела, но никогда не знаешь, когда этим заинтересуются, поэтому долго тянуть с этим не стоило. Нужно было заканчивать с Дезстар, как можно скорее (пока не хватились, что на вряд ли), как вернётся так сразу же. Тягучее чувство в груди, холодной статикой обжигало микросхемы. Уже давно хотелось вцепиться жвалами, и выдрать энергомагистраль, к примеру, ту самую, что оплетает энергоприемник. Содрать грудные пластины и продырявить камеру искры, дурея от угасающих тактов чужого сверкания. Ту-дум-ту-дум. Биение внутри исковой камеры, и трансляция импульсов, заставляла переворачиваться нечто в районе её топливных баков. Ей казалось, что записи этих искр, сводят её с ума. А она как завороженная не смела нарушить эту идилию. Ту-дум. Как масло подкатывает к горлу, а собственная глоса царапает губы. Пальцы мелко дрожали. Ах эти звуки, просто песня какая-то. В мешанине стрекота частот она находила извращённое успокоение, читай удовольствие. Дезстар своей непричастностью нагнетала обстановку, своим наглядным примером, пугая провинившихся солдат и пленных. Они прекращали бахваляться, стоило им увидеть бездыханный корпус её «напарницы». Нет, скорее, любимое чучело, которое было так приятно терзать. Иногда ей не приходилось делать ровным счётом ничего, её сломанное радио ловило автоботский эфир. И тот, обрывался столь же споро, как те отказывались в её путах, бесполезными кусками шлака болтаясь в цепях её царских палат. Та даже в подвешенном состоянии не переставала исполнять свою работу. Их общий отлов продолжался. Она наслаждалась, ведь в её эфире проскальзывали отголоски чьих-то голосов, обрывки фраз, которые нельзя было собрать в общую картину вплоть до громогласных взрывов, и обрываемых со свистом пламени, сгорающих в атмосфере планеты обломков кораблей. Эйрахниду бесило то, что она так и не могла дозваться. Маленькая дрянь. Они затихали одновременно. Раз и навсегда. И она была частью этого акта жизни и смерти. Как жнец, провожая чужие души на ту сторону. А она ни разу не пыталась сбежать. Молчание, в такие моменты раздражало, и ей, — Эйрахнид, — начинало действительно казаться, что в той лёгкой ненавязчивости пропали все зачатки разума. Но ничего, она заставит её говорить.