Исповедь

Осталось мне недолго, и видит Бог, даже в Дьявольском царствие я сохраняю веру и верность ему. Пишу на пергаменте, что абсолютно для письма не предназначен, и я удивлюсь, если он доживёт до момента, когда хоть кто-то сможет найти его и расшифровать. Попытаться расшифровать. Эти невежды наверняка не станут и пытаться, кого я обманываю… В любом случае, это не имеет значения. Я пишу не для кого-то, не для будущих поколений, не для возможных товарищей по несчастью – молюсь, чтобы ни одна светлая и чистая душа не попала на моё место! – нет, вовсе нет. Сей текст – моя личная исповедь, ибо я чувствую, как смерть всё ближе и ближе ко мне, как часы мои перестают работать и медленно останавливаются… хах, знал бы я, как всё кончится, пошёл бы тем же путём? Наверное да. Всю жизнь слышу, что не учусь на своих ошибках, и жизнь эту, кстати, не жалко было прожить. Жизнь моя протекала в Раю. В краю, подчиняющемуся воле создателя своего Бога, и всё и вся, живущее там, любило и любит Господа нашего. Бог старше наземного мира, старше самого Рая и старше Ада. Вровень ему лишь Дьявол. Как у Сатаны есть собственные приспешники, собственный совет, так и у Бога нашего были мы. По собственному подобию создал он Серафима, а точнее быть – троих. Прекрасных как солнце, но отличимых друг от друга, как вода отличается от пламени… три чудесных Серафима, но, пусть и созданы они одним Богом, друг другу братья лишь по духу, никак не по крови. Первый и самый старший из них – Неил. Отважен и чист сердцем, но нелюдим, и от каждого похода вдоль границ райских отказывался, если только я да ещё двое не решались его уговаривать. Неил чувствовал на себе ответственность не только за свою жизнь, но и за наши, и вёл он себя как самый настоящий старший брат. При малейшей угрозе закрывал своими огромными белоснежными крыльями, к которым обычно даже дотрагиваться не позволял. Неил мог показаться холодным и даже чёрствым, но каждый, кто знает его хоть немногим ближе, с уверенностью назовёт его добрейшей душой, созданной Господом. Однажды нам пришла идея поблагодарить нашего любимого Старшего за деяния его, и несколько дней мы кропотали над венцом из златой лозы. Какое же мучение! От одних лишь воспоминаний руки обжигает будто наяву, но любые страдания стоили той искренней улыбки, какую Неил не сумел спрятать. Он ни разу не снял того венца, и, видит Бог, до сих пор ходит в нём. Обижусь до смерти, если ты, Неил, его снял! Средним Серафимом уродился Берлиоз. Настоящая творческая душа! Не будь он Серафимом, наверняка душа его воплотилась бы в музу, и понятно почему. Частенько мы с ним, лишь мы, засиживались в Райском саду. Берлиоз играл на арфе. Я слушал. Часами был готов сидеть, затаив дыхание, и вслушиваться в дивную песню струн. Берри, на деле, умел играть почти на всех музыкальных инструментах, а на каких не умел – вмиг выучивался. Скрипка пела птицей под его управлением смычком, пиано заменяло целый оркестр, а барабаны звучали мягче весеннего дождя. Только петь Берлиоз почему-то не любил, оттого никогда не исполнял песни, которые частенько писал вечерами, но и другим на исполнение их не отдавал. Хранил в самом укромном уголке своего дома, а иногда оставлял по собственной рассеянности в Эдеме, в беседке. Там я и нашёл однажды аккуратно исписанный листок, и тут же узнал почерк своего милого друга, да только вчитаться не успел: он вспомнил о своей потере и пришёл ненамного позже меня, а завидев тотчас раскраснелся то ли от злости, то ли от всепоглощающего смущения, и вырвал из рук моих листок, после чего убежал, ничего не сказав. На следующий день, как сейчас помню, он вёл себя, будто ничего не происходило. Я тоже. Но что-то Берри обдумал сам с собой, и решился открыться мне немного больше. С тех пор он не просто играл на арфе – Берлиоз напевал. Изредка со словами, обычно он задавал мелодию голосом и воплощал её через струны. Ох, я бы полжизни, нет, целую жизнь отдал, лишь бы вновь прожить хоть один такой вечер… услышать звуки арфы и его голос, увидеть, как Берри сидит в окружении пышных ароматных цветов, цветущих будто специально для него. И младший, третий Серафим – Эльвирион. Его имя такое же красивое и утончённое как и он сам. Мы с ним чудесно ладили, хотя, казалось бы, что вообще может быть интересного в столь закрытом и застенчивом создании? О, если бы только я мог встретить его вновь, будь то в этой или в следующей жизни, я бы непременно познакомился с ним вновь. Познакомился и провёл часы напролёт, слушая его истории и смех, похожий на тонкий звон церковных колоколов. На самом деле Эльвирион нравился всем: он мил, пусть и стеснителен, и в его компании время летит настолько незаметно, что оглянуться не успеешь, как рассвет приветствует тебя новой зарёй. Да, я хотел бы провести с ним ещё один вечер. Ещё лишь один вечер… Со всеми ними. Однако Серафимы – не единственные создания Божьи, на деле они были первыми, но не единственными. После Неила, Берлиоза и Эльвириона явился я, и имя мне – Теренс. Не столь величественно, но мне оно нравится, и каждому из этих троих наверняка звать меня было одно удовольствие. Память даже в конце пути не подводит меня, поскольку Господь задумал её нерушимой, неподвластной натиску песков времени, коими я заведую, но я всё же боюсь упустить свои воспоминания, оттого и записываю их. Вообще много текстов я в жизни переписал. В детстве я писать научился ранее, нежели говорить, и поблагодарить можно священные писания, вызывавшие у меня неподдельный интерес. Неил говорил, что ребёнок не достоин видеть их, и меня слова его очень обижали, но сейчас-то я понимаю: наш любимый Старший просто боялся, что огромная увесистая книжка упадёт на меня и расшибет что-нибудь. Я ведь упоминал, насколько Неил боялся наших слёз? Нет? Хах, он тут же начинал всех успокаивать и по-настоящему душить в объятиях, лишь бы сделать лучше! Господь милостивый, узнай он, что я расчёркиваю на этом дрянном пергаменте, наверняка добил бы меня в самом начале этого абзаца. Обижался на слова Неила не только я. Берлиоз считал их одной из самых несправедливых вещей на планете, и, будто бы в качестве протеста, каждый раз водил меня в библиотеку, доставал книгу, которая возможно была больше его самого, и начинал читать. Я молчал. Но по видно было, как я наслаждаюсь его речами. Позже, когда Берлиоз уходил, я и сам пытался читать, но буквы тогда не складывались в слова, как должно быть, а слова не строили предложения. Это досаждало, но я не отчаивался, и совсем скоро я начал переносить непонятные мне символы на бумагу, оставленную кем-то ранее – сейчас я задумываюсь, а не Берлиоз ли оставлял эти листки? А может Неил так тайно поощрял детскую жажду знаний? Или Эльвирион тихо вставал на мою сторону? Наверняка кто-то из этих троих! Так я выучился и читать, и писать, и лишь позже говорить. Я не помню своих первых слов, но были они наверняка несуразными, оттого упоминания не требуют… Умение писать во многом определило мою и так предопределённую судьбу. Я – Херувим, что когда-то заведовал архивом, в котором хранятся часы жизни каждого существа. На самом деле работа моя была довольно скучной, а иногда и надоедливой – пиши да пиши, да так, что перо натирало пальцы, но сейчас я был бы счастлив вернуться за свой стол и писать сутки напролёт. О людях, о животных, об ангелах и серафимах, и даже о себе. Впрочем, я этим сейчас и занимаюсь. Несмотря на скуку, порой накрывающую с головой, жизнь моя была по-настоящему райской. Мне никогда не приходилось вступать в схватку с демоном, в отличие от Неила – как же мы за него переживали, клянусь, Эльвирион был близок к тому, чтобы заплакать, да и я тоже, – и ни меня, ни кого-либо из этих троих ни разу не тянуло на грехи. Я знал о существовании Ада, знал о сущностях, населяющих его, знал каждый завет Божий, но все опасности, которыми грозила тёмная сторона, казалась мне всего лишь страшилкой. Чем-то далёким, чем-то, что никогда не коснётся моей жизни, моей прекрасной сказки. Как жаль, что каждой сказке когда-то приходит конец. К моему ничего не подводило, он случился резко и внезапно, прозвучал подобно грому среди ясного неба. Однажды в ночи граница была прорвана демонами. Это ужасные сущности, и до сих пор при виде каждого из них меня сковывает страх, а тело рефлекторно начинает дрожать от боли. Та ночь стала роковой. Неил тут же бросился на защиту в самое сердце битвы, едва нацепив на себя доспехи, а Берлиоз и Эльвирион отважно обороняли середину города. Берлиоз… как он любил Эдем, кажется, этот сад был его страстью, придающей сил на жизнь, но в ту ночь ни тени сомнения не было на его лице – ни в битве, ни после, хотя Эдем пылал адским пламенем. Я не видел лично последствий, не успел, но уверен, что от шикарных кустарников не осталось ни следа – по периметру наверняка было лишь выжженное пепелище. Моей задачей была защита архива. У Дьявола нет права заведовать душой и временем живых существ, если только те добровольно не принесли свои души ему, а таких в разы, в разы меньше. Завоевание Архива могло бы стать оглушающей победой для Ада и сокрушительным поражением для Рая, и я просто не мог этого допустить. Я помню свой ужас, помню, как отчаянно пытался сражаться – и у меня даже получалось! – но делал я это вовсе не так отважно, как мои товарищи. Стыдно признаваться даже себе, однако в тот момент я едва сдерживал накрывающий меня ужас, и пару раз был близок к собственной смерти, но каждый из них мне удавалось спастись в последний момент. Архив не пострадал, основная часть войска, не погибшая на нашей территории, ушла. Тишина той ночью была оглушающей. Весь мир, весь Рай будто замер, и я один продолжал существовать. Только Дьявол отступил, как я ринулся к центру, туда, где молился увидеть Берлиоза и Эльвириона, и Неила с ними, и молитвы мои были услышаны. Раненные, подавленные, но живые эти трое предстали предо мной. Объятия, произошедшие в следующие секунды встречи, были самыми тёплыми за всю мою жизнь. Воспоминания о них до сих пор согревает моё сердце. Казалось, будто всё кончилось. В каждой сказке нужен трагичный момент, и свой мы пережили той ночью, казалось нам, но судьба слишком, слишком жестока. Счастье воссоединения быстро разбилось на десятки, сотни осколков, как разбивается лёд, упавший с вышины. Стоило чужим рукам отпустить меня, как спину пронзила жгучая, отвратительная боль, заставившая тут же упасть на колени и кричать, кричать, пока не охрипну. Демоны… ужасные, бесчестные существа, пускающие в ход все доступные им средства, существа, плюющие на честность и мораль. Два раза я был близок к гибели, и казалось, будто оба из них я вышел сухим из воды, но решил я так лишь по собственной глупости и неопытности. Демону достаточно задеть лишь край крыла, чтобы поставить метку, оскверняющую саму плоть и кровь. Мои крылья выгорали, по-настоящему выгорали, словно солнечные лучи сжигали их. Я видел, как каждое пёрышко на них становилось чёрным настолько, что в сравнении с ними даже беззвёздная ночь показалась бы светлой. Осознание собственного падения маячило где-то в самом уголке разума, основное его пространство заполняла не прекращающаяся боль. Она начала утихать, когда почва перестала чувствоваться под ногами. Сначала я подумал, будто теряю сознание, но действительность дала пощёчину: земля действительно уходила из-под ног, она разверзлась, и вот-вот я должен был пасть в чертоги Ада, туда, где Падшим самое место. Помню, как поднял взгляд. Неил как и всегда закрывал нас… нет, их от угрозы, но в этот раз я был по другую сторону крыльев. Угрозой был я. Осквернённый, падший херувим. Я видел, как Эльвирион, отвернувшись, крепко обнимал своего Старшего, видел, как Берлиоз пытается оттолкнуть его – зачем? – и зачем-то тянет ко мне руку. Но я не злился. Я видел кое-что ещё: слёзы, катящиеся по щекам Неила. Это был первый и последний раз, когда я видел, как он плачет. Следующий миг – пустота. Свист ветра в ушах, падение в Ад, что ждёт меня с распростёртыми объятиями. Я даже хотел закрыть глаза, и непременно закрыл бы, не заметь в последний момент устремляющуюся ко мне фигуру Берлиоза. Он всё же вырвался из хватки Неила и так наивно, так по-свойски попытался поймать меня. О чём он думал и думал ли вообще о чём-нибудь? Я не знаю. Его руки крепко охватили меня, прижав к тёплой груди, а крылья, белоснежные, красивые крылья, расправились. Берри даже попытался взмахнуть ими, но не смог. Он падал. Падал со мной, держа меня так, будто ни за что не отпустит, и я знал, что это правда. Как мне хотелось бы также обнять его, прижаться, как когда-то я прижимался в детстве к нему во время грозы… но я не мог. Не мог позволить себе утащить Берлиоза, милого Берри, за собой в Ад. Я посмотрел на него. Берлиоз был по-особенному прекрасен в этот момент: солнце находилось прямо за его головой, служа самым сияющим нимбом из всех ангельских. Оно немного засвечивало лицо Берри, но я всё равно знал, что в выражении его видна самая глубокая печаль, такая, от одного вида которой хочется взвыть волком и тут же выискать утешения. Он сожалел. Не о своём решении, нет, он сожалел о моей участи, не думая о себе ни секунды. Вместо этого о нём думал я. Нашёл в себе силы улыбнуться – как мне хотелось, чтобы Берри запомнил меня именно таким, улыбающимся ему, будто мы находимся в беседке в саду, а не падаем в бездну, – и, до того как он успел всё понять, что было мочи отпихнул его от себя. Руками, ногами, даже крыльями, на коих не было метки. Поток воздуха тут же поймал его, и даже постарайся Берлиоз вновь подхватить меня, он бы не смог. Ад уже забрал меня, он же должен жить. И он, и Неил, и Эльвирион… я ни о чём не жалею, ни о чём, ни о чём… … Перо… валится из рук. Пальцы немеют, дышать становится всё тяжелее, но я держусь. Вроде держусь. Я игнорирую наступающую боль… вернее, я игнорировал её, но не уверен более, что чувствую. Попробовал пошевелить крылом. Вернее, остатком крыла. Не получилось. Не чувствую крыла, не чувствую спины, не чувствую боли. Кажется, тело постепенно немеет, того гляди и окочевать заживо начнёт… не страшно. Все силы трачу на письмо, но место кончается… …Арфа. Я узнаю эти звуки. Арфа. Всё ближе и ближе. Берлиоз, неужели ты решил сыграть для меня в последний раз? Я всегда знал, мой милый друг… мой милый, я всегда знал, что ты будешь со мной в последние минуты. Какая прекрасная иг…