От венчания до тризны.

Тяжесть этого груза, этого молчания с каждой минутой становилась все невыносимее. Она уже не столько боялась его реакции на новость, сколько реакции на то, что так долго скрывала эту же новость. Ее разрывали противоречия до такой степени, что хотелось плакать. Все-таки приняв окончательное решение, Алла почувствовала, что ей как будто не хватает сил - да, именно моральных, и она словно выпрашивала у Всевышнего пинка, триггера, который заставил бы сразу признаться. И в то же время страх застилал рассудок - страх неизвестности. Это все равно, что запустить руку в покрытый черной тряпкой террариум и гадать, укусит тебя живность, в нем обитающая или же просто проползет по коже, не тронув. Какое будущее ее ждало рядом с Филиппом? Парадокс заключался в том, что с одной стороны она знала, что он поддержит, поможет. Вдвоем переживать всякие события действительно легче. Но в то же время словно боялась привязаться к нему настолько, что бы он, как и она для него, буквально стал всем. Любовь - светлое чувство, дающее силы жить не должно было обернуться зависимостью, которая эти силы отнимала. Итак тяжело переживая его отъезды, гастроли, поездки, Алла делала все, чтобы не переступить эту тонкую грань, а когда поняла, что это становится слишком тяжело, решила радикально решить вопрос, просто отрезав его от себя. Но не свою любовь к нему... Ребенок, столь желанный, зачатый в искренней любви, был тем, о чем она мечтала с самого начала совместной с ним жизни, выступая словно гарантом их счастья, союза. Алла только недавно поняла, что их семейное благополучие зависело от них самих, ребенок, так или иначе связывающий родителей, не мог выступать в роли Купидона. Это отдельная, совершенно иная история, хотя и объединяющая в себе частицы двух любящих людей. Нельзя было расставаться или сходиться из-за ребенка, он не должен был быть помехой или причиной. И, когда Алла осознала эту простую, но одновременно сложную истину, буквально накануне Филиного дня рождения, почти сразу получила то, что желала больше всего последние лет десять, и о чем действительно пора было сообщить Филиппу. Дотянувшись рукой до тумбочки, Алла взяла телефон и набрала номер Дородновой. Люся не сразу взяла трубку - утро только-только наступило, и женщина еще спала. - Люсенька, прости, что я так рано! - начала прима, заранее извиняясь, - Мне помощь твоя нужна! - Алла? - зевнула Людмила, - Ты на часы смотрела? Время пятый час утра! Что случилось? - забеспокоилась она. - Ты сможешь ко мне приехать сегодня? - Надо - приеду. А случилось-то что? - Пожалуйста, обязательно привези мне то, что лежит в пакете в гостевом туалете. Ты меня поняла? - Не очень... - Заново: в гостевом туалете в бочке унитаза спрятан пакет. Привези мне его сегодня, желательно утром. Я тебя прошу, не спрашивай меня ни о чем, все равно не смогу объяснить по телефону. - Ну... Ладно... Странно, конечно, но, ладно, привезу. Скинув звонок, Пугачева посмотрела на бывшего мужа - он спал, как прежде, даже не шелохнувшись. Легла поудобнее рядом и, повернувшись на бок, почти с головой закуталась в одеяло. Снам Алла придавала особое значение, и надо было срочно решить этот вопрос, пока мысли о нем не стали навязчивыми и мучительными. Люся, конечно, хотела поспать подольше, но любопытство пересилило. Выйдя из своей комнаты, она направилась в гостевой санузел и, достав то, что просила Алла, буквально обалдела, застыв на месте, как вкопанная: - Япона мать... - произнесла шокированная Люся, все шире расплываясь в радостной улыбке, - ну ты, блин, конспираторша...