Я молился всем богам, чтобы ты вернулся

Скрипит металлическая дверь подвала. Вова входит в полутемное помещение качалки, бросает на пол спортивную сумку и проходит в комнату. На диване лежит Кащей, развалившись как мёртвый. «Спит что ли?», — подумал Вова, подходя ближе. Неосторожно спотыкаясь о ножку стола, Вова сдавленно выругивается, отчего Кащей подскакивает, как ошпаренный. — Адидас, сука, так же можно и не дожить до тридцати! — шипит Кащей, потирая сонные глаза. — Да ты итак не доживёшь, столько водки жрать… — мрачно говорит Адидас — Простите, матушка, я больше так буду! — паясничает Никита, театрально складыая руки на груди. — Да пошёл ты, клоун хренов! — Вова садится рядом, достаёт пачку сигарет и прикуривает от спички. Кащей залипает на слаженные движения длинных пальцев, думая о том, как эти пальцы смотрелись на прикладе автомата… «Чо за хуйня в бошку лезет? Ебааать, наверное правда надо завязывать с водкой», — одернул себя Кащей. Вова тем временем глубоко затянулся и выпустил струйку дыма, задрав голову вверх, обнажая изящную обнажённую шею и острый кадык. Никита шумно сглотнул, чем привлёк внимание Вовы. — Чо, глотку сушит, алкаш? — хохотнул он. — Сейчас допиздишься, я тебя высушу, Вовчик, и у входа брошу, ноги вытирать с улицы. — Силëнок не хватит, — парировал Адидас. — А вот это мы сейчас и выясним на ринге, морда автоматная, это тебе не по окопам с Ак-47 обниматься! — Много ты знаешь, с кем я там обнимался по окопам… — Адидас резко умолк, поняв, как недвусмысленно это прозвучало, и увидев уже расползавшуюсю улыбку Кащея, стал ожидать неизбежной подъëбки, почему-то заливаясь румянцем… — Вот это поворот, Вовка! Уходил пацаном ровным, а вернулся, стало быть… — Заткнись, я тебе сейчас въебу, клянусь!, — проорал Вова, напрягаясь всем телом. — Всё, хорош, да хорош ты, чо ты, я ж шучу!, — Кащей примирительно поднял ладони. Вова вспылил очень неестественно, раньше подобные шутки были нормальными, ржали все, и без обид. Но это было раньше, до того дня… Дня в Афганистане, когда Вова проснулся с таким стояком, что им можно было колоть врага вместо штык-ножа. И когда он осознал, какой именно сон стал его причиной, захотелось застрелиться в ту же секунду. Ему приснился Никита, обычный такой, привычный. Вот только сидел слишком близко, касаясь бедром Вовиного бедра, и почему-то говорил о том, что Вова красивый, что у него невероятные глаза, цвета крепкого чая, что пахнет от Вовы морем и свежей травой, а потом внезапно наклонился к нему близко-близко, и прошептал почти в самые губы: «А вкус, интересно, у тебя такой же приятный?». Вова резко открыл глаза, дыша загнанно, лоб был мокрый, руки тряслись, а одеяло топорщилось очень недвусмысленно… Весь тот день он проходил сам не свой, зависал, не слышал, как к нему обращаются, огрёб от командира роты, попал на «губу». Вова внезапно осознал, как сильно он скучает по Кащею, как ему не хватает его голоса, рук, шумных разговоров, бесконечной Кащеевской суеты, его… Запаха?! Бляяяя, приплыли. А поздним вечером боялся закрыть глаза, боялся снова увидеть во сне эту рожу, услышать что-то, почувствовать. И сон этот как на зло, отпечатался в сознании как фрагмент фильма: чётко и навсегда, а стояк стал вечным спонсором воспоминаний о Никите на целые два года. И давно он на него запал? И вот сейчас он едва себя не выдал, когда внезапно вспомнил эти картинки, а близость Никиты никак не помогала. Из тяготных размышлений его вырвал Кащей, громко сказав, чтобы тот переодевался и шёл разминаться. Время идёт, а они ещё не занялись тем, ради чего собрались. Вова ушёл, и через 5 минут вернулся, одетый в свободные спортивки и майку. Поднявшись на ринг начал разминаться и делать растяжку. Вскоре к нему запрыгнул Кащей. — Ну что, готов огрести по автоматной морде, а? — заржал Кащей. — Посмотрим, чья морда сегодня будет краше светить, — беззлобно отозвался Вова. Они начали спаринг. Бились не в полную силу, конечно, уделяя особое внимание тактическим ходам, защите, наступлению. Оба уже были порядком измотаны, но сдаваться никто не хотел. Только Вове было особенно сложно собраться: эти бесконечные касания, ладони Кащея, хватающие за торс, за оголённые плечи. Особенно трудно было пережить захваты шеи, когда Кащей притягивал его к себе, пытаясь повалить, напирал горячим телом, дышал шумно, горячо, близко… Вова тысячу раз пожалел о своём решении тренироваться с Никитой. Он наивно полагал, что всё забыто, просто дурацкий сон, просто сам себе придумал, что… Стоп, он нормальный пацан, найдёт себе девку, трахнет её, наконец, и всё пройдёт. Но не прошло. Пиздец. Самое страшное, что член тоже не дремал, и по наводке больного мозга не уступал в своей реакции на происходящее. Пока Вова плавал в своих размазанных тягучих мыслях, предсказуемо проебал, когда Кащей сделал особо хитрую подсечку. Вова стремительно потерял равновесие, и повалился на Никиту, заваливая и его на ринг своей тушей. Кащей рухнул на задницу, широко расставив ноги, а Вова упал сверху, прямо на одну из вытянутых ног Кащея. Осознание того, что его стояк упёрся в бедро Никиты, едва не лишило Вову сознания. Он замер, перестав дышать, и мысленно попрощался с жизнью, приготовившись принять кару Кащеевскую, которая точно последует незамедлительно. Только бы он не ржал, убил бы просто, сразу, не комментируя, без слов. Вова зажмурился, попытался сползти с друга, но внезапно осознал, что Кащей не только не отталкивает его брезгливо, но почему-то крепче сжимает ладонями его предплечья и… стонет? Что?! Вова решился открыть глаза. Картина, которая открылась взору, была настолько фантастическая, что он почти поверил, что лежит сейчас на шконке в Афгане, и всё это ему просто снится. Никита был пунцовый, дышал сорванно, и как-то странно смотрел на Вову, не так, как смотрит боевой товарищ, или старый друг, а с каким-то одержимым обожанием, облизывая внезапно пересохшие губы. Никита схватил Вовину руку, и резко прижал её к своей промежности, давая понять, что не один Вова Адидас заслуживает быть обосанным всеми пацанами Казани. Вова ошарашенно посмотрел Кащею в лицо, залившись таким румянцем, что на его щеках можно было плавить многолетние льды Антарктиды. Никита переводил ошалелый взгляд с глаз Вовы на его губы и обратно, обдумывая что-то, решая, сомневаясь… Вова не выдержал, схватил руками лицо Никиты и прижался губами к губам друга. — Мгхм!.. Целовал влажно, остервенело, с такой страстью, будто через минуту он должен умереть, и надо успеть показать Кащею поцелуем весь спектр своих больных неправильных чувств. И он ответил. Ответил! Обхватил руками Вовину шею, зарываясь кончиками пальцев в кромку волос на затылке, гладил жёстко, с нажимом, вплавляя Суворова в себя, не оставляя шанса отстраниться, уйти, убежать, передумать. В голове взорвались снопы искр, тело прошило электрическим разрядом такой силы, что можно было бы запитать целую подстанцию. Почувствовав это, Никита застонал в поцелуй, прикусывая Вове губу. Наконец, кислород стал заканчиваться не фигурально, и они отстранились друг от друга, оставаясь по-прежнему неприлично близко. — Вооовааа, — прошептал Кащей, — Я так ждал тебя, я так боялся, что ты не вернёшься оттуда живым, что я никогда не смогу уже сказать тебе, то, что я чувствую. Я так страдал, я винил себя в том, что не нашёл смелости открыться, признаться в первую очередь себе, а потом тебе, что я влюбился. Да, Вова, давно и наглухо… Я так боялся, что теперь поздно, что я никогда, черт, никогда больше не увижу твои глаза, не услышу твоего голоса, не смогу дотронуться, хоть бы и прикидываясь твоим другом… Я был готов получить по морде, готов был стать чушпаном, быть обоссаным, потерять тебя навсегда, но знать, что ты будешь жить, что будешь счастлив, хоть и не со мной. Я молился всем богам, только чтобы ты вернулся. Спасибо, что ты здесь… Теперь я по-настоящему счастлив, Вов… Пока Вова слушал этот длинющий монолог, он начал вспоминать. Ту жизнь, до армии. Каким же нужно было быть придурком, чтобы не замечать? А ведь Кащей всегда относился к нему с каким-то особенным трепетом, всегда ставил выше других пацанов, делился ништяками, стремился всячески угодить, поухаживать, дотронуться физически: то невзначай трепал пятерней волосы, то чуть дольше положенного держал в объятиях, то аккуратно трогал разбитые губы или бровь, проверяя, всё ли там на месте, не нужна ли серьезная медицинская помощь. Когда этот пазл сложился в Вовиной голове, он понял, что это было всегда . Никита всегда был с ним Никитой, а со всеми остальными Кащеем. Вова невольно заулыбался, снова прижался губами к чужим губам, давая понять, что услышал каждое слово, что это взаимно, черт побери, всегда было взаимно. Оторвавшись от поцелуя, Вова тихо проговорил: — Я думал о тебе каждый день. Только уехав настолько далеко от тебя, что никак не увидеться, даже мимолётно, даже на один час, я понял, что все мои мысли только о тебе. Я, блин, о семье думал реже, чем о тебе, Никит. Я сам не понял, в какой момент это началось, но есть догадка, что только лишившись твоей постоянной заботы, твоей компании, твоего голоса, я понял, что перестал быть целостным. Вот тогда я осознал, чего, а точнее кого мне не хватает, чтобы снова быть собой, чтобы чувствовать себя по-настоящему счастливым. Это всегла был ты, оказывается… И вот тогда — то я решил выжить во что бы то ни стало, чтобы ещё хоть раз ощутить, как ты касаешься меня, хоть и как друг, хоть как враг. — Не говори ерунду, врагом ты мне не стал бы, даже если бы отшил меня, или убил к хуям, узнав мой секрет, — нежно проговорил Кащей. — Никогда, слышишь, никогда не говори так, мне физически больно становится при одной только мысли, что ты снова исчезнешь из моей жизни. Ещё одной разлуки я не вынесу, нет… Я… Люблю… Тебя… — Вова, Вовочка, родной, — Кащей стал осыпать поцелуями лицо Суворова, оглаживая руки, спину, шею, — Я так люблю тебя, хоть ты и морда автоматная! Постепенно, после эмоционального отката, нежные ласки стали снова набирать градус страсти. Поцелуи становились влажнее, глубже, касания рук рваными, грубыми, переходя от невинных к весьма однозначным. Вова снова ощутил, как член наливается тяжестью, низ живота скручивает приятной истомой, кончики пальцев начинают подрагивать, а дыхание срывается на стоны и всхлипы. Никита оторвался от Вовы, схватил его за руку и потащил с ринга к дивану. Член ныл от неистового желания, в голове звенело. Спотыкаясь, путаясь в ногах они добрались до цели. Кащей рухнул на сидение, потянул Вову к себе, широко расставив ноги. Обхватив руками крепкие ягодицы, Никита огладил их ладонями, сжал, вырвав из Вовы потрясающий стон-всхлип. Резким движением стянул его штаны до колен, вместе с бельём. Крепко стоящий член влажно ударился о живот, оставляя прозрачный след от сочащейся смазки. Никита как завороженный смотрел на член, шумно сглатывая, затем осторожно дотронулся кончиками пальцев до головки, ощущая под пальцами жар и влагу смазки. Вова дёрнулся, едва не потеряв равновесие, настолько сильными были ощущения, не шли в сравнение ни с одной из его афганских фантазий. — Какой ты красивый, Вова… Сними с себя всё, прошу тебя… Вова послушно стянул с себя майку, и, переступив ногами, выпростался из штанин, смотря горящими глазами на Кащея, такого возбуждённого, сильного, требовательного, настоящего авторитета. Что-то в нём было звериное, эти раскосые глаза, цвета свежей травы, мягкие локоны, хищная полуулыбка. Вова поплыл окончательно. — Иди ко мне, — прошептал Кащей. Вова сел рядом с Никитой, тот повернулся к нему корпусом, свободной рукой стянул свои штаны, а Вова помог избавиться от футболки. Не удержавшись, Вова прильнул губами к голой груди Кащея, широко и влажно прошёлся языком по груди, отчего соски Никиты мгновенно напряглись, а кожа покрылась мурашками. — С-с-сума меня сводишь, — сорвано прошептал Кащей, — прошу, не останавливайся… Вова, преободренный такой реакцией, уложил никиту рядом с собой на узкий диван. Места было настолько мало, что их стоящие члены, горячие, пульсирующие, соприкоснулись, вызвав у обоих срыв последнего предохранителя… Никита сгреб сразу оба члена в свою ладонь и начал нежно, но уверенно дрочить, параллельно находя губами губы Суворова. Вова мгновенно ответил, теряясь в ощущениях. Казалось, Никита был везде: на губах, на члене, в голове, в сердце, под кожей. Так много, так сладко, так правильно, так необходимо… Никита начал ускорять темп, целуя Вову в сгиб шеи, ключицу, грудь, стонал, как школьник, впервые познав, для чего ему нужен член. Вова не уступал, скулил, извивался, просил больше, сильнее. Напряжение нарастало, дошло до своего апогея… — Воваааа, я… я… сейчас, я не могу больше… — Никииитааа!!! — прохрипел Вова, кончая одновременно со своим возлюбленным. Разрядка была такой мощной, что лишила обоих последних связных мыслей. В тишине качалки слышалось только загнанное рваное дыхание двоих мужчин, которое никак не хотело восстанавливаться. — Вова… — А? — Так с кем ты там по окопам обнимался? — С кастетом. — Чо за погоняло такое? Воровское какое-то, фу — С твоим кастетом, дебил, который ты мне подогнал, когда я пришился… — То есть ты взял с собой кастет, вместо чего-то действительно важного? — Ну тебя же я не мог взять с собой — Какой же ты, оказывается, романтик и слюнтяй, Адидас! — Тогда какого хрена на тебе болтается этот кулон? А, Никит? Кащей машинально коснулся рукой груди, нащупав шнурок, на котором болтался потемневший от времени деревянный крестик, подаренный много лет назад юным Вовкой на его день рождения. Вова не знал тогда, как принято у пацанов с этим, поэтому стушевавшись, сунул шнурок Кащею в ладонь и пробубнил: «С днём рождения».