Ночная борьба

      Кровать Вивьен была подобна острову. Порой, сквозь пьяный туман, девушка плыла по квартире, хваталась за края матраса, и едва тело падало на берег простыни — засыпала. Но чаще она не добиралась до суши, и тонула во снах, мыслях и эмоциях, зарывшись в ковёр песочного цвета. Сны выветривались, если вовсе приходили к ней. Она знала лишь работу и прохладу надгробного камня над телом её мужа.       В один из дней Вивьен решила, что ей невыносим алкоголь, и решила лечь спать так, как ложилась в той, иной жизни, когда кровать была островом не пустынным и покинутым, а жарким, окутанным волнами движений и разговоров, проще говоря — обитаемым. Девушка лежала на спине, прикрывала ребра руками, и вспоминались ей слова незнакомого мужчины из позапрошлой жизни. До смерти мужа, до знакомства с мужем. Тогда, когда пустота кровати-острова не выжимала из неё слёзы.       — Однажды ты познаешь ночную борьбу. И вот тогда тебе будет не до смеха, — пробормотал тот мужчина, уставший и пьяный.       Семнадцатилетняя Вивьен тогда сидела в клубе и слушала каждое его слово. Не помнит ни внешности, ни имени мужчины, ни как дошло до разговора, но помнит слова. Она подумала что-то вульгарное и спешила переубедить «взрослого и мудрого». Но тот добавил:       — Мелкие твари… Ты ещё не встречалась с ними, по глазам вижу. Я такие вещи хорошо вижу. Тебе ещё многое предстоит.       Вивьен наверняка расспрашивала его, что за мелкие твари, но тот или не ответил, или его ответ оказался слишком скучным для незаурядной девушки, и запомнить вышло лишь саму интригу.       «Может, вот она — ночная борьба?» — Думала нынешняя Вивьен, подёргивая напряженными ногами. «Мысли об одиночестве — мелкие твари. Точнее и не скажешь. Он был прав».       Засыпание в тот день — первый день её борьбы, ощущалось, словно накрывшая тело волна. Перекрыло дыхание, покрыло дрожью тело. А мысли падали, падали… Пахло ночью.       Вивьен очнулась во сне. И тот едва ли отличался от были: тот же квадрат фиолетовых обоев, тот же стол с конгломератом мусора, те же стекающие по линолеуму шторы. Вивьен смотрела на часы, и стрелки на тех двигались неравномерно: могли за секунду сделать оборот, могли замереть на минуты. Так и дыхание её: то билось в грудь и из груди, то слабо, насильно всасывалось в лёгкие. Вивьен встала, покачиваясь, подошла раскрыть шторы. Увиденное за окном затмило воспоминание об удивительных часах.       В стекло бились насекомые. Раскидались по всей поверхности окна — и били лапами, царапали, извергали свет. Штора выпала из обессилевшей руки Вивьен. Это были не насекомые. Это были люди. Миниатюрные, со стрекозиными крыльями за спинами, руки и ноги были настолько малы, что невозможно разобрать пальцы. Она не была уверена, какого они пола — был ли пол у них вовсе. Их руки загорались, между ними возрастали капли света, вились и оттачивались, чтоб пробиться сквозь преграду. Местами у них получалось: по стеклу уже пошли трещины.       Вивьен, глядя в их неразборчивые лица, ощущала общую эмоцию роя: ненависть, желание овладеть. Она выбежала из комнаты, забилась в угол в коридоре и кричала себе: проснись, проснись, но голос её не пробивался наружу, оставался на уровне дрожащей груди.       Очнулась Вивьен бешеной, сухой и больше всего желающей пустить по горлу воду. Она шла по тёмному, тихому коридору на ощупь, вслушиваясь: не скребутся ли в её окна, не нужно ли ей снова себя будить?       На следующую ночь она уснула, закинув под подушку лак для волос — вдруг существа проберутся, может, лак их парализует? Несмотря на страх перед неясными, грубыми существами, она не желала брать в сны нож. Забавлялась и такой своей трусости, да недолго. Вновь перед сном вспоминала мужа: протянутая ложка с сиропом к её обветренным губам, дрожащие от волнения руки, подхватывающие её во время танца, шероховатые листы стихов — стихов, не единожды пропущенных через его чувственный рот. Порой и под гитару, струны едва не рвались, так он переживал. «Хватит, хватит!» говорила Вивьен, ощущая нелепость того, как ощущения мужчины перетекали в творческую, относительную форму.       «Продолжай» — говорила она теперь, и силилась вспомнить, как там рифмовалось. Но растворилось, растаяло, ушло. Стихи лежали в его онемевшей ладони под землёй. Она потянулась к ней, свесив руку с кровати. Чёрные цветы возрастали перед глазами. Вновь погружение во сны.       Вновь её же комната. Первое, что увидела Вивьен: дыру в стекле, напоминающую смеющийся, клыкастый рот. Она осмотрелась — ни света рук, ни хрусталя крыльев. Наклонилась, чтоб подобрать осколки. Подумала: будто кланяюсь перед тем местом, где видела тех… мелких тварей. Поспешила закончить с уборкой, начала приподниматься — и ощутила, как спину обдало жаром. Запахло кровью. Она выронила стекла и потянулась к лопаткам. Безумными рывками скинула со спины «насекомых» — крылья их ощущались, словно хлопья. Убежала в ванную. Сделала едва заметную щель в двери, всмотрелась: они здесь. Занимали все виды пространства. Лежали, сидели, парили, стояли, и все — она не видела, но остро ощущала — смотрят в её сторону.       Закрыла двери на защёлку, боялась взглянуть под душевую, в корзину, в стиральную машину — лучше уж не знать, что они здесь. Макнула пальцы в лужи крови на спине, села на ковёр и прижала к себе колени. Проснуться бы — но чем там лучше? Здесь всё буквально. Здесь ей больно, и это видно по стремительно краснеющему ковру. Здесь ей страшно — и она больше всего жалеет, что забыла про лак для волос. Здесь ей опасно — и мириады стуков в дверь это отражают. В реальной жизни она ощущает те же чувства, но ничего страшнее, больнее и опаснее походов на работу у неё не случается.       И вот, Вивьен убедилась — она не одна в ванной. На неё с края раковины уставилась фея в зелёных одеяниях. Окутанная тенью. Нависала над ней, вздрагивала одним крылом. Другое было опущено, втекало в каплю воды на поверхности.       «Хочешь — забирай! Руби, режь, делай, что тебе угодно!» думала она, и хотела это выкричать, но голос её будто сокращался, тонул в организме, терялся под ногами. Фея села на колени и протянула к ней свою руку, тонкую, как игла, короткую, как мгновение. Но Вивьен лишь придвинулась ближе к корзине, вжалась в ту изрезанной спиной. «Что ты задумала?!» она схватила воздух в легкие, подскочила и со всей силы ударила по краю раковины. Под её ладонью оказалась лишь прилипшая капля воды.        Утром рука болела. Работа ощущалась, как блуждание через однообразную, ночную чащу леса — ни выхода, ни света, ни интересного чего-то для заскучавшего взгляда. Вивьен думала: «пойду в армию», «отдам себя на опыты», «пожертвую органы». Всё, лишь бы не убивать себя бесцельно — она боялась проиграть мелким тварям. Она должна была сделать что-то наяву, что-то благородное, правильное, что-то, что не предполагало дальнейшую жизнь. После работы — кафе с подругами, где обсуждалось что угодно, кроме смерти, потому Вивьен быстро стало скучно. Она сказала, что пойдёт в уборную, но через минуту перебирала каблуками по промёрзшей улице.       Фотографии мужа. Усадила их перед собой в ванной на полу, налила вина в чайные кружки себе и каждому снимку. Спросила: «что делать мне? Никогда не хотела быть с тобой так сильно, как когда это стало невозможным. Следующую зарплату отдам в тренажёрный зал. Решила остановиться на армии. Это не так резко и окончательно, как остальное. Буду бегать перед работой, всё равно просыпаюсь очень рано. Меня пугают мои сны…». В ту ночь она собиралась так и заснуть, в ванной, предварительно закрыв дверь на засов. Расстелила себе полотенца под душевой, вместо подушки захватила грязные футболки.        Во сне фотографии и чашки с вином лежали в раковине, под бьющей струёй воды. Вивьен закрыла кран, развесила на прищепки намокшие снимки.       «Сегодня я убью эту фею. А когда стану сильной, пойду в солдаты и всё хорошо продумаю — тогда уж раскрою двери, расстреляю остальных. Хоть во сне я должна отдыхать, не бояться, хоть во сне я дышать должна!» и на эмоциях осмотрела каждый угол, засунула палец в каждую щель. «Выходи, малышка. Выбирайся. Буду тебя бить». Фея в зелёном оказалась на полу. Разлеглась на кафеле, словно раздавленная мошка. «Добить и всё тут» — Вивьен подняла босую ногу, но стопа опустилась чуть левее. Во второй раз — правее. «Почему я боюсь тебя?» думала Вивьен. «Такая жалкая» — она не знала, думает про себя или про фею. В конце концов, решила схватить её рукой. Но не давила — поднесла к сонному лицу, задержала дыхание. Филигранная красота. Лицо человеческое, но непонятное, слепленное из крошечных черт. Одежда обтекала тонкое тело. Короткие чёрные волосы на ощупь казались ватой. Крылья — перламутровые узоры на замёрзшем стекле. Угол правого крыла согнут вниз, на сколе розовый отблеск. «Не могу же я с тобой, раненой, драться». Подумав об этом, Вивьен вдруг засмеялась. «Почему я вообще собиралась с тобой драться? Такая безобидная… Отдельная от роя… Может, ты и не собиралась меня обижать?»       Стуки — скорее, щелчки в дверь разносились громче. Пахло тлеющим деревом. Вивьен прикрыла фею второй ладонью и заскочила в душевую кабину. Закрыла за собой двери. «И сюда доберутся, но хоть так». В приглушенном холодном свете душевой она осматривала поломанное крыло феи, прикоснулась к нему пальцами — и попыталась отогнуть верхнюю часть. Фея сжалась в комок, став ещё меньше.       «Интересно, слышишь ли ты мои мысли? Я отчего-то не могу говорить. Во снах нельзя разговаривать вслух? Никогда о том не задумывалась. Что же, если вдруг слышишь, давай поговорим?», но она не слышала ответа. В странной надежде картинками воспроизводила в голове свои воспоминания: домики для фей из картона и трав, которые она делала в детстве и оставляла на комоде, крылья из тюли и лески, которые надевала на прогулки, то, как муж носил её на руках и говорил: «лёгкая, как фея». Всё, что могло показаться собеседнице интересным, всплывало у неё в голове. Учитывая, насколько во сне всё хрупко и не точно, Вивьен не просто думала: она вновь лепила домики и крылья, вновь жалась в объятьях мужа, а там и парила над городом, и сама жила в миниатюрных домиках, и все вихрем сменяло одно другое. Фея в её руке разжалась, села, вдумчиво, неотрывно смотрела на Вивьен.       Отныне Вивьен всегда ложилась спать в ванной — здесь она не просто была, а и жила. Пробуждалась во сне в душевой, отыскивала свою подругу среди тюбиков шампуней, и продолжала рассказывать ей мысленно о своей жизни. Рассказала и о муже, покалеченном и убитом природой. «Он воспевал её в стихах, она его и убила» — рыдала Вивьен — хоть плакать во сне получалось. «Воспевал и меня, да, боюсь, я тоже убивала его — своим характером, вредностью. Просила замолчать. Теперь же кричу: «ПОГОВОРИ СО МНОЙ! ПРОЧИТАЙ СВОИ СТИХИ МНЕ!»       Вивьен на мгновение показалось, что мысли её прорвались сквозь горло. Она услышала свой голос и на мгновение увидела тёмный полоток наружной, реальной душевой. «Похоже, пора прощаться. Мы встретимся с тобою вновь, я живу лишь ради снов, где ты, моя немая, внимательная, дорогая подруга».       Когда воспоминания и рефлексии иссякли, пережили сами себя внутри изорванного сознания, раны стали затягиваться. А фея стала вести себя куда менее спокойно. Зеленая мушка оказывалась на маленьком засове и призывно размахивала крохотными руками. Стрекота крыльев за дверью больше не было. «Можно выходить? Рана на спине зарубцевалась. Может быть, контакт налажен? Удалось подружиться с этой феей, значит не тронут другие?» Один и тот же ностальгический сон в душевой утомил и начинал раздражать.       Вивьен решилась и раскрыла дверь. Мерцающий вихрь ворвался внутрь, обжигая, царапая, буквально разбирая её на молекулярном уровне. Несколько долгих, почти вечных минут агонии, огненной темноты перед выжженными глазами, мук и криков сознания, шелеста и зудящего звона маленьких крыльев. Это было настолько впечатляюще и реально, что ужас и боль буквально разрывали сердце. Она не думала, что ещё когда-нибудь сможет открыть глаза. Она и не смогла. Её нашли спустя пару дней подруги-сотрудницы, пришедшие к двери вместе с полицией, потому что Вивьен резко прекратила отвечать на звонки и сообщения.       Она не заметила, раскрыла ли глаза или просто в один момент обрела зрение и полётную лёгкость самоощущения в тяжёлом окружающем воздушном пространстве. Какое-то время её внутреннее путешествовало по миру, вглядывалось в чужие окна и души, на мгновения отражалось в разбитых зеркалах. Приют её внутреннее нашло в душе родной квартиры, отчего-то с раскрытыми дверями, пусть и высохшими — много дней здесь никто не купался. Вивьен блуждала среди цветных тюбиков шампуней с белыми разводами давно высохшей пены.       Она нашла свою старую подругу-фею у слива, сидящую перед тем, словно путешественник перед костром. Подходила к той неловко, не справляясь с ослабевшим, странным телом. С каждым шагом всё ближе подходила к правде. Подруга повернулась. Её (его?) лицо отныне было настолько велико и близко, что различались не только черты, но и поры кожи. Не только черты, но и каждая пора кожи была Вивьен знакома, как воздух. Она столько раз воображала себе эту встречу, но теперь… Вместо изумлённой радости невыразимый ужас, граничащий с непониманием и обидой. Как мог он, воспевающий стихами все ценности жизни, и дарящий их ей, как он мог отдать её на растерзание?       — С какого стиха начнём? — Улыбчиво спросил её муж. — Я написал ещё несколько, пока ждал тебя здесь.