Happy End

      Раз. Два. Три.       Шаг подушечек пальцев по косточкам позвонков.       Мурашки по коже.       Расходятся дугами, полукольцами. Бегут по лопаткам, забираются под кружево белья. Обветренные губы — вслед за ними. Не поцелуй — касание. Щекотно-шершавое, горячее от сбившегося дыхания.       Простыня под её щекой пахнет «морозной свежестью» и деревенским домом — сосновым брусом и полынью, разложенной по углам.       Хлопок постельного белья касается лица. Ключиц. Груди. Живота.       Ладони и губы касаются её ягодиц, бёдер, спины, шеи.       Щелчок застёжки бюстгальтера. Выдох над ухом, волоски дыбом.       Тая приподнимается на локтях, ведет лопатками. Бретельки скользят по плечам. Сильные пальцы аккуратно-нежно-настойчиво-опьяняюще стаскивают с нее бикини. Тонкие верёвочки спускаются по ногам, задевая колени.       — Эй! — она вздрагивает и смеётся, когда зубы смыкаются на правой ягодице. Ласково, но сильно. Импульс идёт по всему телу, резонирует в пальцах рук и ног.       — Не удержался, прости. — Голос тихий, хриплый, ниже обычного.       — Не сдерживайся.       Щекам жарко, волосы падают на лицо, прячут ее улыбку.       — Я тогда тоже не буду. — Второй голос прямо над ухом. Глубже и мягче первого, а интонация такая, что можно сойти с ума. Губы прижимаются к косточке за ушной раковиной, язык касается её неспешной горячей волной.       Тая вздрагивает вновь.       Она вся — мурашки, жар, пульс, перехваченное дыхание.       Хочется видеть.       Она переворачивается на спину, чуть приподнимаясь на подушке. Бюстгальтер спадает окончательно, соскальзывает вбок по животу. За полупрозрачным тюлем на окне — далёкий зимний рассвет.       Холодный насыщенный свет.       Есть только мгновение, чтобы запомнить.       Черный ёжик волос, изгиб брови и ухмылка на резко-очерченном лице. Светло-серый взгляд в глаза, блекло-лимонный ореол света вокруг. Белые мускулистые плечи, длинные пальцы. Костя подтягивает ее к себе, ныряет под полусогнутые колени, оказываясь между ними.       Невесомость.       Деревянный потолок сменяется лицом Сашки. Его вьющаяся светлая прядь падает Тае на нос, ярко-карий взгляд обжигает. От него физически горячо.       Она чувствует, как Костя касается языком. Пробное ленивое движение снизу вверх. Бедра непроизвольно вздрагивают, кожа по всему телу становится чувствительной, слишком тонкой.       Тая прикусывает язык, Саша смотрит ей в глаза. До ямочек на его щеках хочется дотронуться губами. Его взгляд блестит — интерес, ожидание, затаённая радость глубоко внутри непроглядной тьмы зрачков.       Тая выгибается в пояснице, когда язык Кости выбирает верный темп. Опускает ладонь, зарываясь пальцами в его волосы. Второй скользит по торсу Саши вниз. Он выдыхает и хмурится, опускается губами ей на грудь.       Звонит будильник.       Сердце стучит как после марафона. Тая бегала марафон дважды.       Потолок над постелью не деревянный. Побелка в предутреннем мраке кажется серо-голубой.       Она, не глядя, проводит рукой по постели рядом с собой. Пусто. С другой стороны тоже.       На мгновение — бесконечное, едкое, злое — кажется, что всё — сон. Не было ничего.       Или было не всё.       Только зимние каникулы в деревне Костиного деда. И ничего после. И она все еще живёт в общаге на восьмом этаже.       Дрёма тяжестью лежит на груди, давит, путает мысли и воспоминания.       Тая сдаётся. Закрывает глаза. Проваливается сквозь матрас, пол, пролеты и перекрытия, густую чёрную землю.       Яркая вспышка.       Острые края битой пивной бутылки вспарывают её верхнюю губу. Оранжевый свет слепит глаза.       — Получай, шалава! Нравится? Нравится, а?       Кровь заливается в рот, горячим солёным потоком бежит по подбородку.       — Отцепись, мразь! — Её крик похож на рёв животного. В нем столько ненависти, что дерет горло, закладывает уши.       Её держат сзади, её бьют спереди. Где-то на фоне — Костя и Саша. Она не видит их. Только слышит ругань, грохот, крики.       Не нужно было идти в этот подземный переход. Держаться за руки всем втроём. Хохотать во весь голос, кружиться и танцевать.       А что ещё не нужно было?       Она не испытывала такой злости никогда прежде. Зато, не раз — после. Никакого «после» ещё нет.       — Завали, тварь, отсосешь нам всем, тогда отпустим. Или ты только с опущенными привыкла? Ничего, нормальные парни тебе по…       Она вырывается. Цепкие костлявые руки держат ее поперек груди, над плечом сипение, запах табака и перегара. Изворачивается, со всей дури бьёт ногой назад, попадает по колену.       Вой. Руки на ее груди разжимаются, инерция бросает вперёд на мокрый асфальт, и кто-то тут же бьёт её тяжёлым ботинком под ребра. Только один удар.       Боль течет по кафельным стенам, гнездится в грязных лужах, живёт в раскатах мужских голосов, в запахе ее собственной крови. Боль везде. Всё — боль.       В мерцающем сознании звучат голоса       Много.       Разные.       Все об одном.       Мать кричит, дребезжит щербатый фарфор: «Не думала, что такую потаскуху вырастила».       Вадька, пристающий с первого курса шипит на ухо, перегнувшись с ряда выше: «Если у вас открытые отношения, может и для меня приоткроешь? Какая тебе разница двое или трое?»       «А ты этим педикам зачем? Ты у них оператор для домашнего порно, что ли?» — бывшая школьная подруга отпивает энергетик из жестяной банки, брезгливо кривит ярко-алые губы.       Сознание плывет, лампа над головой плывет, стены движутся, соприкасаясь углами.       Тая видит, как Саша с силой отшвыривает от себя смутный силуэт того, кто только что ударил ее ногой. Чья-то кожаная куртка звенит цепями.       — Ты, блядь, сейчас умрёшь.       Откуда-то вылетает Костя. Вместо пирсинга в брови — рваная рана, темно-бордовое блестящее гладкое заливает глаз.       Щелчок. В чьем-то кулаке из рукояти ножа вылетает лезвие, отраженный металлом свет бьёт Таю по глазам.       Грохот шагов, смех, тишина.       — Саня, ты? Э, ребят, какого хера-то?!       Топот бега множества ног.       Она узнает голос капитана Сашкиной футбольной команды. Значит, спасены. И сознание гаснет.       Чтобы вспыхнуть вновь серым мартовским днём перед огромным панорамным окном.       Аэропорт гудит.       — Американо не было, держите лате. — Костя почти жонглирует бумажными стаканчиками, они с Сашкой одновременно выхватывают свои. Вылет переносят уже третий раз. Хочется спать, есть и просто уже перелистнуть эту главу. Тая бездумно хмурится, даже не замечая, что пялится на какую-то женщину, пытающуюся дремать на неудобном металлическом стуле.       — Эй, да вылетим мы. — Саша пихает её тяжёлым плечом. — Бухарест дождется.       — И неотреставрированные замки старушки Европы. — Костя подмигивает, отпивает из стаканчика.       Тая натянуто улыбается:       — Ага. Но я себя чувствую преступницей. Знаете, когда герой боевика сбегает от преследователей, но вместо вертолета на крыше высотки его ждёт аэроэкспресс во Внуково.       — Нас никто не преследует, — Сашиным голосом звучит само спокойствие, безмятежность, уверенность в себе и в завтра. Его тембр всегда действует гипнотически. В любой ситуации.       — Да. — Тая тоже пробует кофе. Отвратительный. — Но пока не верю, что всё получится.       И Костя вздыхает, выдерживает паузу, давит усталость и лёгкое раздражение и вновь перечисляет: они профи, их ждут, для них есть столько работы, что…       За окном взлетает самолёт. Они в нём. Дребезжат шасси, гудит всё, что должно гудеть. Глава заканчивается. Глава начинается.       Глаза слепит яркий солнечный луч.       С кухни раздаются шорохи, приглушённые звуки возни.       Тая потягивается, выгибаясь так, что хрустят косточки, садится на постели. Сон не помнит. Ощущает лёгкое беспокойство. Чуть хмурится, но тут же перестаёт. Сквозь полупрозрачную голубую органзу на окне — бушующая Адриатика, серые камни, белые точки чаек.       Улыбается. Шрам натягивается на верхней губе, она трогает его языком. Что-то мелькает смутным воспоминанием. Дежавю.       Белые барашки набегают на берег.       Она отворачивается от окна, шлёпает босыми ногами мимо зеркала, коротко отразившего всклокоченный бардак на голове, силуэт в коротких пижамных шортах и тонкой майке.       — Проснулась? — белозубый загорелый Сашка с пучком на затылке, из которого во все стороны торчат мелкие кудряшки, колдует над плитой. — Садись, сейчас завтрак будет.       Костя салютует ей крохотной чашкой эспрессо:       — Выспалась? Ни на что не намекаю… — Картинный кивок на настенные часы, изгиб черной брови, переломанный белой молнией шрама.       — У меня отпуск!       — Но ты забыла выключить будильник.       — И это мне не помешало.       Она плюхается на деревянный табурет, пятерней зачесывает назад своё изрядно отросшее каре, пытаясь сдержать зевоту.       От засушенного букетика лаванды на столе идёт горьковатый запах, смутной ассоциацией напоминающий полынь. Так пахло в доме Костиного деда — он пучками этой травы отпугивал мышей.       Тая щурится на свет, в груди тепло — вспомнила.       — Мне вы снились. И каникулы после зимней сессии.       Костя фыркает. Сашка разворачивается к ним лицом, одновременно переливая кофе из турки в высокую стеклянную кружку:       — И как? Так же сногсшибательно, как это было на самом деле?       — Нет, конечно. Так же сногсшибательно может быть только в реальности.       — Намекаешь? — Костин взгляд отражает свет, радужка кажется кусочком льда.       Лёд медленно тает на дне высокого бокала, пока она рассматривает парня, которого затащила в бар.       Это на разок, наверное.       Он похож на греческого бога. Надо будет поскетчить потом, так, глядишь, и на зачёт по «Рисунку» количество работ наскребет.       И Косте заодно покажет — он оценит. И обзавидуется. Главное — их не знакомить.