Ночь

-- Я ненавижу тебя… -- Нет… -- Всем сердцем… -- Нет! -- Ненавижу. -- Лжешь! Лжешь, лжешь, лжешь, лгунья, лгунья! Не лги, говори правду! Правду!.. – ко лбу прикасаются холодные руки, по щекам легкие шлепки. Глаза медленно, неохотно распахиваются, рот кривится, а мозг плавится. Холодные ручищи дородной медсестры едва ли помогают, никак не остужая кожу. Вижу противную рожу, которая выражает смесь отвращения и жалости. Толстую, в дурацкой синей шапке, ухоженными ногтями и старческим запахом. За жирной рожей маячит еще более противная, чем медсестра, двухметровая докторша. -- Бинты опять растрепал, -- трескучим голосом бухает толстуха. Закрываю глаза. -- Оставь, утром поправим, -- пищит дылда. Для такой каланчи она говорит необычайно высоко. Ей бы в пение, а не в медицину. -- Человек все-таки. Не по-христиански как-то, Марь Степанна. -- Оставьте, тет Люд. Не думаю, что к нему стоит относится по-христиански. Пойдемте. Провожу взглядом парочку. Цокот и писк докторши вместе с басом и шорканьем медсестры медленно растворяются во тьме прекрасной прохладной ночи. Где-то вдали раздается приглушенный звук телевизора. Ящик не кричит, едва тихо, неслышно разговаривает во тьме ночи. Я будто не слышу сам звук, скорее знаю, что он есть. Постоянно пикает какой-то прибор, подобные часто показывают в фильмах, когда персонаж находится в коме или тяжелом состоянии. Он постоянно моргает ужасным искусственным светом, разрывая паутину царства тьмы, которую старательно плетет Царица Ночь. Никаких других шумов не раздается, молчит проклятое здание, не насмехаясь напрямую, но постоянно давя и давя на сознание. Хочется повернуться набок, но мешает капельница и прочая медицинская ерунда. Одну руку уродует катетер. Открываю глаза и смотрю на него. В голову резко приходит идея, разливается по ней мечтательной густой субстанцией, тягучей сладостью заполняет каждую клеточку, каждый нейрон. Идея требует дернуться, оторваться от проводов, сорвать маску, вырвать все, что дети Сатаны в белых халатах натянули на меня. Вырваться отсюда туда, к ней, туда, где будут лишь двое, я и она! Горячей рукой пытаюсь оторвать катетер, но сил слишком мало. Игла никак не хочет выскакивать из вены, но, спустя десятков попыток, поддалась. Из раны течет кровь, к руке в этом месте приходит ледяная прохлада. С капельницей покончено. Медленно приподнимаюсь на локтях и срываю маску с лица. Зависаю на пару секунд, готовясь к маневру. Начинаю немножко раскачиваться на кровати и резко даю влево, отрываясь от пут врачей, падая вниз на пол, между кроватей. Тело тут же реагирует на то, что произошло. Холодный пол приносит облегчение, горячая кожа с облегчением соприкасается с камнем, а Царица Ночь захватывает в свои сети, даря забытье. Последнее, что слышат отключающиеся, ненужные мне уши, это длительный писк осточертевшего аппарата. Я иду по берегу моря. Песок рассыпается под ногами, далекое Солнце мягко светит, даря тепло и уют, а маленький ветерок напевает песенки прямо под ухом, не давая Солнцу жарить. Вода разбивается волнами о бережок, стаскивая песок за собой, пенится, шумит, веселится, а песчинки, подхватываемые ею, лишь стремятся подальше в морские просторы, путешествовать. Я вижу ее, там, вдали, на пляже и широкими шагами бегу за ней, а она лишь стоит, будто ожидая меня. Я подбегаю, касаясь ее, пытаясь схватить, но касаюсь пустоты, внезапно оказываясь на цветущем лугу. Дивные полевые цветочки, представшие в самом расцвете, стрекот кузнечиков, ветерок, приносящий приятную прохладу и синее-синее безоблачное небо, в котором можно утонуть. Но ни прекрасно пахнущие цветы, ни высокие, золотистые колосья неизвестных растений не могут затмить ее великолепия в отдалении, в другой стороне. Она полусидит на кривом одиноком дереве, которое удобно подходит изгибам ее тела. Листва частично скрывает ее, но ничто не может подавить красоту, что пришла из других миров. Я вновь бегу к ней, хватая ртом воздух, ибо у меня сперло дыхание. Но когда я настигаю ее, она снова исчезает, а от уродливого дерева начинают отрастать другие деревья, вставая надо мной жутким лесом, который шумит кронами, шепчет и ропчет на меня. Небо полностью исчезает за мрачными гигантами, выросшими из ниоткуда. Луг подо мной меняется на лесную подстилку, которая в полутьме угрюмо смотрит снизу. Я вновь вижу ее, но в этот раз она невдалеке. Она рядом. Привязанная к столбу, сверкает ангельской красотой и чистотой белой рубашки. Я, как зачарованный, бреду к ней, крепко сжимая что-то в руках. Я не могу посмотреть, не могу оторвать от нее взгляд. Она молчит, мигает мокрыми глазами, и не говорит ничего. Я медленно подхожу, касаюсь ее. Она лишь дергается. Но не пропадает. Я хватаю ее, пачкая белоснежную длинную рубашку почему-то грязными руками. Прижимаю к себе и шепчу: -- Я люблю тебя, всей душой, всем сердцем… Я сделаю рай, для нас, для нас двоих, мы оба будем в раю, я и ты, ты и я, лишь мы двое… Я люблю тебя, люблю, -- но она лишь молчит. Торопливо отстраняюсь, перехватываю неизвестно откуда взявшуюся канистру и делаю то, что, казалось бы, делал уже не раз. Пахнет бензином. В быстро потемневшем лесу ярко сверкает вспышка и в лесной тьме тут же разгорается костер. Она лишь молчит, лишь перебирает ногами, которые облизывают языками пламени. Я вижу райские поля и сады, в которые уходит она, когда огонь разгорается с большей силой. Вижу лица ангелов, смотрящих на нее и на меня, зовущие к себе, вижу ее лицо, не сравнимое ни с одним ангелом. Веселое, прекрасное, то, ради которого я и начал все. Но я до сих пор не там! Взвод затвора и черное дуло возле виска. Нажать на спусковой крючок и все, я там, с ней. Но самоубийцы не попадают в рай. Вижу полицейских. Что они делают тут? Плевать, мой шанс! Открываю стрельбу, слышу выстрел и падаю. Закрываю глаза и, сквозь темную густую дымку, слышу крики кого-то. Напряженную речь, знакомый голос. Не похожий на ее голос. Я не вижу рая. Не слышу пение ангелов и ветерка, подхватывающего их слова, журчания ручек и ручейков, разносящих добрые вести по округе, шепота деревьев и баса океана, бьющегося волнами о райские берега. Вместо всего меня накрывает волна ужаса и дьявольского смеха, хохочущего в голосах врачей и писка их приборов. Сатана пляшет безумный танец, плетет сети и запутывает меня ими, заставляя забыть мечты о рае. Ниспровергая меня в худший из адов – саму Жизнь. -- Откачали, господи, -- трещит медсестра и растворяется во тьме. Обеспокоенные лица врачей за доли секунды опутываются ей в паутину Ночи, вечно плетущей свою сеть…