Моя весна

Они впервые встречаются на собрании Архонтов. Редкое явление. Неприятное. Но каэнрийцы гордые, красивые, умные, богатые. Они торгуют везде и со всеми, строят, исследуют, обмениваются студентами со всеми институтами всех стран. И их каэнрийская зараза — их гордое безбожие — ползёт по Тейтвату, захватывая умы людей. Всё реже они посещают статуи Архонтов, всё реже возносят к ним мольбы и всё чаще размышляют о преимуществах людских властителей. Архонты слабеют от оттока верующих. А те, кто остаётся им верен, видят их слабость и уходят следом, на поиски силы. Зимы в Снежной становятся теплее. Снега делается меньше, трескучие морозы более не такие крепкие, рисуют узоры на окнах уныло и тоскливо. Мора чеканится дольше, в меньших количествах, забирая больше сил. Леса Сумеру вянут, а чудовища в них крепчают. Вулканы Натлана буянят, воды Фонтейна выходят из берегов всё чаще. Грозы и штормы в Инадзуме всё сильнее и яростнее, более не сдерживаемые ослабшей Баал. Царица смотрит на них — двух совершенно одинаковых — и хмурится. Удивительное дело. И на первое такое собрание приходит Барбатос в совершенно смешной и странной одежде. Ждёт терпеливо когда все усядутся, когда объявят начало собрания и первым берёт слово. На повестке дня у них: сдерживание каэнрийского безбожия и упрочение их собственных позиций. Барбатос говорит что-то о свободе, о власти людей над их судьбами, о праве выбирать. О том, что люди - будто дети и однажды Архонтам нужно отступить, позволить людям шагать самим. Говорит красиво, проникновенно. И нежно, будто утешая безнадёжно больного Моракс задумчиво кивает. Руккхадевата хмурится, раздумывая. Но Баал — та, которая недовольная, — говорит, что тогда они умрут. Крепче сжимает ладонь сестры, машинально тянется к мечу. А Барбатос улыбается. Мягко и ласково, но глаза у него — сталь. Разводит руки и легко, тепло отвечает: — За свободу кто-то должен умереть. И Царица на мгновение верит, что он и правда был когда-то могуч. А потом отворачивается. Она — Царица. Она не дракон, что бережёт свой народ. Она не исследует вместе с людьми, не защищает их как справедливый правитель и не ведёт в бой, как бравый воин. Она правит. Она жестка и мягка там где надо и тогда, когда надо. Она и воин, и вождь, и мать своему народу. Она ласкает и наказывает, казнит за нарушение законов и награждает за соблюдение. Потому её не интересует их свобода и прочие людские глупости. Она знает, что лучше для её земли и тех, кто на ней живёт. Барбатос уходит и больше не появляется. А они обсуждают. Собираются раз за разом, продумывают стратегии и законы, но терпят поражение за поражением. Собрания становятся регулярными. Сами собой перетекают в пустые, околдружеские встречи, чтобы посетовать и побеседовать. И Царица сама не замечает, когда начинает засматриваться и заслушиваться. Слова просто вдруг начинают пролетать мимо ушей, мозг не улавливает смысла и не придумывает ответы. Она просто слушает и смотрит. Ловит каждый взгляд и движение. Даже улыбается в ответ, сама себе поражаясь. Руккхадевата — полная противоположность. Она — буйство жизни и красок, бесконечное терпение и мягкое понимание. Она улыбается по-доброму, смотрит внимательно, говорит медленно, взвешивая слова. Царица — бескомпромиссная, решительная, жёсткая, привыкшая держать всю власть в своих руках. Она чуть склоняется, вслушивается в мягкие слова, пытаясь, всё-таки уловить смысл. Руккхадевата ниже почти на голову и смешно босоногая. Она носит лёгкие, летучие и красивые платья, волосы чарующими волнами укрывают спину. И шагает она мягко, легко. Царица ходит в кафтане, застёгнутом на все пуговицы, расшитом драгоценными камнями и золотыми нитями. Кокошник тоже усыпан драгоценностями, что переливаются на свету. Волосы собраны в строгий пучок, лицо обрамляют нити жемчуга, а белоснежные сафьяновые сапоги стучат по земле каблуками. Она ходит заложив руки за спину, шагая широко и твёрдо, гордо подняв голову. Руккхадевата размышляет. Говорит, что Барбатос прав. Что однажды они должны будут отступить в тень, отказаться от власти и позволить людям самим выбирать свои пути и правителей. Царица отмахивается. Говорит «При всём уважении» и пытается убедить в том, что люди без богов — как безногий без костылей. Что люди сами таковы по натуре — жаждут свободы, но нуждаются в строгом надзирателе, который направит их силы в нужное русло. И она уверена — правитель этот должен быть абсолютным. Должен быть богом, ведь сами по себе люди алчны, и любой правитель, — неважно избранный народом или получивший власть по наследству, — будет жаден до денег и власти, со временем станет упускать из виду то, что важно. Она настаивает на том, что любая политическая система, построенная на взаимодействии чиновников-людей и подчинённая такому же человеку, будет коррумпирована, а в силу этого — недостаточно справедлива и эффективна. Руккхадевата хмурится. Убеждает, что не все люди так плохи, как она считает. Приводит примеры. Но невозможно мусолить одну и ту же тему вечно. Со временем они начинают обсуждать другие вещи. Они гуляют рука об руку всё чаще, беседуя ни о чём. Руккхадевата показывает ей Академию — своё нежно любимое детище — и сама гостит в Заполярном дворце, восхищаясь лепниной, куполами и архитектурой. Ей нравится бегать босыми ногами по снегу, забавляясь его хрустом. Лепить фигуры и дворцы. Руккхадевата вырезает узоры на сосульках, примеряет кафтаны, сапоги и кокошники, вертясь перед зеркалами, улыбаясь широко и солнечно. Руккхадевата тащит её под руку ночью, вытаскивая на улицу, сажая в голый снег, и рассказывает о звёздах. Об их названиях, о легендах, которые рассказывают люди. И слушать это интересно. Царица заслушивается, заворожённо глядя в небо, которое, оказывается, красивое-красивое. Руккхадевата берёт её под руку, укладывает голову на плечо и продолжает говорить. И она знает так много, что делается немного страшно, но страх этот мешается с восхищением. И время течёт как-то иначе. Слишком быстро, когда она рядом. И вёсны в Снежной становятся теплее и мягче. И солнце, кажется, светит ярче. А зимние метели и вьюги напевают песни о тёплом и мягком, вторя настроению прекрасной богини. Руккхадевата гостит всё чаще. Задерживается всё дольше. Приходит в покои Царицы, для бесед. — Ты — моя весна, — однажды, улыбаясь, тихо признаётся Царица. И Руккхадевата на это мягко и тепло улыбается, довольно и нежно сверкает глазами, и берёт за руку, переплетая пальцы. — Красиво. А потом она вдруг срывается домой, в Сумеру. Обещает вернуться, обещает сюрприз и целует в уголок губ на прощание. Царица верит. Провожает до границ своего царства, а потом долго стоит и смотрит вслед. А после случается катастрофа. После ей приходит приказ. И приходится надевать броню, крепче сжимать в руке копьё и колдовать, подготавливая на всякий случай себе замену. И уже там — на поле боя — она видит ад. Высокие и красивые дворцы рушатся, осыпаются вниз простыми камнями, в лепёшки давя кричащих и бегущих. Люди маленькие. Цепляются друг за друга, хватают на руки детей, тащат под руки стариков. А вокруг — пламя. Она видит ужас и слёзы в глаза Барбатоса, пока он натягивает тетиву. Она видит глухое и горькое сочувствие на обычно бесстрастном лице Моракса. Она слышит всхлипы Баал. Даже Мурата горько поджимает губы. И воины, закованные в броню, поднимают выше копья, готовясь дать им отпор. Их глаза сверкают сталью и головы гордо подняты, а пламя бликует и переливается, отражаясь на Чёрных Солнцах, украшающих их нагрудники. И стяги горят, люди горят, дома горят, но они стоят, они атакуют, они защищают тех, кто бежит. И они ложатся на землю, истекая красной-красной кровью, становясь лишь пищей для огня. Оно умирает. Гордое королевство стонет и плачет, осыпаясь костями и кровавыми ошмётками. Отполированное до блеска Чёрное Солнце — безразличный символ — отражает бегущих, умирающих людей и ревущее, жадное пламя, пока шпиль, который оно венчало, падает. А потом становится тихо. Ужасно тихо. И они понимают — можно уходить. Они оставляют позади себя мёртвую землю, на которой было пролито столько крови, что она уже не может впитаться. И пламя догорает. Во дворце она садится на трон, небрежно снимая доспех, позволяя ему просто со звоном упасть на мраморный пол. Сжимает подлокотники крепко-крепко. До боли в руках. А потом вдруг замирает, вскинув голову. И руки расслабляются. Внутри делается пусто. Потому что она ясно чувствует это: Руккхадеваты больше нет. Она сидит. И Заполярный дворец медленно сковывает толстым слоем льда. Больше не будет весны. Больше нет её. И она встаёт и уходит, в чём была. Ходит по своим землям, глядит на людей через окна изб. Наблюдает за зверями и птицами. За севом и жатвой. Кажется, ищет что-то. Но дни сменяются незаметно, сливаются в один большой и длинный, а она всё ходит, заложив руки за спину. И тогда, бесцельно бродя по своим бесконечным снежным просторам, она встречает каэнрийца. Седой, уставший, с темными кругами под глазами и впавшими щеками, он смотрит на неё колючими ледяными глазами цвета ясного, высокого и прекрасного зимнего неба. Он узнаёт. И он глядит в упор, готовый вцепиться ей в глотку самими зубами и сжимать их до тех пор пока она не издохнет, истекая божественной кровью, или не оторвет ему голову. Он смотрит. И она смотрит в ответ. Безразличная, молчаливая, ледяная. И кровь бежит из его распоротой глотки, заливает грудь, капает на белый скрипучий снег, рисуя одной судьбе известные узоры. Она проходит мимо него, пусто глядя перед собой, не замечая морозной красоты мира, величественной и тихой. Слышит хрип и как плоть пронзает кинжал. Как хрустят ребра и он сдавленно плачет, рвано всхлипывая, проворачивая кинжал в сердце. В сердце, которое ещё бьется. Несмотря ни на что. Она не размышляет. Она лишь раз за разом прокручивает воспоминания в своей голове. А воспоминания дробятся, рассыпаются на осколки цветного стекла и собираются обратно неверными витражами. Если собираются. Она знает, как погибла прекрасная Руккхадевата. Она знает об Алом Короле, что пытался спасти свою любимую, решив пойти против небесного порядка. Знает о боге, что сошёл с ума от тоски по несбыточному и по свершившемуся, но ушедшему навеки, оставшись лишь яркой, но блекнущей с каждым годом всё больше картинкой. И тот каэнриец знает. Все они — все, кто выжил, — знают. Она видела как воин, который вёл против них войска, переворачивал голыми руками камни, разбирал руины, заливаясь горькими от отчаяния слезами, бесконечно повторяя одно имя. Она шагает по руинам — обломанным и искореженным костям великого королевства — и не чувствует себя победительницей. А тот каэнриец всё ещё там. Прошёл уже год. А он всё ещё там. Всё ещё ворочает камни, задыхаясь в пыли и вони разложения. Всё ещё зовёт своего Хальфдана. Но уже не плачет. Уже в нём слёз не осталось. — Разве стоила того ваша свобода? — тихо спрашивает она сама себя. Но он слышит. Встаёт на ноги, пошатываясь. Сжимает упрямо свой сумрачный меч, зачесывает назад теперь чёрные, от осевшей на них грязи, волосы. Смотрит, сверкая глазами. Хрипит сорвано: — Стоила того ваша власть? Гордая кровь. Ей безразлично. Ей не важен ответ. Ему не важна она. Она видит его сердце. Видит, кого он ищет. Она, все же, богиня любви. Всё ещё. Почему-то. — Его здесь нет. И ей не важно, что он будет делать дальше. — Откуда ты знаешь? — хрипит он, падая, будто ему отрубили ноги. — Он должен быть здесь. Я найду. — Его здесь нет. Пусть болит внутри не только у неё. Она уходит. А потом она вздрагивает. Каэнриец кричит так страшно, что внутри неё разверзается что-то глубокое и ужасное. — Нет, — шепчет он и шепчет это «Нет» бесконечно. — Они же убивают их. Убивают. Что если его уже убили… И ему снова есть, чем плакать. А она понимает, что никогда таких криков не слышала. От этого крика и правда страшно, потому что по спине вниз бежит холодок и становится так ужасающе ясно: он потерял нечто, что было важнее всего на свете. Что было больше, чем он сам, важнее, чем гордость и народ. Она уходит, оставляя его там. А он кричит. А потом крик прерывается. Меч влажно вонзается в плоть, чавкает кровью, прогрызаясь глубже. И он кричит вновь. Потому что ему не умереть. Потому что он проклят жить долго и жалко, мгновение за мгновением забывая счастливые и дорогие минуты жизни и любимые всем существом черты. «Верните мне его» — доносит отчаянную и горькую мольбу бессердечное эхо. «Верните меня ему». Небесный порядок отдал приказ. Они — Селестия — решили, что каэнрийцев и их царство надо уничтожить, и Архонтам пришлось подчиниться. Небесный порядок не дал Алому Королю вернуть любимую. И скверна сгубила Руккхадевату. Если бы не они — она смотрит в ясное и красивое, высокое и безразличное голубое небо — мир бы не стал так пуст и тих. Не бродили бы по свету выжившие, жаждущие смерти. Не был бы воздух пропитан их скорбью и болью. И не было бы дыры и пустоты в её сердце. Небесный порядок жесток. Без меры. Без смысла. Без сути. И она вновь натыкается на него. Колючие небесные глаза смотрят уже не зло и отчаянно. В них не остаётся даже усталости. Они пусты. Щеки впавшие, глаза ввалившиеся, седые волосы спутаны. Они будут страдать так же, как и она. Так же, как Алый Король. Так же, как каэнрийцы. Она защитит от них свой народ. Она смотрит. И он не отводит взгляда. А потом она обхватывает его подбородок своими ледяными, цепкими и сильными пальцами. — Ты подходишь, — ровно и холодно говорит она. Ледяные пустоши подхватывают её слова и несут эхом. Каэнриец скалится. Сжимает её запястье, пытаясь убрать руку прочь. — Для чего же я подхожу? Ярость. Чистая, рожденная отчаянием, разбитым сердцем, проклятой жизнью и ужасными смертями. — Свергнуть Небесный порядок. И он молчит. Долго. А потом встаёт. — Подхожу. И эта ярость живет на дне его глаз, придает смысл существованию, даёт надежду отомстить за всех, кого он потерял, но не смог похоронить. Больше он не перережет себе горло. По крайней мере пока не падут те, кто обрёк его народ. — Пьеро. — говорит она и разворачивается, шагая прочь, ко дворцу. Два кольца на цепочке прожигают кожу под простой рубахой. Она роняет будто бы между делом, пока голова работает, обдумывая и строя планы: — Ты будешь первым.