О Гаятри, спасение ты мое иль проклятье?

Авантюрин стоял на краю бескрайней пропасти — дальше Небытие, что загораживало собой весь горизонт, в котором не было ни выхода, ни входа. В нем не было ничего, и, возможно, Авантюрина тоже не было? Не было будущего и прошлого, настоящего. Но вот он здесь, сминающий в кармане предписание врача. Он был? Был, но тот, кто так считал, сейчас был слишком далеко. Все мысли исчезли, как и сам он. Люди тонули в Небытие, пока Авантюрин утопал сам в себе. Стремившийся к смерти и стоящий на ее пороге, Авантюрин внезапно оказался так далеко от нее. Папа, мама и старшая сестра еще не ждут его дома, еще не время, и он это знает. Виновата ли в этом удача или то, что в Грезе нельзя умереть — лишь замолчать, Авантюрин не знал ответ, он не знал слишком многого и никогда не мог быть уверен. О Авантюрин, ты ведь так стремишься к смерти, так отчего же ты нервно перебираешь фишки под столом? Какая жалость, как и сам он — жалкий. Тот, кто стремится к смерти, тот, кто говорит о предательствах, тот, кто готов принять любой нож в спину, ведь это часть успешной сделки, тот, кто ходит по лезвию ножа и ступает одной ногой в пропасть, тот кто потерял абсолютно все и самого себя, тот, кто хочет убить себя — до смешного боится смерти. Избранный ребенок, рожденный в дождь, но страдающий от засухи. Единственное, что было его, что правда было ему дорого, никогда не принадлежало ему по праву: потрепанная, испачканная кровью отцовская рубашка, в которой Какавачи притворился трупом, молился Гаятре, лишь бы его не заметили, мамино ожерелье, ради которого он сутки бродил по пустыне, прикладывал ладонь к самому себе и читал молитву, золотой медальон, что, казалось, был билетом в лучшую жизнь, стоило его лишь один раз продать, дорогой изысканный костюм, роскошь, и бесполезные драгоценности в перемешку с фианитами, позаимствованные у КММ — ничего и никогда не принадлежало ему. Он сам себе никогда не принадлежал. Какавачи — ребенок, благословленный богиней Гаятри, избранное дитя и спасение, которое никогда не настанет, ведь спасся только он один. Дитя, что потеряло абсолютно все, но продолжало биться в закрытой клетке, выпрашивать жалкие шестьдесят медняков или хотя бы тридцать — половину его рыночной стоимости. Дитя, которое никогда в своей жизни не видело ласки, а лишь свой долг. И Авантюрин — удачливый вшивый сукин сын, с надменной улыбкой, высоко задранным носом, уверенный в себе и своих планах, гений и манипулятор, перебирающий фишки в руках, купающийся в роскоши КММ и приумножающий ее в сотню раз, лучшая ставка Алмаза. Один из них исчез, другого никогда вовсе и не существовало. О Гаятри, благословила ли ты это дитя иль прокляла? Сделал ты достаточно? Ты прошел сквозь боль и слезы, шагал по головам других людей, из тридцати четырех рабов выжил тридцать пятый, из раба и господина — выжил раб. Какавачи был яркой сверкающей надеждой. Авантюрин стал жалкой тенью. Дитя, мечтающее получить признание, получил в напарники скупого на слова. «Пусть Богиня Гаятри трижды закроет глаза. Пусть она поможет сердцу твоему вечно биться. Пусть твой путь всегда будет мирным и спокойным. А планы твои — вечной тайной» — эта мольба навсегда была вырезана на его душе, и навсегда останется его глубокой раной. О Гаятри, мое сердце вечно бьется, мои планы — вечная тайна, так отчего же моя жизнь так беспокойна? Но ответа не последовало. Ему больше ничего не оставалось, кроме как выстроить перед собой фасад из каменных стен, менять маску одну за другой, забить свое собственное «я» в такой угол, из которого в жизни не найдется выхода, и окончательно забыть о его существовании. Поддаться минутному порыву и прыгнуть прямо в бездну. Но почему так страшно? Почему его руки так предательски трясутся, а улыбка, не сходящая с его лица растворилась? План был как нельзя прост: сбежать. Не важно каким методом, не важно, что ему придется отдать богатство или свою жизнь, хотелось просто вырваться из этой бесконечной петли и найти свое счастье, свое «я», вернуть его. Сработал ли план? Авантюрин не знал, но блеск его камня погас. Ему оставалось лишь мечтать или надеяться. А мечтал он о многом, когда он был бедняком — это было лишь тридцать монет, когда он стал рабом КММ — вырваться. Ему хотелось глотка свободы, но судьба тянула его за порывом секундного адреналина. Авантюрин не мог существовать без риска, но мог мечтать об этом. Но никогда, даже в самых смелых мыслях, он не мог позволить себе помечтать о друге, или о нечто большем, большем, чем просто друг. Ребенок, никогда не видевший ласки, повзрослел и чувствовал голод, который никто не мог утолить, и который никому нельзя было показать. Предай меня. Предайте меня все. Используйте меня. Вырвите из меня душу. Считайте глупцом, ничтожеством или преступником. Растопчите, если вам так нравится больше. Но знайте, что я справлюсь. О Гаятри, ты правда заставляешь мое сердце биться вечно? Избран я иль наказан? Это было его девизом, внутренней мантрой, но отчего все равно было так больно? Авантюрин знал, что Рацио его предаст, это было частью его «безупречного плана», но почему даже он. Неужели Авантюрин в его глазах ничего не стоил? Неужели, он навсегда был обречен быть вещью? Хотя это было правдой, Авантюрин не стоил даже шестьдесят медняков. Так почему, даже сейчас, стоя на краю бескрайней пропасти, лживо улыбаясь самой смерти и снимая перед ней шляпу, он все еще держал в руках этот жалкий клочок бумаги? Почему он сжимал этот отрывок в руках, а потом тут же выправлял, перечитывал и не мог отпустить. Почему он вообще решил его сохранить? Все просто. Медальон, рубашка отца, ожерелье матери и жалкая записка от Рацио — больше у него ничего не было. Это были не вещи Авантюрина, но почему-то они навсегда останутся с ним. «Оставайтесь в живых. Удачи вам» Так скупо, и так в его стиле. Только вот, Авантюрину было неведомо: что гений Рацио, что мудрец Рацио, великий эрудит Рацио, был таким простаком в словах о чувствах. Что его безумно богатый лексикон, заполненный сарказмами и насмешками, «умными изречениями» и математикой, был таким скупым на слова поддержки. Рацио мог написать миллион слов о том, как ты не прав, и лишь четыре слова проявления заботы. Рацио не надо было знать молитву наизусть, ему не нужно было прикладывать ладонь к Авантюрину и повторять, слово за словом, ему было чуждо все, что касалось пустых молитв. Рацио видел его, как думал, насквозь, подыгрывал ему в глупых играх и уловках. Предавал, если Авантюрину правда было от этого легче. И верил в удачу Авантюрина. Знал, что тот выкарабкается, выживет и выйдет победителем в своей же игре. Но все равно написал это глупое предписание. «Невозможное» в Мире грез — это не смерть, а сон. Невозможное в жизни Рацио, признаться хотя бы самому себе в том, что если он носит каменные маски, это не означало то, что его сердце тоже должно было быть сделано из камня. Они были так глупы и так скупы на слова, не умели выражать своих чувств и даже не знали их, но все равно шли вместе. Рука об руку, каждый со своей мечтой и с дырой, вместо сердца. Ведь им не с кем было поговорить, кроме как друг с другом, как бы не было это мерзко, для самих себя, признавать. Связаны случайностью и скреплены удачей. И Авантюрин развернулся, посмотрел туда, где так же не было никого и ничего, и спросил: — Как думаешь, мы еще встретимся? И Рацио прекрасно знал ответ, даже не слыша вопрос. Конечно.