Дай мне знать

Авантюрин думает. Тщательно переосмысливает случившееся в полной тишине и наедине с самим собой. Одиночество, разумеется, всё ещё удручает, но… эти события сумели навести на определённые мысли. Бежать от самого себя можно сколько вздумается, только это никак не выведет его на узкую кирпичную дорожку к счастливому будущему. Но что вообще значит это субъективное «счастливое»? Ему нужно было время на подумать — таймаут длиной в несколько недель, в течение которых Авантюрин… размышлял. Он не был счастлив в полном одиночестве — досаждали мысли о том, кого и что он оставил. Не был счастлив и когда переваривал встречу со своим… своими… с собой. Не был, в конце концов, рад ночным кошмарам, питающим какие-то особые силы во временной слабости Авантюрина. Обычно его улыбки были способны вызывать магнетический эффект — сейчас от них осталось лишь жалкое поломанное подобие. И вот Авантюрин здесь — сидит в офисе Веритаса Рацио, мирно дожидаясь окончания его очередной лекции, чтобы… поинтересоваться как у него дела; чтобы рассказать всё, что на уме, ведь он точно выслушает. Авантюрин уверен: Рацио всегда слушает, как бы он ни кривился, как бы ни раздражался и ни хохлился, он не может скрыть свой искренний интерес, когда дело доходит до Авантюрина. Мягкая улыбка сама собой касается губ, и Авантюрин чувствует постепенно расцветающее в груди тепло. Вот так просто — от одной мысли. В конечном итоге Веритас правда ему доверился. И это осознание принимается мозгом почти что как пьянящая Услада. Дожидаться его, к слову, долго не пришлось. Рацио пришёл спустя минут тридцать. Весь мокрый и до ужаса недовольный. Он даже не заметил Авантюрина по началу — был занят стряхиванием мутных капель со своих шикарных волос. Это заставило Авантюрина глухо и крайне довольно усмехнуться. На улице идёт дождь, забавно и очень иронично. Требуется несколько секунд, тяжёлый вздох, наполненный отчаянием, и Веритас наконец обращает внимание на сидящего на диванчике Авантюрина. Он осекается и так и продолжает какое-то время стоять на месте с неловко поднятой рукой, не находясь в словах. Его взгляд тяжёлый, а голос звучит удивительно мягко, когда он вдруг спрашивает: — Что вы делаете здесь? — и косится куда-то в сторону двери, задаваясь вопросом, закрыл ли он дверь. — Надо же, это единственное, что тебя волнует? — беззлобно усмехается Авантюрин, с нескрываемым интересом рассматривая вьющиеся от влаги волосы Рацио. — Нет бы сказал что-то вроде «тебя так давно не было, Авантюрин» или «я скучал, Авантюрин, расскажи, как всё прошло». Ты вообще сам где был? — он невнятно указывает на вымокшую одежду Рацио. Само собой, ему было всё равно на такие мелочи. Ведь Веритас раскрывается совсем в другом — с ним надо искать скрытые смыслы, копать глубже, вдумываться и рассчитывать. Он сложный, как и все его мыслительные процессы в голове, которые Авантюрин едва может понять, но ему нравится пытаться. А Рацио нравится рвение и стремление его к знаниям. В этом и заключается их основная точка пересечения, от которой и исходят все отправные. — Вы вернулись, — тихий выдох, сплошь наполненный облегчением, которое нельзя услышать — можно лишь почувствовать. И Авантюрин чувствует. Расплывается в улыбке ещё сильнее и кивает в подтверждение. — Меня отправили в соседний корпус на лекцию. Не хотелось портить гипсовую голову. Смиряясь с присутствием постороннего в своём кабинете, Веритас критически оценивает свой внешний вид и вздыхает ещё тяжелее, если это вообще возможно. Его привычно идеально уложенные синеватые волосы прилипли к вискам и шее, обрамляя забавными завитками, а где-то — наоборот распушились. Он отчаянно пытается придать им человеческий вид, но заканчивает только на закатанных глазах. И Авантюрин следит за каждым его движением пристально, он впитывает и сканирует, надеясь, что образ, представленный перед его взором отпечатается на обратной стороне век. Веритас Рацио сложный, как и все его многочисленные уравнения, но в данный момент он проще детских книжек с картинками. Такое приравнять вполне может и Авантюрин. Он молча подходит к Веритасу со спины и невесомо проходится пальцами — самыми кончиками — по его волосам, передаёт невербально то, что чувствует. И с замиранием сердца ждёт ответной реакции. Его не оттолкнут, не осудят, разве что только фыркнут для вида, не более. Ладонь плавно скользит от макушки вниз, а на лицо лезет глупая улыбка. — Прекрати, — отбрасывает формальности Рацио, разворачиваясь лицом к Авантюрину, и безуспешно пытается избавиться от излишнего тактильного контакта. — Всё прошло по плану, я полагаю? Авантюрин молчит. И молчит долго. А каков вообще был план? Точнее, что подразумевается под положительным исходом? Если он всё ещё ходит по этой земле, можно ли считать план выполненным? О таких мыслях он, конечно, никому не расскажет, но… по прямому взгляду Рацио и так понятно: он тоже чувствует. — Ну, — начинает Авантюрин, — Как минимум, меня тут вообще быть не должно. Так что небольшие корректировки присутствуют. А в ответ — привычное пфыканье и тяжёлый взгляд. Приятно знать, что Веритас нисколько не изменился за прошедшие недели. В общем масштабе это, разумеется, ничтожный промежуток времени, но его точно достаточно, чтобы прийти к определённым умозаключениям и полностью отказаться от былых идеалов и предубеждений. Иными словами, Рацио вполне мог посчитать Авантюрина сумасшедшим и отказаться от дальнейшего сотрудничества. Но он не отказался. Более того — на его лице сейчас красуется что-то отдалённо напоминающее лёгкую полуулыбку. А её, в свою очередь, достаточно, чтобы окончательно растопить сердце Авантюрина, спрятанное под оковами болезненного прошлого. Наперекор всем своим резким словам и характерному поведению, Веритас обладает какой-то магической способностью каждый раз излечивать любые раны Авантюрина. — Это всё равно было слишком рискованно. Тебе следует больше переживать о собственной жизни. «Да куда там мне» — хочется сказать, но вместо этого он доверчиво заверяет: — В следующий раз обязательно, — и одними губами проговаривает нежное «спасибо». Вслух у них не принято благодарить. В ответ Рацио недовольно качает головой, так и говоря: никакого следующего раза. Но вот это точно зависит не от Авантюрина, поэтому он просто в очередной раз усмехается и так же просто склоняет голову, больше ничего не обещая. Его взгляд пестрит невинной хитростью, заменяющей ему этот треклятый блеск. И Авантюрин искренне хочет верить в то, что Веритас будет и дальше следовать за неоновой лукавостью в его коварном прищуре глаз. А он будет. Если надо — научит всему, что знает сам, трепетно передаст все знания. Проследует по его следам тихой тенью, станет тузом в рукаве, договорится с кем угодно. И всегда будет оставаться на его стороне. Но вслух об этом никогда не расскажет. — Знаешь, — говорит Авантюрин медленно, — Я ведь почти поверил тебе тогда, — он тепло улыбается. — Да и вообще, почему я стою здесь? Ты же предал меня, док. Недовольство в глазах Рацио вызывает у Авантюрина какое-то сверхсильное удовлетворение, ведь так он может наглядно видеть, что его действительно ценят. Что о нём переживают. Что он небезразличен. — Очень смешно, — Веритас пытается отстраниться, но его руку бессовестно хватают, переплетая пальцы. Они у Рацио на удивление нежные, как и он сам — само совершенство. Авантюрин, кажется, до сих пор находится в Мире грёз, раз перед глазами всё плывёт и кружится, ослепляя разноцветными пятнами-бликами. — Ты прочитал записку? — прилетает внезапно сухое, но с нотками искреннего интереса. Авантюрин тупит взгляд куда-то в пол. Не признаться же, что он перечитывал её не один десяток раз, словно буквы на этом клочке бумаги могли переместиться, исчезнуть и вовсе превратиться во что-то иное. Три предложения сумели взрастить в нём то, чего не было столько, сколько Авантюрин себя в принципе помнит. Зато появился ответ на вопрос о том, где же его дом. Дом — там, где мама, папа, старшая сестра и… и Веритас Рацио. Вот этот вот порой жлоб, а порой нежный кот. Его личный кошмар и панацея в лице одного человека. Головная боль и жгучее тепло в груди. Авантюрин поражённо выдыхает, изо всех сил сдерживая желание не то обнять крепко-крепко, не то ударить. Невероятный. — Само собой, — он отходит на шаг назад, выпуская чужую руку с досадой во взгляде. — Очень мило с твоей стороны было, — «а ещё… я правда задумался». — Слушай, а не хочешь почаще такие писать? Раздражать своим злобным личиком меньше будешь. Авантюрин смеётся тихо, но искренне. Рацио недовольно сложил руки на груди в защитной реакции и стоит теперь весь такой серьёзный, излучая сплошное осуждение. — Если это позволит тебе не опускать руки, — Авантюрин моментально замолкает. — Я могу. Это было… прямо. И откровенно. Под стать Веритасу. И ведь он в нём нисколько не сомневается. Рацио точно может. Авантюрин думает, что он достиг пика самосознания внутри своей гипсовой головы и теперь ему чужды любые людские эмоции, особенно такие, как стыд, например, или неловкость. В этом плане они разные. Веритас легко может принять себя и всё, что у него на уме — по скромным суждениям и догадкам Авантюрина, конечно. Сам же Авантюрин до последнего будет отшучиваться и переводить темы, ведь говорить о таком… страшно. Да, страшно, а ещё больно. И немного — много — неловко. — Ты… невыносимый. — Спешу напомнить, что ты сам сюда пришёл. — Разве ты против? — Нет, — он отрезает уверенно, снова вызывая в животе Авантюрина буйство жаложуков. И на этот раз Веритас сам подходит ближе. Не прикасается, ничего не говорит. Он просто стоит и разглядывает, впитывает каждую эмоцию на лице Авантюрина, словно ничего интереснее за всю свою жизнь он не видел. Хочется усмехнуться: всё же Рацио учёный, во всём видящий объект для исследования. Но что могло так цепко перенять на себя его внимание? Возможно, едва заметная растерянность, лежащая в уголках губ. — У тебя красивые глаза, — неожиданно говорит Веритас, не отрывая внимательного взгляда. Вот оно что. Глаза. «Нет же» — хочется сказать. Они не стоят ни капли твоего внимания. В них, в самой глубине, заложены бесконечные боль и отчаяние. Этим нельзя восхищаться. Просто невозможно. Но Веритас, опомнившись, добавляет уже более собранно: — Объективно. Уж поверь, что в искусстве я разбираюсь. Авантюрин глупо кивает. Не соглашается, но спорить смысла нет никакого. Всё равно каждый останется при своём мнении. А сердце предательски греется, обмывается редкими, но до чёртиков приятными комплиментами. Заслужить одобрение Веритаса Рацио обычно тяжело. Но «обычно» и глаза Авантюрина — полярно разные понятия. Они, по объективному мнению Веритаса, достойны внимания всегда, в любой момент. Его глаза, говоря простым языком, действительно волшебные, чарующие. Раз такое абсурдное, такое аномальное, думает Авантюрин, может привлечь его внимание, то неужели дело снова в его благословлении? — Лучше зови павлином и дальше, — отшучивается он, пряча за спиной напряжённо сжатые пальцы. — Это привычнее. Его берут за руку. Ту, уязвимую и обнажённую, скрытую за подолом накидки. На ней нет ни грамма золота — лишь тонкая ткань перчатки, которую Веритас аккуратно снимает, откладывая на свой стол. Прикасается — кожа к коже. И Авантюрин рассыпается на мелкие песчинки, в моменте забывая, что потребность в дыхании никуда не делась. Слишком близко. Слишком нежно. Слишком… всё слишком. — Павлин — это то, как ты себя подаёшь. Но за этим откровенно безвкусным образом стоит нечто более увлекательное. — Используй меня в своих научных проектах в таком случае, — не думая, говорит Авантюрин, продолжая заворожённо разглядывать свои пальцы, всё ещё накрытые чужими. — Или чем ты там занимаешься. — Я не собираюсь тебя использовать, — он деликатно поправляет сказанное и ведёт большим пальцем по ладони. Согревает… изнутри. — Но предложение, должен признать, заманчивое. На лице Авантюрина светится неизменная — и заметно усталая — улыбка, но чувствует себя он разбито. Прямо сейчас он делает то, чего не позволял себе долгие годы. Он доверяет. Полностью. Одетый как обычно — пафосно и вычурно — Авантюрин ощущает себя полностью обнажённым. Веритас проникает глубоко внутрь сердца, даже стоя в полуметре от него. Абсолютный бред под влиянием Услады, думается, ведь Рацио тоже доверяет. Вот так просто. И наконец Авантюрин понимает смысл сказанного Веритасом когда-то «моё доверие зависит от вас». Стоило лишь подпустить его ближе — открыться самому. От этого внезапного осознания становится не то плохо, не то ещё хуже. — Ты забавно выглядишь, — Авантюрин наматывает на палец свободной руки прядку влажных волос и бережно поправляет золотистое украшение в ответ на хмурый взгляд. Вблизи можно открыть для себя удивительные вещи. Например, на лице у Веритаса Рацио правда иногда проглядывается искреннее беспокойство. Оно скрывается в напряжённой складочке у бровей и в чутком блеске его выразительных глаз. Первое, что приходит в голову — его блеска сполна хватит на них двоих. Они друг друга стоят. И это последняя пришедшая в голову мысль, перед тем, как Авантюрин невесомо целует Веритаса в самый уголок губ. Заглядывает в глаза, выискивая недовольство или скрытое отвращение, но натыкается только на тёплую решительность, переполняющую его янтарную радужку. Авантюрин тут же чувствует приятное прикосновение на спине и окончательно сдаётся, прижимаясь ближе. Вот как, оказывается, ощущается дом. Сердце у Веритаса непоколебимо спокойное — он всегда уверен в своих действиях и решениях. И такой контраст между ними добивает все остатки живого в Авантюрине. Он впервые чувствует себя по-настоящему в безопасности. Пускай это продлится всего несколько минут, а потом он нехотя, скрепя сердце, покинет этот дом. Пускай в его жизни нет ни намёка на стабильность, и эта выстроенная тяжёлым трудом идиллия может обрушиться в любой момент. Пускай… да к чёрту. Рацио целует в ответ мучительно нежно, словно перед ним фарфоровая кукла, способная с треском расколоться прямо в его руках. Он сам крепко переплетает их пальцы, невербально показывает, что не отпустит. Точно не сейчас. Не тогда, когда запястье Авантюрина пробивает мелкой дрожью из-за интимности прикосновения. Не тогда, когда он вплетается пальцами в копну вьющихся волос, борясь с неуправляемым желанием выдержать нейтральную дистанцию с одной стороны и с потребностью оказаться ещё ближе — с другой. — Да ты… правда невыносимый, Рацио, — на выдохе жалуется Авантюрин, когда рука Веритаса бессовестно перемещается со спины на шею, аккуратно оглаживая контуры постыдного напоминания о том, кем Авантюрин является. Парадоксально, но это не вызывает неприязни, поэтому он лишь доверчиво подставляется под прикосновение, пытаясь урвать больше, пока есть возможность. Ведь вскоре либо небо поменяется местами с землёй, либо всё снова вернётся на круги своя. И на это Авантюрин поставит свою жизнь.