Вопросы к пюре

На плите шкворчал и булькал суп. Хороший суп, гороховый. Вполне себе наваристый, к тому же с копчëностями. За них нужно было благодарить какого-то военного, сломавшего ногу прямо перед важнейшим мероприятием. За сращëнную буквально за пару часов до парада кость мужчина рассыпался в благодарностях, а после принëс бутылку и копчëную свиную ногу. — Я не знаю, как вас благодарить… — сказал мужчина, ещë в мундире и натëртых сапогах. Видимо, он пришëл сюда сразу после парада, забежав за подарками. — Вы спасли мне жизнь, метафорически, конечно, — человек подкрутил усы и улыбнулся, — но я не знаю, что сказать. Вы — чудо! — Пожалуйста! — улыбнулся в ответ Пëтр, выглянув из-за Любиного плеча. — Будем надеяться, что спасать вашу жизнь в буквальном смысле не придётся. Любовь резко кивнула и сухо поблагодарила мужчину, который, отдав честь, сразу же ушëл. — Ну и усы у него, — женщина крутила бутылку в руках, с одобрением отмечая год и место сбора, — гораздо хуже твоих. К концу дня бутылка таинственным образом исчезла (вероятно, в подвал), а замечательная, весьма качественная свинина попала в суп. Теперь в супе плавали кусочки мяса, и это было хорошо. И суп из жидкого блюда под названием «дотерпите-до-следущего-дня» стал супом, от которого, как говорила Люба, хотелось плакать. — Как ты думаешь, — спросила она с набитым ртом, — этот сыч спустится поужинать? Я бы спустилась, хотя бы на запах. — Я думаю, нет. — Пëтр зачерпнул суп ложкой, аккуратно выпил и отложил ложку на салфетку. — Он, наверное, не голоден. А если и голоден, то ему мешать сейчас… Я просто занесу ему тарелку позже, чтобы не беспокоить. Люба поджала губы и отвернулась к окну. — Когда он вообще в последний раз ел с нами? — Спросила она. — Я не знаю, — Пëтр задумался на секунду, — но, думаю… — Он замолчал и тоже стал смотреть в окно. За окном падали хлопья мокрого снега, немного скрашивая, маскируя февральскую грязь и слякоть. — Я думаю, что он просто не хочет. — Почему? — в ответ Пëтр пожал плечами. — Не знаю… Может быть, он не хочет нас видеть? — Он посмотрел на Любу. — Или не хочет, чтобы мы видели его? — Ты опять себя накручиваешь. Скорее всего, он просто засел за, не знаю, проектирование системы управления центральным узлом освещения и забыл про существование таких вещей как вода, еда и сон, — женщина грозно глянула на снежное месиво и стала крошить в свою тарелку хлеб, — если бы дыхание не было бы рефлекторным процессом, он бы и этого не делал. В какой-то степени, я могу его понять, но долго работать на пустой желудок у меня не получается, и твой супчик — то, что может заставить меня сделать перерыв в любой момент. Пëтр фыркнул в усы и опустил голову, внимательно разглядывая тарелку. — А суп-то действительно неплох. Тебе стоит почаще лечить людей со связями, — пошебуршав ложкой мясо, мужчина переключился на созерцание столешницы, — и, всë-таки, я отнесу ему ужин. Этот суп нельзя просто взять и не попробовать. Доев, Пëтр поднялся с дивана и подошëл к плите. Налил в тарелку ещë порцию супа, выловил из кастрюли кусок мяса и, кивнув Любе, вышел из кухни. Старая лестница поскрипывала каждой ступенькой, и Пëтр в очередной раз поразился, как их неуловимому соседу удавалось ночами бесшумно передвигаться по дому. И это при том, что он не мог пропустить ни одного угла, не наткнувшись на него! Пространство за неплотно притворенной дверью, до которой оставалась пара шагов, казалось, излучало смутный холодный свет — будто кто-то чертил с погашенной лампой, ориентируясь исключительно в свете самого чертежа. Кажется, Варфоломей как-то говорил, что ему так лучше видно ошибки и неточности. По мнению Петра, он немедленно же заработал бы себе мигрень, попытавшись писать светящимися чернилами в темноте. — Тук-тук, — наклонился к щели Пëтр, — Вы здесь? Извиняюсь; надеюсь, я не разбудил Вас своим приходом? — Очевидно, что человек не спал, а работал, но исключительная (тревожность) вежливость не позволяла Петру просто взять и начать разговор без извинений. — Я не сплю, — ответили из-за двери. — Вам что-то нужно? — Голос был хриплым и усталым, — Я занят. — Нет, нет! — торопливо сказал Пëтр. — Я не хотел вас беспокоить, Я здесь исключительно ради того, чтобы не допустить Вашу голодную смерть. В смысле, я принëс суп. Гороховый. Я, я просто оставлю его тут, ну, на тумбочке. Пожалуйста, в этот раз съешьте его до того, как он заплесневеет… извините. Могу ещë сходить за хлебом. Если хотите. Знаете, он вкусный. Суп, не хлеб. То есть, хлеб, конечно, тоже, но я бы всë-таки рекомендовал обратить внимание именно на суп, а не- — Я попробую, хлеба не нужно. — После небольшой паузы, голос топорно дополнил, — Спасибо. Удовлетворëнный, Пëтр спустился к себе. В конце-концов, всë не так уж и плохо. Варфоломей ещë перед переездом предупреждал, что является довольно нелюдимым и занятым человеком. И соседом он был, на самом деле, довольно приятным. Не шумел — если забыть про тот случай с пианино, — не скандалил и не разводил грязь. Да и то несчастное рагу было исключением из правил — Пëтр сам виноват, что тихо занëс его в комнату и понадеялся, что человек, не замечавший смену обоев почти неделю, увидит рагу и съест его. В конце-концов, Варфоломей извинился и сам вымыл тарелку. Погружëнный в свои мысли, Пëтр присел в кресло только для того, чтобы тут же из него вскочить. Дурак! Ты бы хоть ложку человеку принëс, чем он есть-то будет? Мужчина бегом спустился на кухню, схватил ложку и снова взлетел на третий этаж. Пытаясь отдышатся — нет, ему определëнно стоит привести себя в форму — Пëтр подошëл к двери в комнату Варфоломея. Из-за неë всë ещë шëл этот странный, холодный свет, но шороха бумаги и карандаша не было слышно. Зато доносился довольный шëпот и собачье задыхающееся дыхание. Осторожно приоткрыв дверь ещë шире, Пëтр заглянул внутрь. Вахруша чесал крупную, кудрявую борзую за ухом, глядя куда-то вдаль. Пëс с удовольствием подставлялся под ласку и с интересом принюхивался к супу. — Эй, Колобома, голодный? Вот, — мужчина взял тарелку и переставил с тумбочки на табуретку, — пользуйся, я не хочу это есть. Сплошная дрянь. Но хозяин твой ест. Я не думаю, что он обидится на меня, ты-то его любимчик. Изобразив крайнюю степень счастья, пёс подскочил к тарелке, чуть не опрокинул еë и не менее картинно доел всë до дна. Вахруша с интересом следил за его действиями. — Ну, Колобома… — сказал он. — Ты у меня молодец! А теперь давай я тебя ещë почухаю? Пёс снова подставил ухо. Пëтр резко выдохнул и тихо рванул к лестнице. Почему эти несчастные лестницы так громко скрипят! Человек осторожно начал спускаться, стараясь найти баланс между желанием начать топать ногами и незаметно уйти. На первом этаже он остановился, чтобы перевести дух. Вот это точно был удар ниже пояса. В конце-концов, можно было просто сказать, что ты не хочешь есть. Словами через рот! Не скармливать хорошую человеческую еду собаке, чëрт возьми! Но… Но вахрушевское ли это слово, где вы видели слово «не ем»? Хлопнув — с мстительным удовольствием — дверью, Пëтр вбежал на кухню и замер посреди комнаты. И вообще, с чего это Колобома его любимчик? Ну, разумеется, к слепому псу отношение другое, более мягкое. Но он никогда, никогда не предпочитал его Аневризме. Не говоря уже том, чтобы давать ему копчëную свинину с супом! Пëтр начал нарезать круги вокруг стола, бормоча себе в усы. И что значит «дрянь»? Свиная нога — дрянь? Овощи — дрянь? Мужчина остановился и подбежал к кастрюле. А вдруг и в самом деле с супом что-то не так? Люба могла, чисто из вежливости, не сказать ему об этом. Пëтр взял половник и, подчерпнув немного супа, попробовал. Да нет, суп как суп. — Люба, — позвал он, — Люба, ты где? — В ответ из комнаты донесся звук льющейся воды. — Господи, Люба, ты что там льëшь??? — А? Что такое, Пëтр?.. — Люба вышла из комнаты с тазиком в руке. — Ты чего, не наелся? — Да нет, я просто подумал, может, с супом что-то не так… — он смущëнно отошëл от кастрюли и начал ветреть половник в руках. — К твоему сведению, мы ели его полчаса назад. — Люба поставила тазик на стол, вырвала у Петра из рук половник и, отойдя к раковине, включила воду, — Прекрати творожиться, всë с ним в порядке. — она вымыла половник и вернула его на крючок. Пëтр постоял, покачался с ноги на ногу и смущëнно предложил: — Может, чаю? И, всë-таки, зачем тебе вода? — Чай — хорошая идея. — Проигнорировав второй вопрос, Любовь спустила тазик под стол и села в своë кресло-качалку, — У нас есть что-нибудь сладенькое? На плите пыхтел и булькал чай. Хороший, чёрный чай. Пётр помотал головой, отгоняя чувство дежавю, и разлил чай по стаканам. С полки сняли мисочку с печеньем, и, прежде чем та приземлилась на стол, Люба схватила две штуки. — Как ты думаешь, — спросила она с набитым ртом, — этот сыч спустится на чай? Чувство дежавю усилилось. Пëтр отхлебнул чай и откинулся на спинку дивана. — У него есть чайник наверху. — Значит, он не спустится, — сказала Люба, прожевав печенье и потянувшись за третьим. — Кстати, я хотела спросить еще за ужином, но забыла: как у нас обстоят дела с продуктами? Не рассчитывай, что в ближайшее время мне подбросят что-нибудь еще, гололед уже почти сошел. — А жаль, — ответил Петр, хмыкнув в усы и взявшись за стакан обеими руками, чтобы согреться. — Знаешь, мы могли бы выйти как-нибудь ночью и облить все лестницы города водой. Я берусь за отрицательные температуры, а ты таскай ведра. — А что, отличный план, — расхохоталась Люба, откинувшись на спинку кресла. — Можно будет сэкономить на походах в магазин. Но, если серьёзно: у нас кончается что-нибудь? У меня в этом месяце едва ли сорок рублей набирается. И то — половину из этого, сам знаешь, выдают обещаниями и огромным человеческим спасибо. — Да вроде бы и не кончается, разве что гречка, — Пётр отставил чай, подошёл к холодильнику и распахнул дверцу. Дефицитная вещь! Новая, редкая и, что самое главное, работающая — с лёгкой руки Варфоломея — не на электричестве, а на магии, и, следовательно, не зависящая от регулярных отключений света. Открыв дверцу, он заглянул внутрь. Мышь ещё боролась с февральской хандрой и не собиралась вешаться в ближайшее время. — Пустовато, но жить можно, — Пётр сдвинул банку с маринованными грибами и заглянул за неё. — Хотя смотри, — он выудил из холодильника пустую корзинку из-под яиц, — плакали мои булочки! — У нас ещё сахар заканчивается, тебе не хватит. Так: яйца, творог, сахар… — Люба закатила глаза и начала считать на пальцах. — Рубль тридцать ровно. У нас осталось рублей пять, должно хватить. — У тебя пальто — старше нашего государства, и каблук на сапоге вот-вот отклеится. — Пётр поставил корзинку на стол и прикрыл холодильник. — И нам нужна бумага. Издательство скоро порчу нашлёт на меня! Ещё бы купить мыло и заказать дров, ох… И гречка всяко важнее выпечки, и ещё… — Ладно, ладно, я поняла. — Люба вздохнула и отодвинула от себя мисочку с печеньем. — Пальто моё не трожь, это достояние общественности. Сапоги я отнесу Михалычу, заодно проверю его катаракту. Бумагу мы тебе купим, мыло сопру на работе. А на дрова в крайнем случае можно пустить наш сарай. Всё равно мы не храним в нём ничего толкового, один мусор да старая мебель. Её тоже можно сжечь, кстати. — Дожили, — Пётр свёл брови и начал дёргать себя за ус. — Может, спросишь яйца у соседки? Она же знает, что мы знаем про её кур. — Она делает вид, что не знает, что мы делаем вид, что не знаем про её кур. — Люба глубоко вздохнула и продолжила. — Боюсь, в лучшем случае она нас вежливо пошлёт. Да хватит нам на твои яйца, не боись. У нас осталась ещё свинина — можно сделать пирожки с мясом. — Люба, ты не можешь просто взять и положить копчёности в пирожки! — Пётр картинно взмахнул руками. — Во имя всего святого! У нас было бы еще больше еды, если бы кто-то не подкармливал собак, подумал он. Ведь объективно - почему это происходит? Если вы не хотите есть, просто откажитесь от еды или вынесите ее обратно на кухню. С другой стороны, когда Варфоломей в последний раз отказался есть, Петр воспринял это на свой счет и обиделся. Возможно, тот просто щадил его чувства? Хотя, как говорила Люба, Варфоломей и чувства - понятия не совместимые.