Точка невозврата

      Горячие трупы остыли. Деревня, когда-то наполненная зловонным шумом и заговорческими взглядами, полными ненависти, замерла.       Девочки после пережитого стресса спали. Сугуру укутал их в найденные здесь одеяла. Заставил проклятого духа, напоминающего тануки, смирно сидеть за их спинами. Нанако и Мимико прижались к его раскидистому пушистому хвосту, ластясь к источаемому теплу. Только проклятые духи, чудовища, которых боялись жители деревни, смогли успокоить их смятение и страх. А проклятие, когда-то наводнявшее ужас на людей, согревало детей своим лисьим мягким хвостом. Парадокс.       Сугуру размеренно выдыхал дым сигареты, с порога наблюдая за потухшей в ночи и пепле деревней. Остался только один домик на краю, домик, где Нанако и Мимико спали, окруженные парочкой проклятий для защиты. Мудзина, сидевший на крыльце дома, ростом с человека: у него за поясом — сверкающий меч, а вытянутая вперед морда свирепо смотрела в одну точку перед собой, готовясь напасть в любой момент, если это потребуется. Он не моргал, его грудь не вздымалась. Вокруг дома, обернувшись тонкой эластичной лентой из шеи, наблюдала рокурокуби. Она смотрела по сторонам, вытягивая шею на многочисленные метры, а ее женское дряблое тело, облаченное в кимоно, находилось на месте — статично сидело на крыльце дома вместе с мудзиной, который не обращал на другого проклятого духа никакого внимания.       Девочки были в полной безопасности.       Больше никто не обидит их.       Больше никто не ранит их.       Больше никто не будет их бояться.       Потому что мертвые не умели чувствовать.       Хотя иногда Сугуру казалось, что даже живые люди, немаги, чувствовать просто-напросто отказывались. Они вели себя куда более чудовищно, чем проклятия; те, по крайней мере, делали это инстинктивно, рожденные с целью ненавидеть, пугать и разрушать, пока люди делали выбор — быть человеком или стать монстром.       Что вообще значило быть человеком?       В широком понимании — быть натянутым на кости и мясо кожаным мешком, издающим звуки и испытывающим боль, адреналин от собственной агонии и следовавшей за ней смерти.       В более узком — чувствовать. Понимать. Осознавать. Все это порождало в людях людей, но вместе с этим и делало монстров. Обоюдоострый меч.       И сегодня это значение перестало иметь для него смысл. Оно умерло вместе с кучкой выродков под некогда горящими обломками домов. Умерло вместе с эмпатией, с которой он отдавал всего себя на спасение отбросов ради… ради чего?       Посетившая голову мысль поразила его.       Сигарета выпала из дрожащих рук и тут же погасла, растворяясь вместе с песчаной дорогой.       Его одолела боль, горькая, удушающая, как когда ты, посвятив всю жизнь какому-то делу, понимаешь, что обманывал себя.       Сугуру тоже себя обманывал. До сих пор.       Теперь не было смысла врать.       Он ступил на точку невозврата.       Он не мог повернуть время вспять, но что-то ему подсказывало, что даже так он бы сделал то же самое. Он не мог исправить людей, потому что в таком случае его работа и его сила, сама его суть и предназначение потеряли бы всякий смысл.       Менять что-то стало поздно.       Вместе с болью от осознания пережитков прошлого он терял гораздо более важные вещи: друзей и семью, свое место под солнцем. Но люди были заменимы — маги тоже. Он не верил, что размышлял так цинично, но эти мысли — все, что у него осталось. А место под солнцем оказалось скрыто тучами и туманом, настолько плотным, что он не видел дальше своей вытянутой руки.       Он посмотрел на свою ладонь и с удрученностью осознал, что был в школьной форме. Он захотел содрать ее вместе с собственной кожей. Она приросла к нему, стала неотъемлемой частью. Он ненавидел, что зависел от нее.       Сугуру взглянул на пуговицу на рукаве: блестящая, чистая, единственная, оставшаяся незапятнанной в крови. Одним резким ударом он сорвал ее с ниток и бросил в образовавшийся после нападения проклятых духов овраг.       У него было еще немного времени до тех пор, пока он не покинул это место вместе с девочками, но цель у него была одна. Прощание.       Ему нужно было найти ближайший город.       Он забрался на летающего омадзу и уже через пару минут оказался в небольшом городе.       Была глубокая ночь, никого поблизости. Никого, кто заметил бы его окровавленную рубашку и усталый вид. Даже если бы кто-то и заметил, Сугуру уже знал, как с такими справляться.       Убийство не приносило ему удовольствия или возбуждения, как бывало в случае с маньяками. Он видел в этом приближение к своей цели. Убийства очерчивали смысл его существованию все более отчетливо.       Он встал у телефонной будки, набирая давно заученный наизусть номер. Кнопки у выцветшего телефона в будке твердые и жесткие, их давно не меняли, краска на циферблате стерлась наполовину, остались только следы чужих пальцев, которые сотни, а может и тысячи раз нажимали эти кнопки.       Раздались медленные гудки. Сугуру ждал.       В нем не было страха или волнения, но когда он услышал голос по ту сторону линии передачи, его охватила вселенская печаль из-за того, что он больше не сможет видеть этого человека. — Сугуру! Ты, что ли? Мы тут все тебя заждались, — его голос перетирался о помехи, но Сугуру хватило этого, чтобы понять, как играючи недоволен сейчас он был: он ждал его дома.       Но то больше не было его домом. — Сатору, привет, я… — Сугуру запнулся. Он не знал, что ему сказать, не знал, как преподнести новость правильно. Да и не было здесь никаких правильных вариантов. Только одно единственное — Сатору узнает обо всем позже, из брошенной в овраг пуговицы и отчета. Сугуру читал свою судьбу наперед, знал, что его провозглашат Худшим проклятым магом. Он подавил в себе смешок из-за того, как нелепо и одновременно пафосно это звучало. — Я вот только что с миссии вернулся. Так уста-а-ал, — Сугуру слышал, как Сатору потянулся на последнем слове. Он чувствовал, как тот шлепнулся на кровать с телефоном в руке и вытянулся в форме звезды — будучи уставшим, он всегда так делал. А Сугуру недовольно спихивал его с кровати, потому что двухметровый шкаф занимал слишком много места, ничего не оставляя другим.       Так случилось и с ними. В сердце Сугуру не осталось места для других, кроме Сатору. И это означало, что для начала новой жизни в тумане ему нужно было выбросить даже Сатору.       Но пока что он хотел насладиться дозволенными ему в безвестности крохами: просто услышать Сатору было более чем достаточно. Этот голос придавал ему силы делать то, что в теории могло облегчить жизнь и самому Сатору, хотя он бы никогда этого не признал.       Исчезновение проклятий с Земли… Звучало, как несбыточная мечта. Но Сугуру сделал бы все, чтобы ей осуществиться. — Нанами меня достал. Каждый день ругается. А он ведь младше, черт возьми. С тобой такого не было, — небольшая пауза, в которой Сатору, судя по звукам, поменял положение. — Когда ты вернешься? Я… эм… скучаю, — Сугуру не смог сдержать улыбку, когда в его голову врезалось рисующее воображением лицо Сатору, смущенное, с отведенными глазами, но влюбленного. Сугуру жаль разбивать его сердце. — Тут еще много работы, так что надолго. — Серьезно? Вот блин. Говорили же, что задание простое, — он цокнул языком. — Значит, ты не знаешь, когда вернешься? — Не знаю. Но ты будешь в порядке без меня.       Сугуру говорил довольно пространно. Знал, что Сатору не понимал в полной мере, о чем же шла речь, но оно и к лучшему; будь это так, он бы сорвался сюда, попытался спрятать его и девочек, но Сугуру не мог согласиться на такой расклад. Он должен самостоятельно претворить свои цели в жизнь. Без Сатору.       Сугуру надеялся, что когда Сатору узнает все детали, вспомнит этот разговор. — О чем это ты говоришь? Столько меланхолии в голосе, словно собираешься прощаться.       Сугуру вздрогнул и опустил взгляд. Он сделал глубокий вдох, слыша, как начался дождь. Помехи стали сильнее, а из-за крупных капель, падавших на поверхность, он почти не слышал Сатору. — На самом деле, мне пора идти. Я позвонил, чтобы убедиться, что с тобой все хорошо. — К-Конечно же со мной все хорошо, — Сугуру бы отдал все, чтобы еще раз увидеть его кристально чистые глаза, но он уже отдал все, что у него было, ради спасения Нанако и Мимико. — Рад слышать. Я пойду, Сатору. — О’кей! Очень жду тебя!       Сугуру повесил трубку.       Он старался запомнить каждый изгиб его голоса, ведь только что он слышал его в последний раз. Следующий раз мог наступить лишь на поле боя.       Теперь пришла очередь проститься с родителями.