Это происходит

Это происходит — и выбивает воздух из лёгких не хуже, чем удар прикладом в живот. На войне Мастер не был, едва-едва пронесла нелёгкая, но про приклад знает не понаслышке, и про уличные драки, и про то, как замираешь в ужасе, растеряв воздух, и не можешь вдохнуть. Вот он и замирает, только ужас этот иного порядка, смешанный с благоговением, и с неверием, и с восторгом, который прорывается из его тела наружу, и так сложно становится затолкать его обратно, практически невозможно, но — надо. — Что вы делаете? — хрипит он, замерев в своей нелепой позе, не донеся до рта сигарету, и глядит-глядит-глядит, не может глаз оторвать. Профессор скашивает на него глаза, довольно щурится зелёным глазом, но не спешит прерываться. Кто другой на его месте уже встрепенулся бы, глазами бы забегал, принялся бы пиджак отряхивать, пытаясь спрятать задрожавшие руки… Этот не таков, совсем из другого теста. Мастеру страшно за них обоих, страшно, что кто-то увидит, и остальные мысли стремительно вылетают из его головы. Не приведи Господь, кто-то увидит. Подпрыгнет у забора или из соседних высоток в окно выглянет, или… Губы на руках обжигают, словно раскалённые угли, и профессор всё жмётся и жмётся, каждый сантиметр кожи клеймит своими прикосновениями. Мастер уверен, после них останутся следы — неоспоримые доказательства того, что это происходило. — Чего вы так испугались? — усмехается профессор, отстраняясь на долю миллиметра. Так ещё хуже, так Мастер чувствует каждое движение воздуха, каждый смешок. — Никто не увидит, никто не узнает. Мы с вами совершенно одни. — Как вы можете быть в этом уверены? — хрипит Мастер, дёргаясь назад. Ничего не добивается — профессор мягко, но крепко сжимает его ладони, кожа перчаток нагрета его собственным теплом, кожу на руках самого Мастера опаляет до костей адское пламя его дыхания. — О, — профессор щурится, чуть поднимая голову, довольно щурится на него своими разноцветными глазами. — Мне вы можете доверять в этом вопросе. — В этом вопросе нельзя доверять никому, — Мастер снова пытается вырвать руки, но они не сдвигаются ни на миллиметр, даже не вздрагивают. Может быть, правда в том, что он и не хочет этого прекращать, но должен, должен! Паника накатывает, намереваясь раздавить его в лепёшку. — Серьёзно, Профессор, вы не понимаете, вы наверное просто не понимаете, здесь нельзя, здесь совсем другой мир, здесь… Чёрный кожаный палец прикасается к его губам, обрывая пулемётную очередь слов, порождённую страхом. — Бедный вы мой, — качает головой Профессор и последний раз прижимается к его рукам губами. Поцелуй не обжигает, но оставляет на коже тёплый невидимый след, который ещё долго будет чувствоваться. — Я целую руки, создавшие прекрасное. Сам я на это не способен, и не смог сдержать восхищения. Ничего больше. Он поднимается с колена, отряхивает брюки и, подобрав со скамьи папку с романом, прижимается губами к ней, и это ощущается даже более интимно, чем губы на руках Мастера. — Только моё восхищение, — повторяет Профессор, растягивая губы, и в его глазах пляшут черти. — Я знаю, куда мы пойдём с вами сегодня. К Лиходееву! …Когда за окном поднимается шум, раздаются голоса и всё-всё-всё в естестве Мастера заходится в ужасе, ожидая того самого неминуемого стука в дверь, он смотрит в панике на софу, на которой вальяжно развалился Профессор, и понимает: всё-таки их заметили. Профессор хитро улыбается, так ничего и не поняв, а может, поняв всё слишком хорошо. И исчезает.