I choose love

Утро понедельника встречает какой-то внезапной суматохой. Для начала – по классике жанра – будильник, конечно же, решает выставить собственный режим работы. Ему абсолютно плевать, что у некоторых может быть нерушимое постоянство в рутине, в которой этот самый будильник и играет первостепенную роль, то есть разбудить заранее выставленной в настройках мелодией. Что более интересно, важно, чтобы трель была не сильно раздражающей, но и не монотонной, поэтому в список неудачных уже вошли звуки вроде лесного ручья или лёгкого пения птиц, потому что как бы то ни было, но просыпаться нужно вовремя и не для того, чтобы мысленно нежиться на какой-нибудь опушке, предаваясь дзену. Рутина не ждёт. И напоследок: если опоздание уже жутко затягивается на целых пятнадцать минут, то стоит быть внимательным к небольшим, но таким приевшимся привычкам, чтобы окончательно не запутаться в утренних непредвиденных обстоятельствах. Чёртов будильник. Легче купить обычный, до ужаса дурацкий – заводной, механический то есть, чтобы жить без возникающих невовремя мелких проблем вроде просыпания. – Два айс американо для Ли… Минсока! – голос сотрудницы кофейни заглушается типичным для утра понедельника гомоном таких же опаздывающих на работу мужчин в костюмах и молодых женщин, которые хотят скрасить утро хоть чем-то. Например, своим исковерканным именем и неверным заказом. Минхо, стоявший в стороне от стойки, поднимает глаза от телефона, на котором до этого прожигал время слишком уж настойчиво в жалких попытках приостановить его, и оглядывается по сторонам. Заказ, состоящий из двух напитков, покоится на краю рабочего стола, поодаль от кассы и витрины с пирожными. Когда очередь редеет, а время неизменно бежит, Минхо нетерпеливо приближается к сотруднице, мысленно чертыхаясь. Опаздывать в первый день семестра – это уже ни в какие ворота. – Извините, когда мой заказ будет готов? – коротко прокашливается он, поправляя рабочую сумку на плече. Всё та же шустрая на вид девушка, что мельтешила перед глазами последние семь минут, оборачивается к кассе. Она что-то усиленно высматривает в той груде чеков, что рассыпана на столе, и бросает беглый взгляд на него. Неуверенно уточняет: – Заказ на два американо со льдом для Ли Минсока? Минхо глубоко вздыхает. И почему это всегда понедельники? – Минхо. И я заказывал только один американо. Глаза девушки расширяются, и она торопливо произносит: – Прошу прощения! Видимо, в к-кассе сбой произошёл. Мы можем вернуть Вам деньги за один напиток, а другой возьмите бесп… – Нет, не стоит. Спасибо. Хорошей смены. Приходится буквально прихватить подстаканник с лишним заказом, потому что критичные десять минут, которые были выделены на кофейню, истекли. И потому, что сегодня всё ещё рабочий день, всё ещё понедельник, и Ли Минхо, удивительно, всё ещё опаздывает на работу. Путь от ближайшей к дому кофейни до немаленького корпуса университета, в котором он преподаёт лишь второй семестр, занимает чуть больше времени, чем выдаёт навигатор. Возможно потому, что два стаканчика кофе (что изначально было предназначено для одного человека) слишком мозолят глаза. Минхо посчитал бы это романтичным года так три назад, когда был ещё студентом последнего курса по высшей математике, с ветром в голове и типичными сюжетами о любви. Абсолютно точно не сейчас. От студенческих дней осталось больше хороших воспоминаний, чем плохих, но факт остаётся фактом. С математикой у него дела обстояли неплохо, поэтому если сложить поздно прозвонивший будильник с неудачным заказом да помножить это ещё и на пасмурную погоду, то можно с лёгкостью получить плохое настроение с самого утра. Студенческая территория как обычно наполнена голосами молодых умов, идущих на занятия. Минхо помнит себя. Вчерашний студент, даже несмотря на заполненный график учёбы, любил посещать учебное заведение. Знания всегда тянули и интересовали, в особенности те, что давались не так легко. Этим Ли объяснял выбор своей профессии и был довольно удовлетворён этим: не можешь понять сам – выучи и научи других. Поэтому он сейчас здесь: в стенах, некогда воспитавших его самого, таких знакомых, но будто не до конца изученных. В месте, где он столкнулся с первыми проблемами, первой любовью, затем и разбившимся сердцем, встретил друзей и принял себя. В месте, где теперь ему суждено помочь и научить многому других. Простояв немного времени перед дверями основного корпуса, Минхо таки сдвигается с места, надеясь на более спокойное продолжение дня. Стаканчики всё ещё ужасно привлекают внимание как Минхо, так и любопытных окружающих. К счастью, благодаря всевышним котам (он просто не знал, на кого ещё надеяться), до пары остаётся злополучных пятнадцать минут, которые уже знатно потрепали ему нервы с самого утра. Он успевает заскочить в общий кабинет для преподавателей, где его, как он надеется, уже приняли другие коллеги ко второму семестру, и даже с более приподнятым настроем открывает аудиторию. Рядом нет ожидающих его студентов, и это расстраивает в равной степени как и радует, потому что есть возможность, что кто-то опоздает, но в то же время в запасе несколько минут, чтобы настроиться на работу. И пристроить лишний стаканчик кофе, который по пути он забыл оставить в общем кабинете или – если уж совсем на крайний случай – припрятать. Места в первом выдвижном ящике хватает как раз на один, уже наполовину пустой, но всё же. Он не огромный фанат кофе и даже не мазохист, чтобы за один раз глотать два стаканчика, – объёмом, на минуточку, толл – а выкинуть жалко, поэтому положение всё ещё остаётся критичным. Когда Минхо поправляет недавно выкрашенные в рыжий волосы, на ум приходит гениальная идея. Стаканчик с глухим звуком опускается на первую парту, стоящую впритык к его рабочему столу. Пусть хоть чьё-то утро будет лучше, чем его.

✿

– ...Поэтому ты не можешь возражать против, Джисон, пойми! Это твой шанс, возможно, один на миллион, не думаешь? – Фе-е-ликс, перестань говорить ерунду. Я обычный студент из тысячи таких же… – Эй! – веснушчатый блондин пихается локтем в бок, – ты не можешь так говорить хотя бы потому, что каждый из нас индивидуален. И ты не обычный. Возможно, со своей обычной, на твой взгляд, изюминкой, но точно не… Спор между двумя студентами об очередном предполагаемом краше продолжался вплоть до дверей аудитории, где должна была проходить первая пара их второго семестра. Вернее, зоркий (нет) взгляд веснушчатого юноши по обыкновению всё высматривал в толпе потенциального партнёра для своего друга. Безрезультатно. Второй семестр начался так же, как и первый – немного лениво, медленно, но вполне на позитивной ноте. Погода начинала радовать. Весна обещала быть солнечной и тёплой, поэтому тонкие ветровки, только-только сменившие пуховики, остаются забыты в гардеробе. Сверстники и учащиеся постарше снуют из одного коридора в другой в поисках нужного кабинета. И если в первом семестре, ещё осенью, Джисон почти что потерялся в такой толпе, то уже сейчас, спустя несколько месяцев, он свободно перемещается по этажам под руку со своим новым другом – солнечным Феликсом. Тот появился как гром среди ясного неба, только скорее наоборот: как самое светлое, что вообще могло осветить вестибюль, в котором дизориентированный Джисон почти что потерял последние нервные клетки. Чувство страха после встречи с ним заменилось на благодарность и тепло, до сих расползающиеся где-то внутри каждый раз, когда он видит друга. – Что у нас там первой парой? – будто невзначай интересуется блондин, когда они останавливаются. В противоречие своим же словам он неотрывно и безэмоционально сканирует взглядом табличку “Высшая математика, 113 каб.”, украшающую темно-коричневую дверь. Джисон с лёгкостью фыркает, подталкивая друга по направлению к кабинету: – Перерыв через три пары, ты выживешь, обещаю.

✿

Через некоторое время первые сонные лица всё же появляются в небольшой аудитории, больше похожей на обычный школьный класс, без рядов, уходящих ввысь, но довольно просторной. Ли Минхо, уже в роли преподавателя, с сосредоточенным выражением лица привычно подключает ноутбук к сенсорной доске, готовит материал, с которым хочет сегодня познакомить студентов, и невольно поглядывает на пока что пустующее место. Ему лишь любопытно, какие эмоции вызовет у человека такой случайный жест от, получается, незнакомца. Ведь кто может знать, что за этим стоит преподаватель, а не любой другой студент, верно? Минхо – относительно молодой преподаватель, учитывая опыт, потому он считает, что лучше знакомиться с новыми учащимися в лёгкой, непринуждённой обстановке, с которыми он ближайший семестр будет изучать высшую математику. Их систему обучения изменили в новом учебном году, решив вносить поправки своевременно, чтобы опробовать разные способы распределения студентов по профилям. Посещаешь дисциплину семестр, далее, если получается и делаешь успехи – пожалуйста, тебе вот на этот уровень обучения, если немного не дотягиваешь – будь добр уступить место. Минхо отчасти не разделял возмущения остальных преподавателей в отношении к нововведениям, но это лишь в силу своей неопытности, ведь отвыкать ему было не то чтобы не от чего – скорее нужно привыкнуть к своей работе и обязанностям. С чем он успешно, как он надеялся, справлялся. В первом семестре студенты легко находили с ним общий язык, пусть и язык математики действительно не всегда даётся всем; в преподавательский коллектив тоже приняли, даже более тепло, чем Ли ожидал. Первый год на первой работе обещал быть насыщенным на опыт и новую информацию. Не заглядывая далеко в будущее, он всё же надеялся обосноваться здесь, потихоньку двигаясь к новым целям в своём темпе. К слову, прозвеневший звонок вновь напомнил о студенческом времени, которое было наполнено литрами кофе, бессонными ночами, но продуктивными днями. Минхо хмыкнул воспоминаниям, крутящимся в голове, и оглянулся на довольно заполненную аудиторию. Совершенно вовремя, потому как на первой парте его уже ожидали недоуменный взгляд одного студента и шёпот другого, его друга, скорее всего, который что-то усиленно пытался донести до парня с невероятно красными щеками. Не слишком ли он перестарался? Он отвёл взгляд, не позволяя себе отвлекаться. – Итак, доброе утро, – дождавшись относительной тишины, он продолжил, – меня зовут Ли Минхо, и я ваш преподаватель на этот семестр по высшей математике. Начнём? – он расплылся в своей фирменной, как он знал, кошачьей улыбке, вызывая робкие поднятия губ у своих новых студентов. Что ж, кажется, это будет весело.

✿

– Джисон. Забудь всё то, что я говорил тебе перед парой. Его тебе нужно обольщать. Покидая душную аудиторию, Джисон, одной рукой вцепившись в лямку рюкзака, а другой опасливо, почти брезгливо держа стаканчик кофе, хлопал глазами и старался игнорировать друга. Что, к сведению, не получалось, потому что тот шёл рядом и пищал что-то слишком уж воодушевлённо. – Я думаю- нет, я уверен, что это он принёс кофе. – Кто “он”? Они заворачивают к лестнице на второй этаж, чтобы добраться до следующего нужного кабинета. Тёмная толстовка нагревается под лучами солнца, скользящими сквозь панорамные окна. Джисон уже успел пожалеть, что так тепло оделся. Ещё и щёки из-за этого ужасно печёт. – Преподаватель. Ли Минхо! Ты вообще слушал его? Или пытался скрыть свои красные… – Феликс, – устало выдыхает он. Оба останавливаются. Хан всё ещё держит в руке стаканчик с уже растаявшим внутри льдом. Он с трубочкой, но не тот, который Хан обычно покупает себе, и явно не из той кофейни, которая находится недалеко от общежития. Следовательно, даже если человек купил кофе лично ему, то он точно не жил рядом с университетом. Что, конечно, и сложилось в голове у Феликса. Но много ли студентов, живущих в общежитии? Вдруг у кого-то действительно имеются средства и собственное жильё. Они этого не знают. Как и то, кто оставил этот стаканчик на первой парте. А может, кто-то взял кофе себе, а Джисон сначала занял чужое место, а потом ещё и загрёб чей-то завтрак. Хотя их одногруппники должны были заметить, что они всегда стараются занять ближайшее место к преподавателю, как бы по-ботански это ни звучало. Но, опять же, места не были закреплены за определёнными людьми, что тоже опровергало мысль о том, что именно ему оказали внимание. И эти странно горящие щёки. Ну и что, что кофе? И не важно вовсе, что так получилось. Не стоило бы даже так ярко, в прямом смысле этого слова, реагировать, но так было бы, будь на месте Джисона кто-то другой. Взял бы и выпил, делов-то. Но Джисон склонен к анализу окружающего мира чуть больше остальных, поэтому, собственно, и получается такая реакция на чей-то неожиданный… знак внимания? Или это лишь стечение обстоятельств? А может быть, просто шутка? После поднятых в примирительном жесте рук Феликса и слабой, но благодарной улыбки от Джисона, они продолжили путь навстречу новым знаниям. К концу второй пары стаканчик в руке постепенно опустел. Одновременно с этим улыбка постепенно росла на губах Феликса, что неизменно сидел рядом.

✿

Будучи предусмотрительным на этот раз, Минхо, прежде чем уснуть, проверил будильник три раза, три чёртовых раза, только для того, чтобы проснуться насупленным и не готовым ни к чему. И зачем только придумали вторники? Всегда уделяя внимание завтракам, он решает, что стоит наконец попробовать те сладости из кофейни, витрину с которыми вчера просверливал жгучим взглядом. В надежде, что булочки с красной фасолью есть в наличии, Минхо толкает плечом дверь; колокольчик в ту же секунду весело оповещает о новом посетителе. Он кидает быстрый взгляд на часы: полчаса в запасе. Всё та же девушка, что и вчера, стоит за кассой, пробивая какому-то мужчине в костюме заказ. В этой части города, отдалённой от учебных заведений, едва ли можно было встретить знакомых студентов, что радовало. От работы хотелось отдыхать, имея немного личного пространства. Кофейня со средними ценами, с каждой неделей совершенствующая меню и добавляющая в ассортимент готовые завтраки, нравилась Ли с каждым днём всё больше. И за отсутствие знакомых лиц, конечно же. Прежде чем девушка за кассой открыла рот, чтобы по обыкновению поприветствовать, соблюдая рабочий этикет, Минхо торопливо проговорил, не давая себе время на то, чтобы передумать: – Доброе утро. Два айс американо, пожалуйста. По карте. Сотрудница обворожительно улыбнулась, довольная заказом, и внесла чек в программу. Вторник начался многообещающе. Без предрассудков, Минхо всегда отдавал отчёт своим действиям. За исключением момента в своей жизни с принятием себя, он не боялся своих чувств. Всегда открыт миру и людям, их чувствам тоже. Если человек ему приятен, он легко скажет об этом, проявит инициативу в общении и взаимоотношениях. Наверное, поэтому и в школьные, и в студенческие годы он встретил немало интересных людей, многие из которых до сих пор являются его поддержкой. Его искренность касалась не только дружбы и первой любви, но и обычных отношений с преподавателями, рядом с которыми он чувствовал себя на равных, что также помогло ему добиться того, что он имеет теперь: работа, которая приносит удовольствие и даёт возможность снова узнать кого-то нового. Не всегда было светло и легко, и ему пришлось пройти тернистый путь, на котором он принял и осознал вещи, в первую очередь относящееся к себе. Так что теперь, когда весеннее солнце провожает его в аудиторию, ему кажется, что всё на своих местах. Говоря об этом, стаканчик находит пристанище всё на той же первой парте. Минхо признаёт, что глубоко внутри желает вновь посмотреть на реакцию того парня с красными щеками и вьющимися волосами, когда тот вновь сядет перед ним. Чисто из любопытства, разумеется. Для научных целей. Ему почему-то важно знать до какого оттенка красного могут зажечься чужие щёки, а блеск в глазах стать таким ярким. По какой-то смутной причине он хочет дополнить пока что расплывчатый образ студента, сидевшего прошлым днём прямо перед ним. Это чувство отозвалось странным уколом в сердце. Минхо не хочет говорить себе, что знает, что это за чувство. В аудитории тихо. Пятнадцать минут до начала пары, вторник. Стоит посочувствовать тем, кому вновь поставили первой парой его дисциплину. Он надеется, что это утро сможет стать чуть лучше, чем прошлое.

✿

Просыпаться в обнимку с человеком, который жить не может без прикосновений, просто… невероятно тепло. Так сложилось, что Феликс был от природы человек-душа. С любым мог найти что-то общее, каждому посочувствовать, а ещё обладал невероятной любовью к детям и природе. Предлагал свою помощь любому, кто хоть за километр излучал нужду в ней. Феликс такое всегда чувствует. С близкими дело обстояло ещё более глубоко. Он на каком-то будто бы заложенном в нём уровне понимал, когда нужен человеку. Выходя на контакт, Ли всегда подбирал нужные и правильные слова. Они будто бы просто были в нём с самого рождения. Он будто был рождён для любви. Джисону повезло с другом. Они были соулмейтами, так их называл Феликс, потому что их дни рождения рядом, оба ненавидят одиночество и… Этого достаточно, чтобы просто понять, что дружба – это про них. Пусть и знают друг друга недолго, пусть Феликсу всё ещё даётся не весь корейский, – он ведь австралийских кровей – но факт есть. Они уже друг за друга горой, что давно доказалось множеством поступков, хоть и маленькими, но важными. Когда один срывается к другому в дождь, потому что страшно возвращаться по ночи из библиотеки; или завтрак из того, что в холодильничке их комнаты имеется, один делает другому, потому что из-за учёбы не всегда есть желание перекусить или просыпаться вообще, а под запах чего-то сладкого – уже чуть лучше. Если это не та дружба, о которой мечтает каждый, то у Джисона для них плохие новости. В комнате душно. Окно, закрываемое на ночь, препятствует свежему воздуху. Но лучше так, чем с соплями на утро. Весна – дело такое. В марте ещё недостаточно тепло для ночных проветриваний, но уже и не так холодно, чтобы носить пуховики. Весна – время противоречий. Джисон просыпается первым, лёжа на спине. На нём, окутав его руками и ногами, лежит блондинистое недоразумение. Светлые волосы щекочут подбородок; солнце нагло лезет через неплотно зашторенное окно. – Фел, просыпайся, – он похлопывает друга по плечу, параллельно пытаясь соскользнуть с кровати. Неудобной и со слишком настырными пружинами, упирающимися в рёбра. – Феликс, будильник зазвенит через три… Друг копошится, являя миру сонное, немного опухшее лицо. – Только не будильник! Выбрать самый ненавистный звук в настройках было самым правильным решением в их жизни. У организма появилась мотивация просыпаться до будильника, вырабатывая собственные биологические часы. – Включишь чайник, золото? – хрипит Ли уходящему в ванную комнату другу, потягиваясь на кровати. – Конечно, солнце. – Люблю тебя!

✿

– Посмотри на нас, Джисон. И где мы теперь? Стоим перед кабинетом пыток. Серьёзно, лучше бы прогуляли. Феликс третий раз за последние несколько минут вздыхает, вновь устремив взгляд на дверь аудитории. – И кто вообще ставит математику первой парой по понедельникам и вторникам? Джисон задорно хихикает, приобнимая друга за плечо. Удивительно, как удобно обнимать того, кто твоего роста. В детстве он, сколько себя помнит, всегда был ниже остальных детей и едва ли дотягивался до верхней полки своего шкафчика. – И что смешного? Вместо того, чтобы караулить здесь кого-то, мы могли бы прекрасно доспать целых двадцать минут, а… – Пятнадцать. – Да не важно, Джисон-и. Что более интересно… Его притворно-недовольный голос убаюкивает утренней хрипотцой. Коридоры постепенно заполняются голосами студентов. Солнечный вторник начинается с хорошего предчувствия. Феликс замолкает в тот момент, когда их взгляды встречаются. Пора. Запах кофе настигает их, когда они наконец вваливаются в ещё пустую аудиторию. В их университете действует пункт негласного этикета – заходить в кабинет не раньше, чем за пятнадцать минут до начала занятий, давая немного времени и личного пространства преподавателю. Голоса и посторонний шум остаются за закрывшейся дверью. По спине Джисона пробегают мурашки. Их причиной, он надеется, является слегка приоткрытое окно. Преподаватель Ли что-то сосредоточенно выискивал в своём рабочем компьютере. Джисон засматривается, кажется, первый раз в своей жизни. Мужчина выглядит так, будто сошёл с обложки модного журнала, которые он когда-то коллекционировал. Он никогда раньше не замечал за собой склонность к поиску прекрасного, но теперь оно будто нашло его само. Теперь, когда ему представилась возможность увидеть его поближе, на Ли Минхо хотелось смотреть вечность. Молодой преподаватель, который начал вести у них дисциплину только во втором семестре, был… невероятно красивым. Джисон чертыхается про себя за свою невнимательность прошлым днём, когда был слишком взволнован из-за стаканчика кофе на своём столе, чтобы обратить внимание на прекрасное. Стоя за столом, находящимся прямо справа от входа, мужчина оборачивается на прибывших, кидая быстрое “доброе утро”, и вновь отворачивается. Его свободного кроя тёмные брюки так хорошо смотрятся на нём, что невольно дыхание перехватывает. Джисон не хочет выглядеть глупо, стоя с открытым ртом, но вероятно так и получается, когда он чувствует, как Феликс буквально тащит его на первую парту у окна. На которой неизменно покоится стаканчик с кофе. Когда они занимают место, дверь распахивается, впуская целым потоком прибывших студентов. Сердце стучит как бешеное. Полтора часа лекции проходит в тумане, состоящем из грёз и догадок. Если… если это действительно преподаватель приносит стаканчик, значит, у него есть какая-то цель, верно? Возможно, он покупает его себе, в суматохе утра случайно ставит его не на свой стол, а потом, когда Джисон случайно забирает его, то не пытается что-то предпринять. Обычный стаканчик с айс американо. Его любимым кофе, но это абсолютно точно не такая уж важная информация. Из глубоких мыслей его вытягивает Феликс, задевший его локоть своим. Аудитория почему-то остаётся пустой, хотя буквально несколько минут назад её наполняли шелест тетрадей и скрежет ручек. – Я буду ждать за дверью, – шепнул друг, поспешно поднимаясь. Джисон еще секунду ничего не понимает, а потом поднимает недоуменный взгляд, сталкиваясь с чужими карими глазами. Дело плохо. Хотя бы потому, что Феликс бросил его здесь одного. К тому же по непонятной причине. Ещё и щёки ужасно нагреваются, что он буквально ощущает, – ему даже в зеркало смотреться не нужно, чтобы знать это. – У тебя есть какие-то вопросы? Прежде чем он вновь погружается в себя, мягкий голос привлекает внимание его горящих ушей. Джисон подрывается, начиная поспешно складывать тетради в рюкзак. Когда он практически опрокидывает мельтешащими руками треклятый стаканчик, всё ещё наполненный кофе, мужчина подходит ближе и останавливает его за руку. Это уже похоже на шутку. Он ощущает себя героем типичного американского сериала про подростковую любовь. Феликс бы запищал от радости. В тот момент, когда чужая рука достигает его кисти, Джисон взволнованно выдаёт: – Это Ваш кофе? По тому, как расширяются глаза преподавателя, он понимает, что да, выглядел эти два дня невероятным дураком, потому что забирал чужое. А потому всё, что ему остаётся, это уносить ноги от позора и неловкости, в которой сгорали его бедные щёки.

✿

Проходит неделя. Тёплое солнце сменяют тучи и проливной дождь, что не очень свойственно для ранней весны. Покидать уютную квартиру совсем не хочется; в кофейне теперь намного меньше посетителей – погода не привлекает. Лишь один из покупателей айс американо остаётся постоянным клиентом при любом состоянии погоды. Световой день постепенно увеличивается, вместе с тем желание брать один и тот же заказ сходит на нет. Хочется чего-то нового. Уже такой привычный звон колокольчика, девушка за кассой, готовая пробить заказ, и витрина со сладостями. Только на этот раз рутину нарушает неспешное приветствие, тонущее в звуке капель дождя о стеклянную дверь и окна, и: – Сегодня хочется чего-то согревающего. И сладкого. Вы можете что-то посоветовать? Важный пункт, который прилагается в комплекте с Ли Минхо, – это забота. Сколько себя помнит, он всегда оказывал какие-то маленькие знаки внимания другим. Пусть и делал это всегда незаметно, так, что человек зачастую и не понимал этого. Ещё в детстве, будучи совсем маленьким, перед сном прибегал к родителям в комнату, где ещё горел ночник, чтобы убедиться, что папа укрыл маму одеялом. В школьные годы отдавал добрую половину своей канцелярии одноклассникам, которые были от него в восторге. Здесь, правда, было взаимно, потому что он неизменно возвращался домой с целой сумкой бананового молока. Он всегда с максимально бесстрастным лицом покупал дополнительную порцию чего-то вкусного в буфете университета, чтобы так же незаметно подвинуть её в сторону того, кто любил покушать. Его не учили этому в детстве, как и не учат дышать или моргать. Это было просто заложено в нём, как в человеке. Он нередко мяукал бездомным кошкам, когда проходил мимо той улочки с бездомными пушистыми созданиями, подкармливал их на свою стипендию, кладя на их мисочки не только лакомства, но и своё сердце. А оно у него было большое, хватало на всех. И на людей тоже. Он бы сказал, особенно на людей. Как-то так вышло, что помимо заботы и любви к окружающему миру, в нём преобладала ещё и сильная эмпатия. Она не только позволяла проявлять сочувствие к другим людям, но и лучше взаимодействовать и строить отношения с окружающими. Поэтому, наверное, со школьных времён у него остались знакомые, друзья детства и просто те, у кого он с периодичностью интересуется жизнью. Более сознательным временем были, конечно, студенческие годы. Первая любовь, что впоследствии разбила сердце, проткнув его десятком кинжалов, тем не менее, не вызывала боль. Теперь нет. Минхо был склонен к оптимизму, поэтому всё плохое надолго не задерживалось в его сердце, не гнило. Воспринимая это больше как полезный опыт, он не потерял веру в людей. И любовь. Но даже сейчас, будучи взрослым самодостаточным мужчиной, Минхо не отказывается от возможности привязать своё сердце к кому-то. Более того, оно уже, кажется, бьётся чаще рядом кое с кем. Но это странно. Хоть он и не отличался от других чем-то чересчур экстравагантным, всё же некоторые порой глядели на него косо. Всё потому что взгляды на жизнь у всех разные, и это нормально, Минхо не осуждал никого и никогда, но в нём также была часть индивидуального, как и у других людей, поэтому он обладал своей, как говорили друзья, “сексуальной странностью”. Минхо считает, что не существует некрасивых людей. Есть только дураки, которые не видят её в другом человеке. Судьба обязана познакомить тех, кто подошёл бы друг другу как два пазла – идеально и крепко. Минхо не романтизировал жизнь, но всегда надеялся на человечность других и их возможность изменить мир. Не каждый мог открыто говорить о своих желаниях на публике, порой люди даже боялись своего мнения, но Минхо был совершенно не таким. Он даже немного гордился своей необычной составляющей характера, потому что это позволяло ему жить максимально комфортно и свободно. Но в сложившейся ситуации боязнь спугнуть или ошибиться балансируют очень искусно на противоположной стороне весов его принципов. Поэтому приходится бороться со своими мыслями и желаниями, чего он не делал практически никогда. А ещё уступать профессиональному этикету, не позволяющему покупать кофе привлекательным студентам. Это самая сложная дилемма, которая когда-либо возникала перед ним. С прошлого понедельника проходит неделя – пошла вторая, увлекая за собой вереницей дел. И к этому моменту Минхо понимает, что не боится этот самый мир изменить. Свой, по крайней мере. На выходных мысль об этом проскользнула в его голову вместе с таблицами успеваемости студентов, за которыми он сидел ещё с пятницы. Как раз в тот момент, когда перед глазами начали расплываться эти самые таблицы, а голова опустела, её в ту же секунду наполнило короткое – “хочу его увидеть”. Невольно представились очаровательно пухлые щёки, от которых он не мог отвести взгляд целых две пары на прошедшей неделе; родинка в углу рта, которая, словно надоедливая крошка, так настойчиво и идеально одновременно обосновалась на медовом лице. Хотелось узнать – увидеть – больше. И тогда Минхо торкнуло, что это может быть жутко. Он представил, а что, если бы о нём думал какой-то из его преподавателей, пока он преспокойно зубрил материал воскресным вечером? Сердце тревожно заклокотало, дёрнулось и отозвалось тупой болью. Оставшуюся ночь перед рабочим днём он проворочался в постели, а утром проснулся хмурым и с головной болью. Ещё и погода решила так кардинально сменить своё настроение и заодно подпортить его и другим. Но вовремя остановив негативные мысли за утренней рутиной, Минхо выдохнул и постарался разложить всё по воображаемым полочкам. Ничего плохого и подозрительного о студенте – Джисоне, как он выяснил ещё ко второму занятию во вторник, но всё ещё запрещал произносить его имя про себя – ему и в голову не приходило. К тому же он не считал, что знание имени своего студента – это плохо, поэтому всё пока что выглядело довольно прилично. Но что менее нравилось Минхо, так это теперь постоянное желание оказывать знаки внимания Джисону. Хан Джисону. Даже его имя ощущается на языке как самый настоящий мёд, что тоже пугает. Потому что Ли Минхо всё ещё преподаватель, а Джисон – его студент. И потому что они практически незнакомцы друг для друга, и младший, кажется, его боится. С таким роем мыслей и распухшей головой Ли Минхо и начинает понедельник. А ещё с двумя стаканчиками тёплого какао и твёрдым намерением извиниться. Противоречить самому себе входит в список его принципов.

✿

Джисон склонен много думать. Если бы можно было влезать в голову к другому человеку, то у него обнаружили бы целые лабиринты из запутанных мыслей и приличный комок воспоминаний. Зачастую он мог держать в себе одновременно несколько вещей, над которыми размышлял его вечно работающий мозг. Гении склонны к постоянному анализу. У Джисона почти так же. Только к этому прибавляется ещё и самоанализ, но это уже другая история. В этом был весь он. Нужно сказать, что его особенность сказалась на нём как в положительном ключе, так и в отрицательном. В первом случае постоянный мыслительный процесс в какой-то степени натренировал его мозг так, что в определённый момент это даже стало приносить пользу. Он делал успехи в учёбе, и – важно признать – немалые. Что и позволило ему закончить школу с отличным результатом и поступить на физико-математический факультет. Но, с другой стороны, иногда его мысли приносили ему вред в виде неуверенности в себе и сомнений по поводу всего. Со временем он стал привыкать к постоянному критичному отношению к себе, но и старался не углубляться в это. С этим ему сильно помогал Феликс, его личный ангел, готовый подставить плечо в случае любых проблем. Даже если это не совсем проблемы, а влюблённость. Например, с первого взгляда. Возможно даже – в преподавателя. Воскресенье было негласным днём, когда они устраивали совместный мозговой штурм, если у кого-то что-то накипело. Джисон не часто слышал от друга какие-то критические вещи, с которыми ему нужна была бы помощь, потому что у его ангела в любых условиях находилось разрешение проблем, которые Феликс и проблемами никогда не называл. У него к таким жизненным ситуациям всегда было какое-то особое стоп-слово, некое противоядие, не позволяющее ему тонуть в буднях и гнетущих мыслях. Джисон усердно учился у него жизнерадостному отношению к окружающему миру, перенимал привычки, позволяющие скрасить рутину, и умение вытряхивать из себя особенно надоедливые мысли. С последним ещё предстояло много практики и разговоров, но он был на верном пути благодаря терпению и любви его солнечного друга. Говоря о любви. – То есть ты… Ты влюбился в нашего препода по высшей математике? В Ли Минхо? – непривычно пискляво проверещал Феликс. От переполнявшей энергии он даже приподнялся с чужого плеча, где до этого примостился своей блондинистой макушкой. Они валялись на его кровати, предварительно застеленной ещё одним одеялом Джисона, чтобы было мягче и теплее. Хотя с комфортом, что излучал Ли, ничто не могло сравниться, даже излишне пружинистая кровать общежития. И тогда Джисон, не способный больше держать ту самую мысль, что вертелась в его голове всю неделю, выпалил другу как на духу: – Мне кажется, я влюблён. Это было глупо. Он понимал всю абсурдность произошедшего и ситуации в целом, или как вообще можно назвать то, что неделю мысль об их новом преподавателе никак не покидала его. Он прокручивал в голове каждую секунду казавшихся теперь таких далёких понедельника и вторника и опять же приходил лишь к пониманию, что это больше похоже на смех. Смех обстоятельств над ним. Возможно, он всё не так понял, где-то недоглядел, недослушал, буквально сбежав от преподавателя, который хотел поговорить. Но о чём? Теперь Джисон этого не узнает, потому что он уже убежал, уже надумал кучу разных вещей и уже успел сойти с ума. По-другому просто не получилось бы у любого, кто был бы приблизительно Джисоном, который боится недопонимания и своей непонятно откуда взявшейся влюблённости в преподавателя. Потому что ну как, чёрт возьми, можно влюбиться с первого взгляда? Если бы Джисон спросил у кого-нибудь, влюблялись ли они в человека за семь дней, только два из которых видели его вживую, то он на сто процентов уверен, что ответ был бы “нет”. Потому что это что-то за гранью реального. За гранью привычного и нормального. Правда же? Как можно вот так просто посмотреть на человека, к тому же который старше, к тому же на того, кто является твоим преподавателем и просто… утонуть в его карих глазах и собственном смущении. А потом вздыхать от мыслей о нём и не понимать свои чувства. Которые откуда-то появились, и которые так непривычно отзываются в ранее никому не принадлежащем сердце. Джисон запутался. А Феликс всё ещё ждёт ответа. Поэтому он набирает побольше воздуха в лёгкие в надежде, что вместе с ним в него попадёт немного смелости и уверенности в своих словах, и выдыхает: – Кажется, да. Это похоже на влюблённость? – Джисон лихорадочно вздыхает, краснея щеками, и смотрит на друга. – Или я совсем дурак и не понимаю, что происходит. Я же, ну, никогда не влюблялся. Может, это всё ошибка или гормоны? Или кофе, который… Ну же, Ликс, не молчи. Знаешь, я так запутался. Друг перемещается по кровати, вновь наваливаясь на Джисона, и обнимает за шею. Зарываясь носом тому куда-то в волосы, Феликс успокаивающе говорит: – Это нормально, Джисон-и, не понимать свои чувства. И также нормально испытывать что-то к другому человеку, даже незнакомому. Ну, сейчас я имею в виду преподавателя Ли. Мне он показался хорошим. У него шерсть на штанине была, кажется, кошачья, я видел. Те, кто любят котов, обидеть не смогут. Теперь, когда друг говорит что-то такое очевидное, он, кажется, только сильнее запутывается в себе. – Я не знаю, Ликс, – он жмурится, – не уверен. Это просто как-то свалилось на меня, я… Это глупо? Может, мне просто нужно перестать забивать себе голову и просто продолжить учиться... – Ну нет, друг. И это не глупо. Любое чувство имеет место быть. Просто позволь себе принять его и прислушайся к себе. Тогда всё поймёшь. На этих словах друга разговор медленно утихает, убаюканный темнотой комнаты, постепенно погружающейся в сумрак вечера. Тучи заслоняют последние лучи заходящего солнца, воруя фантомное ощущение тепла. Какое-то время Джисон лежит с закрытыми глазами, выравнивая дыхание. Стараясь выбросить из головы всё самое ненужное, он с лёгкостью встречает в себе одно единственное чувство, расползающееся теплом по рёбрам и внутренностям. Чуть заметно улыбаясь, он проваливается в сон, приобняв друга.

✿

Когда человек не ощущает уверенности в своих действиях, он чаще всего трусит. И в первую очередь перед самим собой. Но Минхо не был тем человеком, который уходит от последствий своих поступков, поэтому он довольно уверенно вышагивает по своему привычному маршруту: от парковки, прихватив сумку и стаканчики с какао, далее по территории университета, заглядывает в общий кабинет и, наконец, практически бежит до своей аудитории, на ходу доставая связку ключей. Сегодня он не следит за временем, не так важно, сколько осталось до начала пары – полчаса или жалкие пять минут. Мысль о другом интересует его больше всего. Ему не страшно. И плевать на самом деле на профессиональный этикет, он же не делает чего-то противозаконного, верно? Сегодня он намеревается просто поговорить и постараться сделать так, чтобы… – Доброе утро. Несмелый голос врывается в сознание не хуже того, как Ли чуть не влетает в человека перед собой. Он был так глубоко в своих мыслях, что не заметил пустоту коридоров и одиноко стоящую фигуру возле аудитории. И как же он, черт возьми, красив. На протяжении прошлой недели Минхо хоть и цеплял мельком фигуру Джисона в коридорах, но от такого живого и близкого дыхание перехватывает мгновенно. Ли прерывисто вздыхает, сетуя на себя, как на глупую влюблённую в одноклассника девчонку, и останавливается в нескольких шагах от двери, рядом с которой стоит младший. В одной руке он всё ещё держит подстаканник, в другой – ключи, и не может оторвать взгляд от того, кто притягивает к себе всё его внимание. Мама бы сказала, что это любовь с первого взгляда. Ну, фактически. Он не знает, почему его тянет магнитом к этому человеку. Проделки Вселенной ли это, или центр его мира вдруг сместился сам по себе, но он просто не может оторвать взгляд от него. Джисон переминается с ноги на ногу и теребит лямки рюкзака на плечах. Он бегает взглядом по полу, явно не зная, как продолжить разговор, и Минхо проклинает себя за то, что просто молча стоит, рассматривая его. Но в то же время он не может этого не делать, потому что юноша перед ним – самый красивый человек, что когда-либо видел Ли. – Прежде чем всё станет ещё более странным, – вдруг начинает говорить Джисон, прокашливаясь, – у меня есть к Вам вопрос. Он замолкает. Тогда Минхо решает дать ему зелёный свет, в надежде вселить немного уверенности мягкими словами: – Ты можешь спросить, Джисон. Тот вздрагивает от своего имени, ёжась плечами. Он прерывисто вздыхает, наконец набираясь призрачной смелости, и выпаливает: – Скажите… скажите, это Вы оставляли кофе? Он наверняка заметил в руке Ли такой привычный подстаканник для двойной порции напитка. Сердце почему-то заходится в лёгком ритме, почти нежно трепещет в груди, когда Минхо встречает чужой взгляд карих глаз. Он чувствует себя подростком рядом с ним, впервые влюбившимся. С минуты на минуту коридор наполнится первыми студентами, но он не может сдвинуться с места. Наверное, не хочет. Он признаётся себе, что желает продлить эти секунды или остановить время вообще, когда ему просто можно смотреть. Даже если ему не позволено больше, он ограничится созерцанием прекрасного. – Да, это я оставлял его. Его голос тихий, но твёрдый, когда он продолжает: – В первый день мой заказ перепутали, и вместо одного кофе я получил два. И не зная, куда деть его, оставил на столе. Я не знал, что там будешь сидеть ты. Даже не знал, будет ли там хоть кто-то сидеть, знаешь, прямо перед преподавателем на паре по высшей математике, – он неловко тянет губы в улыбке, надеясь немного разрядить обстановку. Джисон внимательно слушает, но где-то на середине чужого рассказа заметно потухает. Конечно, Джисон, этот кофе не был специально для те- – А потом я увидел, кто сел за эту парту. И на следующий день уже осознанно сделал двойной заказ. Когда он заканчивает, склонив голову, он замечает в руке подстаканник. Какао наверняка остыло. Как и мысли в голове. – Тебя это пугает? – задаёт старший очевидный вопрос, замирая в ожидании. Со стороны они выглядят, вероятно, как обычные преподаватель со студентом, лишь беседующие об учебной программе и абсолютно не привлекающие внимания ни одной живой души, что могла затеряться в столь раннее время в стенах университета. Джисон правда невероятно красивый. Минхо чувствует себя ужасно плохо и хорошо одновременно, он будто сгорает внутри, потому что очевидно, что всё это неправильно. Одно дело, когда ты не согласен с правилами учебного заведения, никому не распространяясь об этом, но совершенно другое, когда ты их нарушаешь. Пусть он пока что просто стоит на воображаемой границе между дозволенным и запрещённым, это чувство последнего шага перед неизведанным дерёт рёбра не хуже кошек, что обычно скребут на душе. Но почему тогда он не боится и, более того, готов на любой шаг? Ему важно лишь, какой ответ даст парень, стоящий перед ним. Ли всё ещё смотрит. Даже если Джисон это понимает, то не подаёт признаков, что ему некомфортно под чужим лелейным взглядом. У младшего мило косолапят ноги, узкие бёдра спрятаны под широкими джинсами, которые он, кажется, заколол на талии булавкой. Его руки с тонкими пальцами и кольцами на них теперь беспокойно теребят завязки на толстовке. А глаза-бусины застенчиво смотрят в самую душу. Дилемма напоминает о себе кольнувшей сердце иголкой. Они удерживают зрительный контакт, когда Джисон шепчет: – Я думаю… думаю, мне было бы приятно, если бы это были Вы. И совершенно не страшно. Едва он успевает договорить, как из-за поворота, за спиной Минхо, появляется фигура, вероятно, студент, идущий по своим делам. Но Джисон всё равно неловко поджимает губы и будто старается спрятаться за старшим. Минхо отклеивается от пола и принимается открывать дверь. Он привычным движением включает свет в аудитории, двигаясь дальше. Он закусывает губу, когда слышит сзади чьи-то несмелые шаги. Сумка аккуратно скатывается с плеча. Когда один стаканчик с какао опускается в выдвижной ящик рабочего стола, а второй бережно ставится на первую парту, Минхо разрешает себе обернуться. Именно в этот момент он слышит слетевший с чужих губ вздох и замечает, какие румяные щёки у Джисона. И родинка всё так же выделяется на фоне розовой пыльцы. – Я хочу поговорить с тобой после занятий. Ты не против? – вкрадчиво уточняет Ли. Младший поспешно машет головой из стороны в сторону, едва ли способный сказать хоть слово из-за смущения. Минхо надеется, что не ставит его в неудобное положение, чем и интересуется у Джисона, на что тот снова безмолвно отвечает, направляясь к своему месту. Через минуту рядом с ним садится его веснушчатый друг. Минхо отворачивается к ноутбуку в поисках подготовленной им информации для пары и глубоко вздыхает. Сердце оборачивается густой карамелью, после нескольких дней раздумий больше не отзывается тревожным клокотанием. Почему-то хочется надеяться на лучшее.

✿

Устраиваясь на работу, Минхо действительно прошёл довольно тернистый путь. Во-первых, кто не рискует, тот не пьёт шампанского. От этого стоило отталкиваться, надо сказать. Минхо по своей сути больше обходительный и рассудительный человек – он подумает несколько раз, развернёт воображаемую в голове карту всех возможных последствий и куда они могут привести, прежде чем сделать шаг. Важно учитывать, каким будет этот шаг. Маленький ли – лилипутский, что в принципе не многое изменит, или же тот, который окажет влияние в долгосрочной перспективе. Во-вторых, вкус последствий. Он может быть как горьким, так и сладким, каким бы реалистом Минхо ни был. В его жизни было множество моментов, от не самых приятных и важных, до тех, которые заставляли нервничать. Особый контраст составляют те, где ты выбираешь, не думая, и получаешь ласковое поглаживание по голове от судьбы, и те, над чем ты ломаешь и ломаешься, уходя в итоге ни с чем. Сладко и горько. Вот так бывает. Но всё предугадать тоже невозможно. Точнее выразиться – невозможно вообще предугадать. Потому что жизнь непредсказуемая, и с ней ничего не поделаешь. Бороться с ней точно не надо. А вот здраво мыслить и не кидаться в омут с головой – дело хорошее. Проверенное, сказал бы Минхо. Поэтому мыслительный вихрь кружит его голову, мало того заполненную математическим материалом, рабочими моментами и бытовыми проблемами, так ещё и множество навязчивых тараканов предостаточно раздражают. Просто в жизни не бывает, и выбор стоит перед каждым. Но почему-то мало кто говорит, как тяжело может даваться этот самый выбор. Или не даваться вовсе. В два сорок пять, ровно после окончания четвёртой пары, одновременно с вскипевшим мозгом Ли, в дверь аудитории кто-то стучит. Минхо знает, кто там, потому что его некому больше искать. Он обычный преподаватель математики, пусть и молодой, но более опытные коллеги к нему за вопросами всё равно не подходят, – скорее он к ним – а студентам не хочется сидеть за его предметом ещё и после официального окончания их занятий, если только они не состоят в кружке для отстающих. Поэтому к нему стучится Джисон. Минхо стягивает рабочие очки, которые он надевает только при работе с бумажными документами, которые когда-то недавно довели его глаза до такого состояния, и довольно агрессивно трёт глаза. Надо купить капли. Снова этот неуверенный, но милый топот ног в обуви на платформе нарушает тишину аудитории. Крайним зрением Ли ловит чужие пальцы, нервно теребящие тонкие кольца на них, и поворачивается в кресле. Спина отзывается ровно одним щелчком. – Вы хотели поговорить? Джисон ёжится, когда на него поднимают взгляд. От неловкости ли или же ему просто некомфортно быть вот таким перед кем-то, как на ладони, – Минхо не знает. Минхо прокашливается, указывая на привычное место студента, приглашая на долгую беседу. Он не уверен, что могло бы унять такую очевидную нервозность юноши, поэтому пытается поймать взгляд потемневших глаз. Когда это удаётся сделать, Ли как можно легко и доверительно улыбается, потому что ему не хочется, чтобы кому-то рядом с ним было вот так – до скованных плечей и крепко сжатых между собой ладоней. – Ты… – он вновь запинается, прокашливаясь, – ты боишься меня? Очевидный вопрос, который вертелся одним из первых на языке в сегодняшнем арсенале. Минхо обычно не заморачивается о том, что могут подумать о нём люди, но почему-то особенно не хочется казаться дураком и незрелым в своих мыслях перед ним. Перед тем, кто изучает его медовыми глазами слишком внимательно. – Нет, – отчётливо отвечает Джисон, – нет, я не… Это и пугает, понимаете? Что я не боюсь, а… как будто глупо привязываюсь к чему-то, что я совсем не знаю. И вдруг я всё не так понимаю, вдруг… – Джисон, – старший успокаивающе поднимает руку, мягким голосом унимая чужую дрожь, – у меня так же. Я знаю, что едва знаю тебя и… И я на работе, а ты мой студент. Не могу сказать, что произошло на прошлой неделе, но я как будто… – слова обрываются на кончике языка, как старая пластинка, – неожиданно и резко – и никак не выходят наружу. Но он понимает, что должен говорить дальше, потому что это он старший, именно на него сейчас смотрят в ожидании. Потому что Минхо знает, как сложно бывает понять себя. Особенно в таком возрасте. Минхо это знает. И не хочет допустить путаницы чужих чувств, что когда-то сделали с ним, неумело обойдясь с его чувствами и мыслями. Потоптались и выбросили. Сначала превратили в тягучую карамель самой сладкой любви, на которую он вообще был способен, а потом просто заменили на что-то более интересное, более подходящее. И тогда он остался ни с чем, но сейчас – сейчас ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-то получил вред от этого. Когда тёплая сухая рука накрывает его кисть, он вздрагивает. Приходится проморгаться, чтобы прийти в себя и вынырнуть из воспоминаний. Он поднимает взгляд на него и сразу же тонет в мягкой карамели чужих глаз. Дыхание перехватывает, когда Джисон приободряюще улыбается, сам не меньше дрожа, и произносит: – Я не против того, что сейчас происходит. И я… почему-то уверен, что Вы не сможете навредить. Пальцы переплетаются в несмелый замок, что почти невесомо ощущается на чужих ладонях. Возникшая интимность момента оказывается настолько нова и приятна для обоих, что тишина и прячущиеся взгляды ещё долго аккомпанируют стуку их сердец.

✿

С событий понедельника проходит около двух недель, которые сопровождаются выполненными на работе задачами, привычной рутиной и множеством оттенков чувств. За последнее Минхо не отдаёт отчёта даже себе самому, хотя и привык улавливать любые изменения при появлении новых эмоций. Март с последним сошедшим снегом постепенно близится к завершению, перетекая в более приветливый апрель. Солнце всё чаще кусается яркими лучами, добродушно встречая весну, и напоминает людям о наступлении благоухающего сезона года. Минхо всегда питал особую любовь к цветущим деревьям и даже не скрывал, как сильно романтизировал весну со всеми её составляющими. Казалось, прошедшие недели творили какую-то невероятную магию с ним. То ли всё дело было в осознании, что холодная зима позади, то ли обстоятельства складывались как-то по-особенному, но Минхо стал замечать за собой, что дышать с каждым днём было всё легче, и просыпался он не таким хмурым, как обычно, даже если засиживался за проверкой тестов допоздна. Или всё из-за любви, что расцвела с первыми бутонами вишнёвых деревьев и манголии. Это произошло само собой. В какой-то момент – Минхо и не вспомнит определённное время – он начал ждать их встреч. После того разговора Джисон стал приходить по окончании занятий по понедельникам и вторникам к нему в аудиторию, где он порой засиживался за бумажной работой. Обязанности преподавателя и студента немного отличались друг от друга, но оба неизменно тонули в них, потому что учёбу и работу никто не отменял. Скорее наоборот – всё было прежним, лишь маленькая часть рутины двух людей слегка перестроилась под обстоятельства. На протяжении ещё четырёх вечеров Минхо разделял тишину кабинета с Джисоном, который тихо проскальзывал за первую парту и занимался своими делами. Приглушенный желтоватый свет от настольной лампы и послеобеденное солнце обрамляли чуть завивающиеся на концах волосы младшего, что делало его образ более мягким. Порой Минхо слишком долго пялился из-под тонкой оправы своих очков. Замечал Джисон или нет, но явных признаков дискомфорта не показывал, а потому Ли ничего не останавливало. Зачастую младший был одет в укороченные толстовки, что подчеркивали его талию, на которой едва ли держались джинсы, заколотые на булавки по бокам. Весь он казался миниатюрным, но в то же время всепоглощающим, когда тёмные зрачки его глаз заставляли буквально тонуть. И Минхо тонул. Без возможности спастись, потому что плавать он не умел. И он уверен, что даже если бы и мог, то не захотел. Они говорили, возможно, от силы несколько раз, один из которых на занятии, когда Минхо попросил продемонстрировать решение задачи у доски. Всё остальное время их невербальное общение происходило взглядами, что всегда были разными. Поначалу, когда они случайно пересекались в коридорах университета, их зрительный контакт был больше похож на стыдливое переглядывание, что на самом деле являлось смущением. Джисон, поймав взгляд Ли, начинал быстро-быстро моргать, будто пытаясь согнать неловкость физически – своими длинными ресницами. Минхо же со временем старался удерживать переглядки на максимальное время, захватывая чужие глаза в капкан своими. Это забавляло, то, как Джисон, казалось, стеснялся их переглядок. Что было при встречах более тесных, сложно объяснить. Они будто менялись местами. Из преподавателя Ли он превращался в обычного Минхо. Он словно переносился в свои студенческие годы, лелейно смотря на человека, который разжигал в нём тот самый огонёк, что когда-то окрылял и дарил яркие эмоции. Минхо не боялся этого вновь вспыхнувшего чувства, которые постепенно становилось частью него, заполняя сердце до краёв. Это, наверное, называют эмоциональной привязанностью к человеку, которая идёт вкупе с влюблённостью. С этим набором и начинался каждый день преподавателя Ли. Что касается Джисона, то если коротко: – Феликс, это какой-то кошмар. Я краснею рядом с ним каждый раз. Не то чтобы у него раньше такого не было, но что-то новое всегда вызывает у человека новые ощущения, которых теперь ему хватает с лихвой. Со временем Джисон стал чаще возвращаться в тот понедельник, когда он первый раз сел на место перед преподавателем, обнаружив на столе стаканчик с кофе. И прокручивал в голове на репите мысль о том, что он тогда впервые почувствовал. Потому что хотелось убедиться в том, что всё это по-настоящему, что чувства не обманули, что это именно то, чего действительно хотелось, а не что-то мимолетное, что обычно случается с ним. И с каждым таким разом он, лёжа всё на той же пружинистой кровати в общей с другом комнате, понимает, что да, это была она. Влюблённость с первого взгляда. Пока что не любовь. Джисон знал различия этих слов. Влюблённость – это тот же положительный комок чувств, который испытывает человек, что и при любви. Но влюблённость имеет несколько подводных камней, на которые Джисон продолжал натыкаться на протяжении всего подросткового возраста. На какой-то стадии он мог привязаться к человеку так, что, казалось, клещами не вытащить из него мысли об объекте воздыхания. Это было не очень хорошо, но тогда ещё несмышленый в этом вопросе он думал, что это та самая любовь до гроба. Второй подводный камень, что был, по мнению Джисона, больше первого – приукрашивание объекта воздыхания. Не в плане внешности, – хотя и здесь можно было тоже споткнуться – а на уровне всего образа человека и его поступков. Чаще случалось так, что человек ну до жути нравился Джисону, просто сердечки из глаз не уходили, о чем ему было говорено его друзьями не раз. Но на деле же получалось, что тот, кого считали идеалом, ничего из себя не представлял, и плохо то, что сложно заметить это за пыльцой влюблённости, что застилает глаза. И всё это множество побочных составляющих влюблённости так не нравилось ему, что, как только он начинал понимать разницу между этими двумя чувствами, чувствовать вообще не хотелось. Хоть у него и была уверенность благодаря поддержке школьных друзей, а после и Феликса, он всё равно побаивался снова окунаться в это. Стоило попытаться научиться быть избирательным в людях и своих чувствах к ним, но ведь как раз с Феликсом он не ошибся. И это загоняло в тупик. Но потом он тихо стучался в кабинет к преподавателю Ли, и все страхи куда-то исчезали в ту же секунду. До знакомства с Ли Минхо самым комфортным человеком он считал Феликса. По многим причинам, включая характер друга и его любовь к людям. Но теперь, когда он в тишине аудитории имеет возможность подобраться ближе к сути человека, который интересует его с самого первого дня, с прежним утверждением стоило поспорить. Минхо казался ему… приземлённым. Хоть старший и не показывал многие эмоции в рабочей обстановке, в сумерках вечера он казался другим. По “наводкам” друга Джисон узнал, что шерсть на брюках старшего появляется от бездомных кошек, которых тот подкармливал недалеко от университета. Как Феликс об этом узнал, остаётся тайной. Ещё он знает, что любимые цветы Минхо – космея, которые когда-то в детстве были частыми гостями в палисаднике его мамы. Об этом однажды упомянул сам Ли, тихо мяукнув что-то о том, как он скучает по детству без забот, которые автоматически становятся спутником каждого человека в какой-то момент жизни. И больше ничего о нём не было известно. Джисона не пугало (на самом деле немного да) отсутствие информации об объекте его влюблённости, за которую можно было бы уцепиться, как за спасательный круг. Потому что мысли Джисона – это повторяющийся круговорот самозакапывания, который живёт в нём всегда. И он хочет больше. Ему нужно больше, потому что он хочет быть как можно ближе к человеку, чей лишь только образ побуждает его губы формироваться в улыбку. Это и становится отправной точкой его идеи, которая сподвигла в один из их безмолвных встреч после занятий пригласить преподавателя на… – ...Прогулку. Был солнечный вторник, когда занятия закончились раньше обычного, так как одна из дисциплин сегодня отсутствовала. Джисон не был уверен в расписании старшего, поэтому неуверенно мялся у двери, когда Минхо нашёл его там по возвращении в аудиторию, задержавшись на внештабном собрании. Джисон сегодня выглядел ещё лучше, чем все предыдущие дни. Он всегда удивлялся, как весь прошлый семестр не замечал его, ведь сейчас они так или иначе продолжают пересекаться в коридорах их корпуса. А потом сам младший рассказал ему, что практически весь первый семестр пропустил из-за поездки в Малайзию, к родителям, которым нужна была какая-то помощь. Углубляться в это Ли не стал, присматриваясь к беспокойному блеску в чужих глазах, но убедившись, что с его родными всё в порядке, опустил эту тему. С Феликсом эта ситуация тоже была переломным моментом, только сыграла скорее положительную роль – она лишь скрепила их только зарождающуюся дружбу сильнее, хоть Джисон и не верил в друзей по переписке. Быть может, сыграло то, что он знал, что вернётся, но всё равно приятно знать, что тебя кто-то ждёт. Проблемы решились, он вернулся на учёбу вновь, благо декан их университета понимающий, что помогло нагнать пропущенную программу. И совсем скоро после этого наступил второй семестр. Так что да, Минхо был ужасно очарован образами Джисона, которые тот демонстрировал каждый день. Хоть его гардероб был не сильно большим, Минхо с удивлением присматривался, как искусно он умел комбинировать вещи между собой. Ему бы подошла профессия какого-нибудь дизайнера, а не физико-математический факультет, но Минхо ещё не успел поинтересоваться будущими планами Джисона. На нём были всё те же джинсы, на несколько размеров больше положенного для его талии, и кофта-барашек, как называл такие вещи Минхо. Они автоматически делали образ любого человека мягким. Но Джисону особенно шёл такой наряд. Сердце Минхо оценило его желание принарядиться, потому что уже несколько минут выделывало такие трюки, что в какой-то момент стало страшно – не тахикардия ли началась? – Преподаватель Ли? Неуверенный голос вырывает его из мыслей. Минхо обнаруживает себя уже в аудитории, стоящим напротив переминающего с ноги на ногу Джисона. – Извини, завис. Второе собрание за один день, туплю. Что ты говорил? – он тянется к чужой руке, легко и привычно прихватывая её, и переплетает пальцы в замок. Это было ещё одним способом их невербального общения. Зачастую они держались за руки, привыкая к присутствию друг друга, когда сидели в кабинете. Всегда сухие руки Джисона обычно первыми тянулись к запястьям Ли, чтобы обвести выпирающую косточку и спуститься к костяшкам, нежно поглаживая. К концу их получасовой встречи руки переплетались в крепкий замок. Джисон выпутывает левую руку из кармана – на пальцах красуется несколько тонких колец. Минхо цепляется самыми кончиками своих так, что со стороны может показаться, будто это простое рукопожатие, но для них это давно стало способом успокоить нервозность или оказать тихую поддержку. – Я… хотел предложить п-прогуляться. Если Вы не против. Я ещё не гулял под цветущими деревьями. Но от цветения уже наверное остались только лепестки на асфальте и… – он обрывается и глубоко вздыхает, опуская взгляд. Сумбурный монолог кажется ему неловкой смесью мыслей. А Минхо не может оторвать взгляд от него. Он знает, что должен быть более сдержанным и осторожным, когда дело касается их встреч в стенах университета, но физически будто бы невозможно перестать смотреть на такого человека – яркого и живого. Джисон невольно может заставить задуматься о чём-то важном и одновременно способен выгнать из головы все мысли до единой, оставляя место лишь для себя. Это какое-то волшебство. Минхо не прочь быть обычным человеком для волшебника, поддаваясь чужим чарам. Более того, он готов ради любой идеи Джисона на всё. Поэтому он соглашается, но это решение полностью обдуманное и согласованное с самим Джисоном. Они договариваются встретиться через час на остановке недалеко от университета, чтобы доехать до района Ли, где их не смогут увидеть лишние глаза. На этом и расходятся: Хан буквально бежит в сторону общежития, чтобы немного обновить образ и что-то пропищать Феликсу со смущением на щеках; Минхо же остаётся в аудитории, чтобы закончить со всеми рабочими делами. Какими бы ни были их взаимоотношения сейчас, несмотря на это он понимал, на какой тонкой грани они оба находятся. Не сегодня-завтра любой мог заглянуть в аудиторию после занятий не в самый подходящий момент, что однажды почти случилось, когда топот за дверью чуть не довёл испуганного Джисона до сердечного приступа, – тогда беды не миновать. Какой ни была бы ситуация, Минхо не уверен, что у него получится объясниться так, чтобы люди увидели правду. Но в чём заключается она, эта правда? Что Ли нарушает профессиональный этикет, практически кодекс, идёт против правил, находясь в каких-то отношениях (он пока не дал им название) со студентом? Это он скажет в случае, если опасность коснётся Джисона? Он не знает, какие слова будет подбирать, если вдруг что-то действительно случится. Но одно Минхо знает точно – Джисона это коснётся в минимальной степени. Он не допустит, чтобы то, что происходит между ними, принесло какой-то вред ему. Как старший, он берёт на себя ответственность за всё, что остаётся за стенами его кабинета. И Джисон не должен пострадать из-за чего бы то ни было. Таков план Минхо. Солнце подаёт первые признаки заката, окрашивая небо в едва заметный оранжевый цвет, и Минхо сверяется с часами, выключая компьютер. Когда дверь учебного заведения закрывается за его спиной, он невольно опускает плечи, что до этого были напряжены, казалось, слишком долго. Лёгкий ветер играет с его рыжими прядями, которые постепенно вымываются в естественный цвет волос. Стоит снова записаться в салон и выбраться в выходной на улицу, потому что за работой Минхо успел пропустить самый пик весеннего цветения. В какой-то степени он рад, что его машина вдруг вышла из строя несколько дней назад и всё ещё находится в ремонте, иначе он не вдохнул бы сейчас полной грудью, набирая целые лёгкие свободы. Улыбка оседает на его губах, стоит только знакомой фигуре показаться в конце улицы возле остановки. Вечер обещает быть хорошим. За всё время, пока старший движется в его направлении, Джисон подавляет в себе желание помахать ему, а потому лишь неловко переминается на месте, кутаясь в куртку, которую надел поверх кофты-барашка. Сердце отчего-то в предвкушении трепещет в груди, и как бы ни было боязно оказаться застуканным кем-то из университета, Джисон с нетерпением ждёт предстоящую прогулку. Потому что навязчивая мысль об этом грызла его последний день слишком уж надоедливо, и ещё он очень сильно хотел увидеть своего преподавателя вне рабочей обстановки. Когда Минхо равняется с ним, вставая рядом, но не слишком близко, и поправляет на плече лямку сумки, Джисон позволяет себе бросить мимолетный взгляд на него. – Привет, – шепчет Ли, как будто их может кто-то услышать на пустой остановке, где кроме них – никого. Он ободряюще улыбается, сверкая глазами-полумесяцами, и сердце в этот момент почему-то пропускает удар. Влюблённость, говоришь? Деревья в это время уже почти скинули розовые кроны, окрашивая тротуары бесконечным океаном лепестков. Джисон с детским восхищением буквально приклеивается к окну автобуса, не отрывая взгляд от дороги ни на секунду их короткой поездки. В его глазах отражается закат. За эти минуты созерцания воодушевлённого юноши под боком к Минхо вдруг приходит осознание, что его хочется защищать от всего на свете. Ради него и собственный мир, кажется, перестраивается на раз плюнуть. Раньше это казалось чем-то непонятным для него. Менять и меняться из-за какого-то человека? Уступать кому-то свои взгляды на жизнь, наблюдая издалека, как в неё вторгаются, заменяя половину собой и своими принципами. Такое только в книгах написано – человеку нужен человек, но на деле Минхо никогда не испытывал это на себе. Его любили и окружали многие хорошие люди, но это совсем не значило, что он встретил того, с кем хотел связать свою жизнь настолько, чтобы буквально быть готовым свернуть горы в любой момент из-за того, кого любишь. Раньше не окрыляло. Раньше не торкало. А сейчас? – Скоро наша остановка? – с чистым любопытством интересуется Джисон, сидящий рядом. Блеск в его глазах лучше любых звёзд на небе. Наша. А сейчас – да. Они выходят спустя несколько минут, и стоит Джисону только ступить на асфальт снова – он чуть ли не подлетает от восторга. Всё его тело подрагивает, он буквально вибрирует, с энтузиазмом скрываясь где-то за деревьями парка. От этой остановки всего несколько кварталов до небольшого двухэтажного домика, где он живёт, и ещё один плюс проживания в этом районе – парк, в котором находится множество лавочек под невероятной красоты в весенний период времени деревьями. Если всё, что нужно было Джисону для поднятия настроения – это прогулка среди лепестков вишни, то Минхо хочет, чтобы деревья цвели круглый год. Он удобнее перекидывает лямку сумки поперёк груди, набирает побольше воздуха в лёгкие и тоже ступает на территорию парка. Джисон находится быстро – он сидит на одной из лавочек, скрытой от чужих глаз несколькими деревьями, что плотным занавесом окружают её. Цветение сходит на нет: лепестки вишни отправляются в свой первый и последний полёт, очаровывая своим непродолжительным танцем, прежде чем исчезнуть навсегда – в следующем году их сменят уже другие бутоны. Ветер безжалостно забирает у них последние мгновения, крадёт такие нужные сейчас минуты жизни. Хрупкие розовые капельки оседают в волосах прохожих, будто силятся привлечь к себе хоть крошку внимания; они кружат по водной глади реки, сливаясь в единый розовый океан. – Это очень красиво. Джисон завороженно наблюдает за падающими лепестками, подняв голову к небу. Когда Минхо тихо опускается на другой край лавочки, он поворачивается и ловит его взгляд. Джисон очень красивый. Кудрявые волосы цвета каштана заправлены за уши, в которых красуются серёжки-кольца. Глаза широко распахнуты, полные энтузиазма и восхищения. Его губы сложены в очаровательную форму – сердце, что очень подходит под натуру Джисона. Его будто бы создавали из любви и самого прекрасного, что вообще есть на свете. – Спасибо, что согласились на это. Я люблю весеннее цветение. Для меня это важно не меньше, чем Чусок или Лунный Новый год. Жаль, что люди не обращают должного внимания на весну, – договорив, он вновь обращает взор на уже почти голые ветви деревьев, на которых проглядываются первые зелёные почки. Несмотря на его слова, Минхо замечает, как в настроении проскальзывает тихая тоска. Он уверен, что профиль Джисона идеально подошёл бы скульптору, который с распростертыми объятиями взялся бы за увековечивание такой красоты. Трудно отвести взгляд от мягких черт его лица: от родинки на щеке, длинных ресниц, что обрамляют невероятной глубины глаза, и лёгкого румянца на яблочках щёк, когда он с мимолетной тоской улыбается. – Тебе грустно? Тот слегка тянет уголок губ в улыбке, оставляя вопрос без прямого ответа. – На самом деле, знаете, я понял, что ничего не знаю о Вас. Я… – Ты можешь называть меня Минхо. – Это… Нет. Это странно? Я не… – он ведёт плечами, будто так пытается сбросить с себя неловкость. – Не думаю, что смогу. Минхо понимает, о чём он говорит. Это заранее выставленная между ними граница, условие, изначально не позволяющие приблизиться ближе, чем на расстояние преподаватель-студент. И это больно. Это ранит. Колется тысячью иголками в груди, но Минхо готов игнорировать это, потому что он хочет попробовать избавиться от всех шаблонов, навешанных на них. – Ты можешь. Всё в порядке. Здесь… Здесь, с тобой, я хочу быть просто Минхо, – он совсем немного придвигается ближе, кладя свою ладонь на подрагивающую руку младшего. – Но я не настаиваю. Спустя несколько минут тишины и музыки ветра, что окружала их, Джисон переплетает их пальцы в замок. Это могло бы стать их любимой привычкой. – Я хочу узнать Вас поближе, Минхо-ши. Расскажите мне что-нибудь. На этом меланхоличные ноты их разговора обрываются, сменяясь чем-то более позитивным. Минхо позволяет себе расслабиться на скамейке, кладя сумку рядом, потому что, кажется, их ждёт долгая беседа. Так, Джисон узнаёт о старшем бесчисленное количество маленьких деталей, с вниманием и интересом слушает истории из детства и замирает дыханием на моменте о студенческих годах и первой любви Минхо. Всё услышанное переплетается между собой, складываясь пусть не в полную, но своеобразную картину его жизни. Теперь он имеет представление о характере человека, что стал казаться ещё более располагающим к себе, чем до этого. Границы стираются подобно тому, как стираются ненужные ластику карандашные заметки. Джисон признаётся себе, что падает. В тот самый момент, когда чужая рука греет его замерзающие костяшки; когда Минхо случайно заваливается набок, задыхаясь в звонком смехе, и задевает его плечо своим; когда сгребает обе его уже холодные ладони вместе, обдавая те горячим дыханием. Когда смотрит вот так, со звёздами в глазах, которые способны светиться ярче настоящих и которые принадлежат только ему. Потому что только он может позволить быть для него просто Минхо, а не преподавателем по высшей математике. Потому что Джисон тоже позволяет себе раскрыть душу нараспашку, рассказать о многом, поведать о страхах и отдать сердце целиком ему – никому другому. Рядом с ним он чувствует себя в безопасности. Как под одеялом в далёком детстве, что укрывало от всех невзгод. Так и с Минхо. Казалось, он был тем, кто мог осветить даже самую тёмную ночь. Он был тем, кто поймал бы, даже если бы Джисон продолжал падать каждый раз. Его тепло. Его дыхание. Его дом. Эти громкие слова бились набатом в мыслях обоих, когда они прощались. Даже если Минхо настаивал на том, чтобы доехать до его общежития и после вернуться назад тем же маршрутом, Джисон отказался. Ему хватило того, что его окутали вниманием, посвятили целый вечер, выслушали о любви к весне и согрели разговорами. Этого было достаточно, чтобы почувствовать любовь, витающую густым туманом рядом. Тоска, выглядывающая из-за того же поворота, за которым скрылся автобус с Джисоном, осталась незамеченной.

✿

– И теперь, – преподаватель тянет последний слог, обращая внимание студентов на себя, чтобы произнести заключительные слова. Относительная тишина аудитории наполнена разве что шелестом страниц тетрадей. Кто-то дописывает последнее уравнение, решённое Ли на доске. Из приоткрытого окна дует весенней свежестью; слышно, как подвижно на дорогах. – Можете сдать листы с самостоятельной, которую мы решали в начале занятия. Я не против, если в течении пары вы исправили какие-то ошибки, – доверительно заканчивает он. Почти все присутствующие облегчённо вздыхают. Первое занятие подходит к концу. Когда за последним студентом закрывается дверь, Минхо позволяет себе опустить плечи. Он вновь присаживается на свой стул, какое-то время пусто смотря в одну точку. Горло пересохло после долгого монолога. Среды никогда не были лёгкими. Каждодневные занятия, внеурочные часы с отстающими, которых скинули на молодого преподавателя в надежде, что это поможет, выматывали. Только вот не так всё просто. Минхо понимал, что многим материал не так ясен, как ему хотелось бы видеть результатом своих лекций, и это полдела. Объяснить на пальцах ему не трудно, даже наоборот, но и со стороны студентов должна была быть отдача, хоть какое-то желание понять, чего он не наблюдает и у половины из тех, кто посещает его пары. И это удручает. Конечно, он не в том положении, чтобы опустить руки или возмущаться, всё же преподавание – это его работа, и выбора как такового нет. Даже если на всю группу только пара-тройка тех, кто действительно работает на занятиях, он всё равно не в праве что-то менять в свою сторону или жаловаться об этом высшему руководству. Говорят, с детьми сложно, но Минхо скажет, что с равнодушными студентами не слаще. И он даже понимает их в какой-то степени – не каждый посвятить себя этой профессии, а в жизни математика хоть и поможет, но точно не дифференциальными уравнениями и теорией вероятностей. Жизнь, по мнению Минхо, некий неординарный продукт человечества. Люди сами создают свой мир, он с этим согласен. Но не всегда они осознают, какими путями осуществляются их цели. И какие последствия могут иметь те или иные поступки. Поэтому важно следить в первую очередь за самим собой, чтобы сохранить то, что имеешь. Минхо надеялся, что усвоил этот урок. На перерыве не хочется покидать аудиторию, более того – он предпочитает провести время в тишине. Наедине со своими мыслями и отчётом об успеваемости третьего курса. И ещё, возможно, он хотел бы видеть сейчас одного кучерявого юношу, но как назло Минхо не мог уловить того ни в коридорах, ни в вестибюле, куда он спускался два раза, выискивая хоть намёк на знакомую фигуру. Его тревожная сторона подкидывала разные причины отсутствия Джисона, но он старался игнорировать это. Даже если тот и присутствовал на занятиях, то это не значило, что он обязан был зайти к Ли – они ведь никогда не условились видеться в какой-то определённый момент. И свой контакт Джисон тоже совсем не обязан был давать ему, но почему-то именно это и вызывало странное чувство внутри. Они всё ещё едва ли ближе, чем на расстоянии знакомых. Но хочется ближе. Теснее. Вопрос в том, позволят ли им.

✿

– Ты остаёшься здесь. – Ли Феликс, нет. – Хан Джисон, да. Комичная картина застала бы любого человека, зайди тот в утренний час в комнату к двум первокурсникам. Низкий блондин с полотенцем на голове хмуро возвышался над кроватью, в которой другой юноша был замотан в одно большое одеяло, из-под которого едва проглядывали кончики волос. – Я с четырёх утра не сплю, потому что у тебя поднялась температура. И ты ещё хочешь пойти на занятия! Совсем сдурел? – Феликс настойчиво укладывает обратно на кровать приподнявшегося было друга, строго смотря на чужую макушку. Джисон в ответ что-то неразборчиво бурчит в подушку, всё ещё протестует, но в противоречие этому полностью расслабляется, вздыхая. – Я знаю, что ты не любишь прогуливать, но мы это уладим. Схожу в деканат, скажу, что ты заболел. А потом пойдём с тобой больничный брать, – блондин тянется к, как он надеется, плечу Джисона, слегка похлопывая его. Потому что в этом укутанном нечто сложно понять, где какая конечность прячется. Его друг мастер прятаться в любых вещах. Одеяло фыркает. – Не обижаешься? – уточняет Феликс, улыбаясь. Он мягко тормошит знобившее тело, – Дай температуру проверю, глупышка. – Сам такой. – Я тебя тоже люблю. Одеяло шуршит, выпуская из своих объятий человека. Джисон щурится на яркий свет утреннего солнца, надувая губы. Во время прогулки с Минхо он продрог, но даже не мог предположить, что проснётся на следующий день с температурой и заложенным носом. Не то чтобы он не мог функционировать с такими симптомами, скорее на ногах болезни переносил просто отвратительно. Смелые хождения с первыми признаками простуды не раз сказывались на нём более серьёзными болячками, потому было решено лечиться дома с самого начала любого вида болезни. Холодная лавочка и поздний вечер в этот раз сыграли с ним недобрую шутку. Тем не менее, тема с прогулами висела не первой в списке проблем. Его больше волновало другое. – И чего дуешься? – Феликс подсаживается ближе, кажется вообще не боясь заразиться, и почесывает густые кудри друга, что беспорядочно рассыпались по всей подушке. – Преподавателя Ли сегодня не увидишь, да? За что Джисон был всегда готов стукнуть друга, так, ради профилактики, так это за то, что тот любил временами дразниться. Как сейчас. Хитрые искринки в его зрачках Джисон знает наизусть, как и приподнятые в лукавой улыбке губы. О, этот ангел умел довести до белого каления, уж ему-то не знать. – Могу передать воздушный поцелуй от тебя или… – Феликс Ли! – из-за заложенного носа возмущение звучит приглушенно и гундосо. – А вообще, я зол на него. Даже не заметил, что ты замёрз. Мог бы, не знаю, предложить зайти к себе, не май месяц на дворе всё-таки, – Ли фыркает, поднимаясь с края кровати. До выхода двадцать минут, а он до сих пор не высушил волосы. Джисон закусывает губу. При упоминании прошлого вечера бабочки в животе вновь напоминают о себе, поднимаясь в каком-то трепетном танце. Улыбка преподавателя Ли до сих пор как будто перед глазами, ещё свежая в пямяти – немного будто бы даже кошачья и такая же лукавая, как у Феликса. Как будто ему известны все тайны мира. Или мысли Джисона, в которых непосредственно фигурирует он. Не то чтобы Джисон был от природы практичным человеком. Смышленым – да, точные науки, дающиеся ему сравнительно легко, тому подтверждение. Но в жизненных вопросах ему нужно было ещё научиться разбираться. Что хорошо, а что плохо – факты относительные, хоть он и с детства понимал разницу. Но что касалось вопросов неординарных – тут ответы приходилось искать самому. Например, что делать с чувствами к преподавателю, если какие-либо тесные отношения вроде как запрещены по рабочему этикету? Джисон совершеннолетний, и разница в возрасте у них не такая уж и большая, – хоть он до сих пор и не знает точно, сколько лет его преподавателю – но всё это “не такое уж” при наложении друг на друга образует ком сомнений и страха. С Минхо они не обсуждали эту тему так, как стоило бы, и это ещё один звоночек, который навевает определённые мысли. В любви не должно быть сложно, как он когда-то где-то услышал, но в жизни всё совсем не так легко, как хотелось бы. Даже понимая последствия, Джисон всё равно не может позволить себе быть “здесь и сейчас”. Потому что он банально не знает, что вообще может происходить между ним и преподавателем. Как бы он ни хотел, чтобы их взаимоотношения имели существование не только лишь из-за стаканчика с кофе, Джисон не мог наверняка знать, чего хотел Минхо. О чём тот думал. Было ли это что-то мимолётное для него? Обычная игра с первокурсником? Это он и не любил в отношениях. Додумывать и пытаться прочитать чужие мысли вместо того, чтобы просто поговорить. Он не хотел сеять в себе сомнения по поводу старшего, потому что на это была целая тысяча опровержений, которые говорили о Минхо, как о честном, добром, отзывчивом и надежном человеке. Те, кто уже отучились у него семестр, только и пищали о “невероятном преподавателе”, что с лёгкостью покорил сердца девушек и даже юношей. Возможно, дело было ещё в том, что Джисон не мог распознавать себя как потенциального партнёра для отношений. На это было также множество причин, а ещё недостатков, которые он со смирением принимал в себе. И постоянная мысль о том, что он не достоин любви и чьего-то внимания, пряталась где-то в потёмках сознания, всегда зная, когда нужно напомнить о себе. И как бы старательно он ни учился у Феликса любить себя и хоть иногда думать о собственном комфорте, его неуверенность чаще всего брала верх. Поэтому Джисон был крайне недоволен тем утром, ведь осознал нужду в разговоре с преподавателем. Но болезнь никто не отменял, и даже если бы он очень хотел выздороветь за один день, это было бы невозможно. Феликс целует его в лоб на прощание, обещая вернуться к обеду и пойти с ним в больницу. Когда Джисон, будучи в глубокой задумчивости, почти не реагирует на его действия, Ли вновь опускается рядом, уже одетый в куртку. – Я знаю, о чём ты думаешь. Но не буду давить. Всё будет хорошо, ладно? Я скажу ему, что ты заболел. Он не убежит никуда, обещаю. – Феликс последний раз треплет его по голове и поднимается. Когда в маленькой прихожей их комнаты хлопает дверь, Джисон закусывает губу. Он не плачет, потому что нет повода. Всё ведь хорошо, так Феликс сам сказал. А он верит другу. Друзья не врут. Феликс этого никогда не делает. Он будто бы знает, чем закончатся любые события. И тратить время на какие-то слёзы не считает нужным. Феликс больше улыбкой светить любит да словами поддерживать так искусно, что Джисон иногда задумывается, не ангел-хранитель ли его друг. Закрывая глаза, он может позволить себе уснуть без тревоги.

✿

Чтение методичек вошло в привычку как-то само собой: при подготовке для поступления в магистратуру Минхо поставил себе цель максимально освоить методы обучения, чтобы не нагонять всю информацию уже на месте работы. В какой-то момент журналы и художественную литературу сменили толстые книженции по высшей математике и издания научных работ профессоров. Поначалу нудно и непонятно, на один абзац – дай бог одно адекватное слово, но если приноровиться и отключиться от внешнего мира, то очень даже интересно. После нескольких занятий подряд именно то, что нужно, чтобы не позволить другим вещам втиснуться в мысли. Солнце переваливает с зенита; часы показывают второй час дня. Два окна между утренними и послеобеденными парами звучит как наказание, но Минхо всегда способен найти себе занятие. В этом даже что-то было: тишина пустой аудитории охлаждала мысли, создавая контраст с утренним гомоном студентов. В помещении прохладно – ветер дует из приоткрытого окна. В костюме уже становится жарковато, но это рабочая этика, которую нарушать нельзя. Остаётся лишь привыкнуть отлеплять себя от кожаного стула после пары, хоть он и старается не сидеть долго. В дверь стучат. Минхо нехотя отрывается от абзаца, который перечитывает уже второй раз – сегодня он не мог наладить баланс с концентрацией. – Да? Кто-то из студентов неловко заглядывает одной макушкой в дверной проём, слегка кланяясь. – Извините. Вас просят зайти в кабинет декана. Через секунду юноши и след простыл. Минхо не хочет признаваться себе, что ожидал от этого стука немного иного. Ожидал увидеть кого-то другого. Когда смысл чужих слов наконец доходит до него, он подрывается с места, снимая очки. Этого ещё не хватало. Если бы намечалось простое собрание кафедры, ему бы сообщили ещё утром. И даже если бы дело было срочным, сказали бы идти в общий кабинет, а не в деканат. Тревога забилась вместе с неровным ритмом сердца. Не нравились ему среды. Нахмурившись, Минхо спешно поднимается на этаж. Свернув налево, он неожиданно сталкивается с чьей-то светлой макушкой. – Феликс? – Здравствуйте, – тот кланяется, равняясь с Ли. Они стоят посреди почти пустого коридора – пара уже началась. В глаза бросается золотистая табличка с именем за спиной студента. Кабинет декана, откуда вышел юноша. – Всё в порядке? – вопрос вылетает сам по себе. Минхо не то чтобы был настолько вовлечен в проблемы студентов, но сегодня среда, он на нервах, Джисона нет на занятиях, и к этому ещё добавляется его внезапный визит к декану. Феликс медлит, будто раздумывая, говорить правду или умолчать. Но в конце концов объясняется: – Джисон заболел, я оповещал деканат об этом. Чтобы не было потом вопросов. Вот оно что. Минхо тихо, облегчённо выдыхает – на один вопрос в чаше тревоги меньше. Но за одним грузом на плечах следует другой: как сильно болеет Джисон? Минхо всё ещё на работе, он всё ещё преподаватель Ли, и не знает, рассказывал ли Хан что-либо о них своему другу, поэтому он мнётся, не решаясь задать вопрос о его самочувствии. Феликс любопытно смотрит прямо на него и либо всё понимает по возникшей заминке, либо читает его мысли, но в следующую минуту успокаивающе и слишком понимающе продолжает: – Всё нормально. Он плохо переносит болезни на ногах, поэтому мы сразу возьмём больничный. До конца недели его не будет на парах. Немного погодя, он добавляет: – Ему что-нибудь передать? Сердце пропускает удар. Конечно, Минхо знает, что выглядит так, будто перед ним – инопланетянин, не меньше. Потому что его защитная реакция при таких вот ситуациях – когда друг парня, который потенциально тебе нравится и при этом ещё и является твоим студентом, интересуется, передать ли тому на словах что-то – это полностью отключиться. Минхо глупо хлопает глазами, надеясь на пустоту коридора и отсутствие лишних ушей. – Преподаватель Ли? – Что ж… Да. Да, пожалуйста, передай Джисону скорейшего выздоровления и… И… – Спасибо, что сообщил, Феликс, – заканчивает он, прокашливаясь. Юноша перед ним всё ещё с особым вниманием смотрит ему в глаза, будто ожидая продолжения. Но его не следует, и тогда Феликс ещё раз склоняется корпусом вперёд, прощаясь. Они расходятся так, будто не было разговора, касающегося Джисона. Минхо встаёт перед дверью, слегка дрожа кончиками пальцев. Ему не страшно, нет, не первый и не последний раз его вызывают к начальству, это его работа как никак. Но интуиция подсказывает, что там, за дверью, его ждут плохие новости. Он вздыхает и тихо стучит три раза. – Да, проходите. Минхо не позволяет себе накрутить нервы до предела хотя бы потому, что в присутствии декана стоит вести себя подобающе. Как преподаватель, которого вызвали по рабочим вопросам. Не меньше, не больше. – Ах, Минхо, да, присаживайтесь. Декан Чхве – приятный мужчина в возрасте, преданный работе и понимающий. В прошлом году он организовывал день открытых дверей, и все остались довольны, в том числе Минхо, который тоже присутствовал на мероприятии. Тогда он только-только подавал документы на работу, особо ни на что не надеясь, но Чхве был первым, кто пристроил его на кафедру. Минхо остался благодарен, как и подобает человеку, которому поспособствовали в устройстве на работу. Но теперь, когда мужчина перед ним окидывает его оценивающим взглядом, руки почему-то сжимаются в кулаки на коленях. Между ними – стол, но Минхо всё равно ощущает потенциальную опасность и чужое недовольство. – До меня дошли новости, Минхо, – начинает мужчина, складывая какие-то бумаги в стопку. – Не скажу, что был рад им. Даже наоборот. Новости – не слухи. Искусное владение языком. Первое звучит более надежно, проверено, потому что новости всегда работают как швейцарские часы – без лишнего, точно и по факту. А слухи – слухи это ведь другое. Чей-то пустой шёпот за спиной, да и только. Когда мужчина замолкает, зажёвывая следующие слова, Ли не выдерживает. Прокашливаясь, он спокойным голосом произносит, смотря ровно в чужие глаза: – Зачем Вы позвали меня, господин Чхве? – Хорошо. Перейдём сразу к делу, – он откладывает папки в сторону, сцепляя руки в замок перед собой. – Минхо, Вы ценный и высококвалификацированный преподаватель, пускай и с минимумом опыта. И я не хочу, чтобы что-то лишало Вас этой работы. Насколько я знаю, Вас устраивает график и коллектив, что способствует продуктивности, и всё это хорошо. Но, повторюсь, до меня дошли вести, что Вы уделяете, скажем так, излишнее внимание одному студенту… Кровь набатом стучит в висках. Кажется, будто вокруг поднимается излишний шум, мешающий отчётливо слышать чужие слова. Джисон. Внеурочные встречи. Его тёплые руки в его руках. Разве это настолько неправильно? – ...Минхо? Он ощущает себя добычей, жалким кроликом, пойманным в пасть хищника. Артерию словно пережимает; дышать трудно, горло саднит. Перед глазами перена, а в голове только: кто мог их видеть? И разве делали они что-то действительно противозаконное? – Минхо, Вы слышите меня? – А? Чхве спокойно смотрит в его глаза, продолжая говорить: – Поймите, ни я, ни Вы определённо не хотим, чтобы эта новость дошла до высшего руководства, верно? Иначе может случиться непоправимое. Поэтому со своей стороны я предлагаю вот что: отменить Ваши внеурочные занятия с отстающими, тем самым сокращая рабочий день. Ваш кошелек не пострадает, Вы лишь будете чуть раньше возвращаться домой, как думаете? Минхо думает, что лепестки вишни, рассыпанные по грязному асфальту, – самое красивое, что он когда-либо видел. После Джисона. – Минхо? Еще одна черта Минхо, менее понятная и более скрытая от глаз других – его умение сменять эмоции на лице, одновременно держа бурю внутри себя в узде. Это его личное владение искусством держать себя в руках, когда злость скапливается на самых кончиках пальцев. Черты его лица в такие моменты заостряются, делая его скулы острыми и бледными, выглядя при этом опасно. Напряжение пропитывает воздух, когда Минхо спокойно, на первый взгляд, выдыхает: – Да. Да, я Вас понял. Это всё? – он отвлекающе растягивает губы в приторной улыбке, сжимая руки сильнее. Вот и вся надежда на человечность. Едва услышав последние слова мужчины о том, что он свободен, Ли вылетает из кабинета, чудом не хлопая дверью так, чтобы та чуть не слетела с петель. Внутри всё кипит, чешется и горит. Он не понимает. И никогда не поймёт. Стоило обдумать всё, подождать, прийти к какому-то выводу. Стоило ли оправдываться, отрицать всё? Мало ли слухов на планете. Но, с другой стороны, действительно ли он оступился? Совершил ли ошибку? Почему-то сердце на эти вопросы даёт отрицательные ответы. Но если мыслить здраво – так ли неправильно любить человека, что выбрало сердце? Так ли это мешает другим? Возвращаясь на автобусе в квартиру, он не замечает, что за окном полил дождь, хотя в прогнозе точно его не было. Лишь по хлюпающей обуви Минхо понимает, что промок, пока шёл от университета до остановки. Машина всё ещё в ремонте, а для такси не было настроения. Пребывая в своих мыслях, он не обратил внимания на тротуары, с которых уже наверняка смылись внезапным дождём последние лепестки. Розовое море превратилось в грязь. Минхо совершал ошибки. Конечно, он это делал. Каждый в какой-то момент жизни может оступиться, зайти в тупик, сделать неправильный выбор. Но Минхо почему-то уверен, что ничего из этого не относится к сложившейся ситуации. Потому что чувства никогда не могут быть неправильным выбором или тем, что приведёт к концу пути. Чувства не должны мешать чему-то. Они не должны быть чем-то запрещённым между двумя людьми. Чувства не должны ограничивать и быть препятствием. Так почему же они завели Минхо в тупик?

✿

– Сони, я вернулся! Приглашённые слова друга вырывают его из неспокойной дрёмы. Джисон переворачивается с живота на бок, встречая Феликса сонным взглядом. – Который час? – Около трёх. Ещё успеем в больницу. Как себя чувствуешь? – Вяло. – Я знаю, что тебе поможет, – скидывая с плеч куртку, Ли относит её в небольшую прихожую, отделяющую их комнату своим небольшим пространством от двери и постоянного шума за ней. Когда он возвращается, всё ещё лукаво улыбаясь, Джисон морщится. Колени затекли, и всё тело ощущается каким-то чужим. Слабость даёт о себе знать, как и жар, который обычно является предвестником температуры. Болеть Джисон не любил. – И что, даже не хочешь спросить? – блондин сверкает веснушками, теперь скрываясь за дверью их небольшой кухни, которая идёт вкупе с комнатой для первокурсников. Душ всё ещё общий, но с этим можно было жить. Джисон сглатывает сухость во рту, трёт глаза костяшками пальцев, сбрасывая последний сон, и хрипло отвечает: – Всё в порядке? – Ага, – Феликс тянет слоги, возвращаясь в комнату и вытирая руки полотенцем. – И ещё кое-что принёс тебе. Весточку от твоего ненаглядного. Глаза закатываются сами по себе, и это действие влечёт за собой тупую боль в голове. На минуту забыв о болезни, Джисон готов накинуться на друга, но тот предусматривает и это: сам валится на него, опрокидывая на кровать снова, и лезет с объятиями. – Ладно тебе, глупышка, – он тычется щекой в плечо, что заставляет Джисона расслабиться, забывая, что минуту назад он хотел сделать со своим другом что-то страшное. – С учёбой твоей всё будет нормально, если справку занесём, ничего нового. Более интересно то, что я встретил преподавателя Ли прямо перед кабинетом декана, когда выходил. Он казался каким-то потерянным. Джисон вздыхает, сразу же ощущая, как друг обнимает его крепче. Не боится же заразиться тоже, вот дурень. – Такой смешной. Выглядел потерянным котёнком. Слова ни одного сказать не мог, – Ли фыркает. – Видно за тебя волновался. Дыхание почему-то перехватывает. – Или просто что-то натворил, потому что лицо у него было не хуже твоего после просмотра ужастика, – он уже откровенно смеётся, за что получает вялый шлепок по плечу от Хана. – Ладно-ладно. Передавал тебе скорейшего выздоровления и строго-настрого просил тебя поцеловать. Феликс поднимается на уровне его лица, вытягивая губы бантиком. Джисон хихикает, пытаясь сбросить с себя тело друга, но из-за слабости не сильно сопротивляется, получая таки поцелуй прямо в лоб. – Прекрати, – в шутку просит он, растягивая гласные. Феликс тоже посмеивается, снова прижимая его к себе, на этот раз укладывая их на бок, лицом друг к другу. Джисон пытается отодвинуться ближе к стене, чтобы не передать болячку другу, но тот мотает головой, вновь утыкаясь ему куда-то в шею. Тактильный до ужаса. Но Джисон не против. – Полежим так немного, а потом собираться будем. Ты как вообще? Вопрос не про физическое состояние, что слышно по серьёзности тона Феликса. Иногда его голос становился до того низким, что поджилки начинали трястись не на шутку, особенно когда он чертыхался на количество заданной домашки на выходные. Сейчас не хотелось думать. Как и разговаривать. Нет, если бы была возможность общаться мысленно, не тратя на это собственные силы, то Джисон только за, особенно если собеседником выступает его солнечный друг. Но простуда даёт о себе знать ломотой в теле и температурой, что туманит сознание. Тем не менее, набирая воздуха в лёгкие, а смелости – в слова, он хрипло произносит: – Не знаю. Всё как-то будто не так идёт. Простуда – это ещё ладно, и не с таким справлялся. Но… всё какое-то странное, понимаешь? – Если честно, нет. Поподробнее, – устало мычит Ли в шею. Джисон снова вздыхает. – У меня просто плохое предчувствие. Я ни в чём не уверен. Преподаватель… Минхо. Он мне нравится. Он классный. Мы говорили не так много, в основном вчера только разговорились, но я… Я слишком влюбчивый, да? Феликс приподнимается, с сомнением заглядывая в глаза. – К чему ты клонишь? Кадык дёргается. – Может… Вдруг, я ошибся? Я же не знаю, о чём думает Минхо. Я боюсь оказаться обычным легкодоступным студентом, который может просто… – Не говори о себе так. И о нём не надумывай. – Ладно, ладно. Я просто… Он не договаривает, обрываясь. Качая головой, уводит взгляд куда-то в потолок, смаргивая блеск в глазах. – И ещё. Ты сказал, что всё будет хорошо. Я верю тебе. Но я всё ещё боюсь. – Сони, – друг дотрагиваетя своей тёплой ладошкой до его щеки, мягко прося повернуться к нему. – Я так сказал, да. Но это только с моей стороны видно, понимаешь? Это как нам сейчас посмотреть на картину, но увидеть совершенно разное. В общем, я имею в виду, что сейчас я вижу тебя счастливым и светящимся рядом с преподавателем Ли, – он мягко улыбается, смахивая слезу с чужого виска, не позволяя той затеряться в ушной раковине. – Но что на самом деле между вами, я совсем не могу знать. Со стороны всё кажется другим. И это нормально. Я не волшебник, не таролог и даже не предсказатель, потому не могу сказать тебе, будет ли всё так, как я хочу, чтобы оно было, – Феликс опускает голос до шёпота, доверительно смотря в глаза, – но я тебе обещаю. Слышишь? Обещаю, что всегда буду рядом. – Спасибо, – так же дрожаще шепчет Джисон, улыбаясь сквозь сентиментальность. – Люблю тебя, мой соулмейт. Блондин всхлипывает. – Ай, прекрати, глупышка. Сейчас весь макияж из-за тебя потечёт, – он поджимает губы, всё ещё поглаживая чужие щёки. Хан тянется руками к его запястьям, слегка сжимая те в невесомой поддержке. – Тоже тебя люблю. Сомнения не уходят. Но надежда, так щедро посаженная другом в душе, пробивается частыми ростками.

✿

Когда простуда постепенно сходит на нет, а подстраховка в виде справки из больницы поджимает датой окончания болезни, Джисон вновь собирается на занятия. Выходные прошли как обычно, лишь более солнечно и беспечно. С пятницы он чувствовал себя лучше, потому выполнял задания, присылаемые на почту. Ему всегда было легче учиться на дому, даже если объем работы был больше. Основную часть подросткового периода он провёл на домашнем обучении, наверное поэтому привык к учёбе в одиночку. Феликс помогал с приёмом лекарств, потому что за всё то количество раз, что Джисон болел, он так и не научился различать таблетки друг от друга, в итоге доверяя это дело Ли. Друг искренне радовался его уходящей болезни. Понедельник вышел сумбурным. Была ещё причина, по которой он не любил отсутствовать на занятиях – рутина неумолимо сбивалась, а расписанию пар обязательно нужно было поменяться именно тогда, когда Джисон не имел никакого понятия о причине его изменения. Тревога забилась под кожей в тот момент, когда, во-первых, занятие по математике отменили, а во-вторых, после окончания четырёх пар он, заглянув в кабинет к Минхо, не обнаружил его там. Он понимал, что у того скорее всего изменили расписание, может что-то убрали, заменили, сократили, отпустили раньше с работы по каким-то делам, но тоска всё равно забурлила где-то на поверхности. Джисон скучал. Он прихорашивался утром слишком долго для обычного понедельника и даже заколол непослушные пряди заколками за ушами, в надежде, что мог выглядеть мило в новом образе. Привычные джинсы сменились на брюки свободного кроя, которые отдал ему Феликс. По своему скромному мнению, он выглядел хорошо. Потому надеялся, что Минхо тоже мог бы оценить его старания. Не то чтобы он нуждался в комплиментах или оценке своей внешности, чтобы польстить себе, услышав в свой адрес приторные слова, скорее наоборот – ему была важна любая поддержка для самооценки, что постоянно колебалась от “низкая” к “очень низкая”. Джисон теребил лямку вельветового рюкзака, стоя перед кабинетом старост на третьем этаже, где обычно проходят их собрания. Он не хотел давать себе повод для необдуманных поступков, но уверял себя, что нет ничего глупого в том, чтобы убедиться, что его преподаватель по высшей математике в порядке. Когда он уже набирается смелости постучать, дверь открывается. Нос к носу с ним сталкивается Джуён – белокурая девушка с приятными чертами лица. – Ой, Джисон, ты чего здесь? – она закрывает за собой дверь, звеня ключами. Видимо, сегодня последняя, кто заканчивает с обязанностями старосты. – Привет, Джуён. Я хотел спросить… – несмело начинает он, переминаясь с ноги на ногу. Девушка поворачивает ключ в замке несколько раз, дёргает ручку на пробу, и оборачивается к нему. Её любопытные глаза заставляют невольно вздрогнуть. – Что-то случилось? – В общем, Джуён, мне нужна помощь. Только, пожалуйста, не говори никому, ладно? – Джисон наконец поднимает на неё взгляд, в которых девушка читает беспокойство и неуверенность. – Джисон, ты начинаешь меня пугать. Я могу помочь, но только если это что-то, что не запрещено. Он усмехается. Спрашивать адрес человека через третье лицо достаточно приемлемо в данном случае? Джуён вздыхает, а Джисон зажевывает губы, когда понимает, что спросил это вслух. Слухи в любом месте разносятся со скоростью света, потому он за этот день уже успел услышать многое за своей спиной. Студенты говорили не конкретно о нём, казалось, они вообще не знали, о ком идёт речь, но знал Джисон. Нетрудно догадаться о чём толкует весь университет вторую неделю подряд. О ком. О преподавателе, что ухлёстывает за студентом. И он способен сложить пазл в голове: изменённое расписание именно его группы, впоследствии отсутствие преподавателя в кабинете и слухи. Либо деканат отстранил его от части занятий, либо сократил рабочий день. Остаётся надеяться, что к этому не добавляется намеренное игнорирование Минхо его персоны. Колючки дерут внутренности. – Джисон, – девушка прокашливается, мельком кивая на ближайшее окно. Они отходят подальше от дверей, за которыми могут греться любопытные уши. Джуён облокачивается о подоконник локтями, наваливаясь на него полностью. Видимо, усталость сегодня слишком навязчива, иначе она бы не позволила себе такое поведение в любое другое время, Джисон знает её. Привычки других всегда легче подмечаются, чем собственные. – Я слышу, что говорят вокруг. И скажу сразу, что не согласна ни с одним их плохим словом. У нас же не настолько всё строго, да и любить – не привелегия, а право. Ты имеешь право быть с любым человеком в этих стенах, вот моё мнение, поэтому… – девушка не договаривает, отвлекаясь от разглядывания машин за окном. Причина тому является звук, больше похожий на всхлип. Джисон закрывает лицо руками, не желая, чтобы кто-то видел его таким. Уязвимым и загнанным в угол. Неуверенность, что копилась в нём какое-то время, выплескивается в виде солёных дорожек на щеках. Джуён ласково улыбается, хоть он и не может видеть этого, и тянется приобнять его. – Всё в порядке, Джисон. Я помогу достать тебе его адрес.

✿

Колокольчик вновь весело звенит. Поднимал бы этот звук ещё настроение, было бы в разы лучше. Послеобеденное солнце греет спину, когда Минхо заходит в кофейню. Занятия сократили, значит. Такое жалкое мщение. Мол, ты люби, не бойся, но мы тебя всё равно приструним. Минхо не бежит от последствий. Хотя бы потому, что эти самые последствия держат его в узде, рядом с собой, не давая шанса хотя бы на один свободный вдох. Думал ли он о том, чтобы изменить всё? Все выходные и прошедшая неделя проходили в подвешенном состоянии. Пришёл ли он к какому-либо определённому заключению? Да. Усталость давит на плечи, голова раскалывается, и ощущение такое, будто всю ночь по ней били молоточком – медленно, но настойчиво. Обстоятельства складываются не в лучшую сторону – мало того, что дела на работе удручают, хоть он и старается абстрагироваться от всего с помощью занятий и тестов, которые готовит для студентов, так ещё ко всему прочему добавляется отсутствие машины, которую, оказывается, всё это время не чинили, так как она стояла в очереди на обслуживание в салоне. Лишь погода понимает его настроение, оставляя только одну хмурую тучку – его самого. Что ж, Минхо был бы даже рад проверке, которую мог бы устроить деканат, чтобы доказать, что он профессионален и имеет подход к студентам. Идею об этом он не предлагал хотя бы потому, что эти самые студенты шептались о нём за спиной. Он знал, конечно, он знал. Сам был студентом, сам прекрасно понимал, как всё это начинается и чем заканчивается. И слухи эти – пустой звук. Не это тревожит. Иерархия. Тупая социальная лестница. Престиж. Положение в обществе. Минхо может подобрать ещё столько же синонимов, но смысл получится один – теперь ему не так рады в коллективе, как были. Теперь ему улыбаются более натянуто, не смотрят в глаза, кто-то тактично отмалчивается или прокашливается, стоит ему только появиться в поле зрения. И это бесит. Вот значит как люди показывают своё истинное лицо. Стоит только чуть выйти за пределы устоявшихся норм, оступиться, показать, что ты не как все, и каждый сразу обратит внимание. Посмотрит косо, в непонимании. Потому что самому страшно сделать этот шаг от привычного и приевшегося. Потому что трусы. У него уже сложился чёткий план дальнейших действий. Но они не предполагали отступление или “прогибание” под систему и мнение других людей. Он просто сделал выбор. Он волен делать то, что считает нужным для себя. Остальные лишь сыграют свои роли. Минхо не отвернётся от себя. Не для того он получил столько опыта, не для того прошёл через всё, что уготовлено было судьбой. Он выберет свой собственный путь. И плевать на всех. Чувства – не то, что можно подозвать к себе в любое время. Это не то, что можно обновить в салоне или приобрести заново. Их нельзя купить, нельзя у кого-то одолжить. Чувства – они внутри зарождаются, переплетаясь тысячами тоненькими нитями эмоций. Упустить их, сломать, растоптать – ужасное преступление. Которое Минхо не совершит. За стойкой его встречает не девушка, а чья-то широкая спина. Мужчина одет в коричневую футболку, что на талии перетянута завязками рабочего фартука. Он подпевает музыке, играющей в заведении, и готовит какой-то напиток, кажется, слишком задумавшись, чтобы встретить нового посетителя. На его затылке полнейший кучерявый беспорядок, и Минхо уже собирается окликнуть сотрудника, как мужчина сам поворачивается к нему. – Минхо? Это ты? – удивлённо восклицает мужчина, уставившись на него. Иногда память на лица у Ли срабатывает просто отвратительно, поэтому он не сразу понимает, кто стоит перед ним. – Кристофер? – Сколько лет, сколько зим! Старый знакомый перегибается через стойку, чуть не валясь за неё корпусом, и протягивает большую ладонь, которую Минхо с лёгкостью подхватывает. Он выдыхает, забывая обо всех заботах, что тяготили плечи, и присаживается на один из крутящихся стульев, прикреплённые правее основной стойки. С Бан Чаном – или Кристофером, как он любил, чтобы его называли, – Минхо познакомился ещё в университете. Как такого творческого парня занесло на физико-математический, Ли долго гадал, но потом всё встало на свои места, когда Крис пошёл наперекор родителям, переведясь на музыкальный факультет. Год их приятельство балансировало на грани дружбы, потому что Минхо состоял в отношениях, где ему было запрещено заводить новые знакомства, а Чан спал на парах и перерывах, потому что ночами заучивал материал, который не понимал. Позже их пути разошлись настолько плавно, что Минхо даже расстроился, что не смог познакомиться с ним ближе. Чан был душой любой компании, помогал даже с тем, в чём сам не очень разбирался, искренне желая быть чем-то полезным. Наверняка у него осталось много знакомых со студенческих времен. Такого добродушного и отзывчивого парня сложно было бы не запомнить. Минхо больше издалека присматривался к нему, потому что казалось, что у такого, как Крис, должно быть много друзей, в кругу которых Ли не смог бы найти себе места. Это ещё одна причина, по которой Минхо целый год их периодических встреч был не так заинтересован, как Чан. Они виделись на лекциях, после занятий на подготовке к презентациям и в столовой, где Чан подсаживался первым. Уже к концу второго семестра первого курса Минхо вылез из болота под названием отношения, стал больше разговаривать с другими и Крисом в том числе, беря лишнюю порцию кимчи как раз для него, потому что тот обожал острое. Сейчас Минхо искренне рад, что встретил давнего приятеля. Хоть время утекло вместе с воспоминаниями, всё равно было приятно вновь увидеть кого-то знакомого. Крис поинтересовался, что Минхо будет, а получив ответ, уплыл за рабочее место. Через несколько минут перед ним оказалась чашка какао, так как теперь кофейня предоставляла возможность насладиться чашечкой кофе прямо у них. В относительной тишине кофейни вкупе с горячим какао и ямочками на щеках Криса Минхо позволил себе расслабиться. – Вот так встреча, – Чан встал по другую сторону стойки, параллельно вытирая её. Он улыбался, поглядывая на Ли. – Как поживаешь вообще? Сколько не виделись, лет пять? Больше, наверное. Я болтаю как обычно, – он неловко хихикает, поднимая плечи, – не обращай внимания. Минхо делает осторожный глоток какао, чувствуя, как внутри растекается тепло. – Всё в порядке, Крис. И меня, кстати, никогда не раздражала твоя болтливость. – Правда? Мне казалось, всё было наоборот. Они оба фыркают, когда встречаются взглядами. Минхо кладёт голову на выставленную руку, хитро улыбаясь. Вот что чувствуешь, когда после достаточного промежутка времени вновь видишься с кем-то приятным, кто всегда располагал к себе. Минхо было интересно, как сложилась судьба Криса после перевода на другой факультет, чем он занимался дальше, как оказался здесь. Немыслимо, как нити судьбы людей искусно переплетаются друг с другом. Следующий час был наполнен разговорами обо всём, что произошло за последние годы. Редкие посетители заглядывали за быстрыми заказами, вновь скрываясь за стеклянной дверью кофейни. Понедельник наверняка завалил работой, обрезая любые пути отступления от обязанностей. Говоря об этом, примерно через полчаса с начала разговора Минхо понял, что ничего не хочет скрывать или недоговаривать Чану, тем более тот был честен и искренен в каждом своём слове, рассказывая о себе. Потому Крис последние двадцать минут с вниманием слушает, кивает и неодобрительно качает головой, когда Минхо рассказывает все реалии его работы. И он почему-то уверен, что не получит от Чана осуждение. И дело не только в его характере. Он просто чувствует, что перед ним надежный человек, который поймёт. – Я думаю, Минхо, что они все придурки, – с знающим видом кивает Чан, когда разговор утихает на какое-то время. Ли поднимает одну бровь. – Что? Не смотри на меня так. – Как это? – Как будто всю жизнь считал меня ангелом, который не знает ни одного даже отдалённо плохого слова. – Вообще-то так и было, – деловито начинает Минхо, но Чан энергично трясёт руками, словно отгоняет рой пчёл возле себя, что невольно заставляет сомкнуть губы в попытке не засмеяться. Этими действиями Крис каким-то образом сносит венчик, стоящий на краю стойки, и Ли, уже не в силах сдерживаться, взрывается звонким смехом. Глаза Чана расширяются до размера планет, он поспешно наклоняется за упавшим прибором, бормоча что-то о том, что здесь везде камеры. Но это, тем не менее, не препятствует смешкам, сотрясающим его грудь. Когда последние весёлые ноты оседают на кофейных зёрнах и пустых чашках, Минхо вытирает выступившие от смеха слёзы. Электронные часы, висящие прямо над головой Чана, показывают пятый час вечера. Пора возвращаться домой, где его ждут непроверенные тесты и презентация, которую он ещё не закончил. – Было приятно вновь встретиться, Крис, – они вновь жмут друг другу руки. – Теперь, надеюсь, будем чаще видеться. Чан добродушно улыбается, краснея ушами, и беспечно жмёт плечами. – Я теперь бариста, а по выходным продюсер. В общем, да, увидимся. – Он напоследок кивает, возвращаясь к протиранию чашек. За спиной Минхо хлопает дверь; свежий воздух встречает лёгким перебиранием прядей волос. Он закрывает глаза на секунду, вдыхая, а когда поднимает веки, перед ним уже возникает фигура. Воздух бьёт в грудь слишком резко – он вздыхает, закашливаясь. Джисон стоит перед ним в слезах. – Всё это было для смеха, да? – начинает говорить младший, задыхаясь уже к концу предложения. – Я з-знал, что меня хотели использовать. Я-я волновался, думал, что сделал что-то не так, раз Вы так резко пропали, что я не мог… – плечи Джисон вздрагивают, а сам он икает, смаргивая злые слёзы. Минхо, опешивший сначала от появившегося из ниоткуда Хана, а затем из-за его внезапных слов, стоял в растерянности. Возникшая пауза позволила ему опомниться. Тогда он сделал шаг навстречу Джисону, но тот отступил назад, закрыв покрасневшие глаза ладонями. Он рыдал. – Джисон, что случилось… – Я п-просто не могу понять, почему я. Всегда я. Меня предают, а я ведусь на это каждый, – он на секунду останавливается, а потом начинает плакать с новой силой, – к-каждый раз. Дверь за спиной звякает, и Минхо слышит взволнованный голос Криса: – Эй, у вас тут всё в порядке? Джисон вдруг отнимает руки от лица, и сердце Минхо ухает куда-то вниз, вдребезги разбиваясь. Его лицо красное, заплаканное, а глаза слегка опухшие. Он прерывисто вздыхает, как если бы ребёнок всхлипывал после долгой истерики. Ли не даёт себе времени на любые мысли, вину и непонимание. Он в несколько шагов настигает Джисона, врезаясь в него с объятием. Он крепко обвивает чужие плечи руками, прижимая юношу к себе. Джисон сопротивляется, что-то бормочет срывающимся голосом ему в плечо, пытается оттолкнуть, упираясь руками в бока. Минхо опускает подбородок на чужое плечо, не отпуская. – От-отпустите. Отпустите меня, – разбито, но злостно шепчет младший. Минхо глубоко дышит, зажмурившись. – Ваш парень смотрит на нас. П-пустите. – Крис не мой парень. Тело в его руках замирает. – Джисон, я так по тебе скучал. Он слышит, как колокольчик вновь звонко переливается – дверь с тихим звуком закрывается. Он вновь сосредотачивается на окружающем мире, улавливает редко проезжающие мимо машины. Джисон пахнет ветром, кондиционером для белья и чем-то сладким, как корица. Корица всегда имела для Минхо мягкий и приятный запах, хоть многим она не нравилась именно из-за её резких и специфичных ноток. Минхо нравился ветер и корица. Младший перестаёт двигаться, крепко цепляясь обеими руками за край его весенней ветровки, которую Ли решил надеть сегодняшним утром. Солнце в ранние часы обманчиво, потому он продрог слишком быстро. Но сейчас ни капли не жалеет, что выбрал её, ведь Джисон, кажется, успокаивается, уткнувшись носом в ворот ветровки. Он всё ещё дрожит, из-за холода ли или истерики, которая сотрясла его несколькими минутами ранее – неизвестно. Минхо принимает решение ещё немного побыть в таком положении. Так близко к его личному ветру. – Прости меня, Джисон, – губы не слушаются, не желая размыкаться, но Минхо уверенно продолжает: – Я не хотел делать тебе больно. Никогда. Если ты позволишь, я всё расскажу тебе. Пожалуйста, выслушай, – он чувствует, как младший вновь вздрагивает. – Прошу, Джисон, – последние слова тонут в шёпоте, потому что он не ручается за свой голос и мокрые глаза, из которых в любую секунду могут скатиться слёзы. Через полминуты младший неуверенно кивает, прижимаясь щекой к левой стороне его груди, туда, где сердце бьётся в бешеном ритме. Минхо, будто боясь разрушить хрупкость момента, медленно отстраняется, слегка сжимая чужие плечи. Джисон шмыгает носом, опустив глаза, всё ещё держась за подол его куртки. Он не заметил, как бросил сумку прямо у двери в кофейню, в которую за это время зашли несколько посетителей. Сейчас она висела на ручке стеклянной двери, видимо кем-то поднятая. – Ты замёрз? Пойдём в кофейню или ко мне домой? – он пытается заглянуть в карие глаза, которые так старательно прячут, наклоняясь. Джисон коротко зажмуривается, мотает головой. – Я не уверен… Не уверен, что мне это нужно. Я не… – беспокойный блеск вновь возвращается в его взгляд, а губы по новой дрожат. Минхо, недолго думая, мягко подхватывает обессиленного младшего под локоть, предварительно снимая с его плеч рюкзак. Джисон не сопротивляется, но и не с особой охотой двигается вместе с Ли к кофейне. На этот раз помещение встречает обеспокоенным взглядом Чана и одним посетителем, что ждёт свой заказ недалеко от кассы. Крис, кажется, всё понимает по одному выражению его лица, потому кивает на дверь в конце кофейни. Минхо смело направляется туда вместе с Джисоном, руки которого потряхивает. На заднем дворике кофейни пусто и намного тише, чем на главной улице. Гул машин не такой резкий, что, как Минхо надеется, немного успокоит младшего. Вдоль здания пристроены столики и старые диванчики. Минхо кидает на один из них рюкзак, а на следующий помогает сесть Джисону. Он без задней мысли опускается перед ним на колени, прямо на асфальт, перехватывая его руки своими. Они дрожат и не слушаются, потому приходится сжать чуть крепче, чтобы обратить внимание Джисона на себя. Перенервничавший парень глубоко и часто дышит, но заглядывает в глаза Минхо. Минхо так блядски сильно облажался. – Я здесь Джисон. Всё в порядке, дыши со мной, ладно? Давай, раз, – он делает вдох так, чтобы помочь успокоиться, – два – выдыхаем. Ещё раз, вдыхаем и выдыхаем. Через несколько минут Джисон дышит ровнее. Закатное солнце окрашивает задний дворик оранжевым, путается в кудрях младшего. Ветер треплет волосы. Минхо просит сосредоточиться на вещах, которые он может увидеть и потрогать. Когда младший приходит в себя, трогая рукав его ветровки, затем свои брюки и наконец заколки на волосах, Минхо позволяет себе выдохнуть. Именно в этот момент дверь рядом с ними тихо щёлкает, открываясь. Крис высовывает макушку, задавая немой вопрос и жуя губу. Минхо кивает, и бариста протягивает ему стакан воды и успокоительное. Через секунду дверь снова закрывается. – Как… как ты себя чувствуешь? – на пробу шепчет Ли, смотря снизу-вверх в румяное лицо Джисона. Тот только кивает, не поднимая глаз. – С-спасибо. И извините… – Нет, чш-ш, ты не должен извиняться, – он невесомо кладёт руки на его острые колени, мотая головой. – Всё в порядке, Джисон. Это я виноват перед тобой. Младший хочет перебить, но Ли продолжает: – Нет, пожалуйста, выслушай меня. Я поступил неправильно. Возможно, с самого начала. Потому что вот к чему привёл лишний стаканчик кофе – я сделал тебе больно, – он вздыхает, недовольный собой. – Я обещал себе, что не допущу, чтобы тебя коснулось хоть что-то из того, что уже касается. Пожалуйста, прости меня. Прости, что сегодня ушёл раньше, теперь мне нельзя оставаться после занятий, и… Джисон вздрагивает, отчего стакан чуть не выскальзывает из его слабых рук. Минхо накрывает тыльную сторону его ладоней, надежно сжимая. – Почему нельзя? Вас… Тебя отстранили из-за меня? Я… – Нет, Джисон, дело не в тебе. Это всё система любого профессионального этикета, которая давно уже устарела, но ни один не стремиться изменить хоть что-то. Кто сказал, что человек не может любить человека? Я зол, потому что не понимаю, почему всё так складывается, почему кто-то имеет право вставать между кем-то, запрещая любить. Это неправильно. Минхо хмурится, уходя в свои мысли, поэтому не замечает, что Джисон смотрит на него – прямо в глаза, выискивая в них те самые звезды, которые способны указать верный путь. – Сначала я думал, что нашёл своё место, – его голос на грани тихого шепота. – Я так давно хотел стать преподавателем, вернуться в свой университет. Но это были розовые очки. Реальность такова, что люди не имеют собственного мнения, всё осталось таким же, каким я никогда не хотел бы, чтобы оно было. Почему я, например, должен выбирать между работой или любовью? Почему я не могу делать одновременно и то, и другое. Я трус, потому что не могу изменить это. Я трус, но я сделаю выбор. Я увольняюсь, Джисон. Я выбираю любовь. Джисон задыхается. Лёгкие не функционируют в привычном ритме, а сердце совершает один точный кульбит, ухая куда-то в желудок. Когда старший опускает голову на его колени, он чувствует, как плечи того дрожат. Минхо плачет, прижавшись к нему. Тихо, едва слышно и хрупко. Он доверяет свои слёзы, разбиваясь тысячами звёзд перед ним. И Джисон ловит каждую из них – собирает горячие слёзы с его скул, мягко приподняв его лицо. – Я горжусь тобой, Минхо. И я не виню тебя, я не зол и не обижен. Но если тебе будет легче, то я прощаю тебя. Но ты не сделал мне больно, обещаю. Я… Мне кажется, я тебя… – Люблю, – заканчивает за него старший, шепча одними губами. Мир вновь возвращает себе центр оси. Звёзды рассыпаются в кошачьих глазах, Джисон с жадностью вглядывается в них так, будто боится упустить любую крошечную деталь. Борьба, надежда, любовь. Его тепло. Его дыхание. Его дом. Март принёс с собой перемены. Весна – время цветения и возрождения жизни. Сумбурность времени ещё никогда не была столь всепоглощающей, как в этот период. Цветение – лишь часть жизни. Времена года тому подтверждение. Противоречие вечно двух взаимосоставляющих – добра и зла, тепла и холода – оказалось больше, чем ожидалось. Пожертвующие собой лепестки цветущих деревьев расставили всё по своим местам. – Джисон, – зовёт бархатный голос, – Джисон, просыпайся. Дрёма застилает глаза. Он не заметил, как уснул прямо на чужом плече. Сумерки ещё не успели скрыть крыши домов в своих объятиях. Джисон промаргивается, приподнялся. Минхо сидел рядом, приобнимая за плечи. – Ты задремал. Замёрз? Нам стоит зайти внутрь, иначе снова заболеешь. Заметив внезапную панику младшего, Ли останавливается, доверительно заглядывая в глаза. – Что такое? – Это не сон? – Что? – Я не сплю? Минхо кладёт свои ладони на его щёки, ласково улыбаясь. Он смотрит прямо в глаза, и это пробирает до самых рёбер. Его взгляд притягивающий. Глаза цвета горького кофе, тёмные и блестящие. Джисон засматривается, потому что раньше не позволял себе слишком долго задерживать взгляд на чужом лице. Ему казалось это чем-то неправильным. Но не сейчас. Сейчас он замечает, насколько выражены скулы на его лице, но несмотря на это черты остаются мягкими и приятными глазу. Джисон бегает взглядом по всему лицу, что так близко к его, и не может перестать подмечать самые маленькие детали: родинку на крыле носа, морщинки в уголках глаз и разницу губ – верхняя пухлее нижней. Джисон хочет знать, как меняются его глаза, когда он звонко смеётся. Поднимается ли его верхняя губа в этот момент? А морщинки – они же наверняка появились из-за того, что он жмурит глаза, когда улыбается слишком широко. Джисон уже любит каждую его привычку и особенность. – Насмотрелся? – тихо интересуется Ли, боясь нарушить интимность момента. – Никогда не смогу этого сделать, – в тон ему отвечает Джисон. Они сталкиваются лбами, деля один воздух на двоих. Дрожь пробивает обоих. Руки двигаются одновременно, желание прикоснуться слишком велико у обоих. Джисон чувствует горячую ладонь на шее и талии, и в ответ зарывается своей в непослушные рыжие волосы старшего. Это приятное ощущение, хоть и немного смущает. После слёз щёки неприятно стягивает, но когда воздушные поцелуи оседают на них, уже не так плохо. Горячие и сухие губы Минхо целуют невесомо, но чувственно, так, что ощущения обостряются. Он вдруг чувствует, что может взлететь, высоко и легко, потому что с Минхо окрыляюще и безопасно. Его губы дарят тепло, поддержку и любовь. Всё это проходит через него единым потоком, заполняя каждую частицу его естества горячей патокой. – Минхо, Минхо, – как в бреду шепчет он, не в силах оторваться от него, отстраниться, чтобы вдохнуть. Он хочет больше. Больше тепла и любви. Их лица в миллиметрах друг от друга. Джисон проводит носом по чужой скуле, мажет губами подбородок. Минхо задыхается в его ухо, сжимает талию теперь обеими руками. Они не хотят отпускать. Это любовь с первого взгляда. Джисон ошибся. Не влюблённость. Потому что он не смог бы вот так, – близко и на двоих делить кислород – если бы это было что-то меньше любви. Возможно, это влюблённость и любовь вместе. И ещё миллион чувств вдобавок. Потому что слиться душой с другим человеком – это больше, чем просто любовь. Его тепло. Его дыхание. Его дом. Ещё в тысячах, миллионах, миллиардах Вселенных так. Он знает. В любви не должно быть сложно. В ней и не бывает, стоит только сделать шаг.

✿

– Что это, Минхо? – удивлённо спрашивает господин Чхве, когда перед ним опускается листок с аккуратным почерком и подписью внизу. Закрытие кофейни прошлым вечером осуществлялось тремя фигурами. Минхо безумно благодарен Крису за всё: и за отсутствие лишних вопросов после инцидента прямо перед окнами заведения, и за горячий чай после, которым он напоил обоих замёрзших. И даже за безмолвное одобрение и понимание в его больших глазах. Он подвёз их обоих, предложив услуги водителя, сначала Джисона – в общежитие, куда они успели практически к самому закрытию. Затем уже вдвоём вернулись обратно в район Минхо, потому что он хотел убедиться лично, что младший добрался в целости и сохранности. Остановившись у двухэтажного дома, Чан взял с него слово, что тот будет чаще заглядывать в кофейню и не исчезнет с радаров. Минхо пообещал, обменявшись с ним номерами телефонов. И с Джисоном тоже. Примерно в одно время в двух разных местах два человека думали об одном и том же. О том, как тепло греет сердце любовь. Феликс встретил Джисона с полотенцем в руках, обещая воспитательные процедуры, ведь тот не сообщил, что пропадёт почти на весь день без единой весточки. Друг, конечно же, перепугался за него, искал по всем знакомым, дозвонился даже до самой старосты – Джуён, которая немного успокоила его, предположив, где мог быть Джисон. Но Феликс всё равно переживал. Лишь окончательно покинуло беспокойство его тогда, когда входная дверь их комнаты открылась, впуская счастливого друга внутрь. Феликс ругался. На него – сильно и эмоционально, но со всей присущей ему любовью. В конце тирады Джисона ждали крепкие объятия и пыхтение друга куда-то в шею. После всех объяснений и длинного пересказа случившегося, Феликс сидел с красными глазами, сжимая край футболки Джисон в пальцах, комкая её. Это напомнило о физическом контакте с Минхо, отчего руки начали чесаться. Хотелось вновь коснуться его рук, провести кончиками пальцев по скуле и прямой переносице, проверить мягкость губ. Джисон засыпал уставшим, но счастливым. В объятиях друга спалось в разы лучше. Номер, записанный в его телефонной книжке, был добавлен в избранное ещё по пути в общежитие. Имя контакта горело необычным: “Первая весна в моём сердце”. На другом конце города Минхо готовился спать, но мысли всё не покидали его. Это были не тяготящие думы – скорее план дальнейших действий, который он так хотел осуществить. Чёткий и правильный. Теперь он уверен во всём. К слову, что за бумага перед господином Чхве сейчас? – Заявление о добровольном увольнении, – сладко молвит Ли. Сегодня он надел свой лучший костюм – в нём он выглядел сексуально, а главное чувствовал себя уверенно. Сегодня праздник. Сегодня можно чуть выйти за край профессиональной этики. Господин Чхве открывает и закрывает рот, не зная, что сказать. Это лишь на руку Минхо, чья улыбка превращается в оскал. – Должно быть подписано к завтрашнему дню. Сегодня я провожу занятия по старому расписанию и не советую мне мешать. Иначе, видит Бог, господин Чхве, – он склоняется над мужчиной, опираясь руками на стол, – не увидеть Вам больше ни одного преподавателя по высшей математике в этих стенах. Смекаете? Он позволяет себе шалость в виде передразнивания своего любимого персонажа из фильмов про пиратов. По ощущениям энергия наполняет его целиком, затапливая своей силой. Он мог бы прямо сейчас свернуть чёртовы горы, он клянётся. Как же приятно идти против устоявшихся норм. – Завтра, господин Чхве, – он выпрямляется, возвращаясь к бесстрастному выражению лица, с которым он приходил в этот кабинет на прошлой неделе, – прошу, чтобы завтра моё увольнение было официально задокументировано. Всего доброго! И хлопает дверью, оставляя за спиной побледневшего мужчину в тесном костюме. Коридоры по обыкновению наполнены снующими туда-сюда студентами. И только двое из них привлекают его внимание. Джисон с Феликсом – его солнечным другом, как выразился сам Джисон – ожидали его недалеко от лестницы, возле приоткрытого окна. Как только послышался хлопок двери, они оба обернулась на звук. Джисон выглядел взволнованным, тогда как Феликс, кажется, всё сразу понял по его довольному лицу. О, он был чертовски доволен. – Как всё прошло? Что он сказал тебе? – подлетевший в ту же секунду Джисон вглядывается в его глаза, нарочно не опуская их ниже шеи. Ради своего же спокойствия. Относительного, правда, потому что лицо Минхо уже излучало что-то новое, что раньше не было возможности увидеть. Сейчас глаза старшего горели ярким пламенем, сверкая искрами, а губы были приподняты в хитрой улыбке. Он излучал жар. Как вулкан. Минхо замечает его тяжёлый и поплывший взгляд на себе, а потому оттягивает ворот атласной рубашки в сторону, открывая шею. У Джисона дёргается кадык. – Прекрасно. Завтра уже буду безработным. А сейчас на занятия, крошки. Он разворачивает обоих кругом, слегка подталкивая их в сторону лестницы. – Ах, сегодня невероятно хорошая погода. – Но сегодня дождь, – недоумевает Джисон, смотря на Феликса. – И он только что назвал нас крошками? – с такой же интонацией удивляется блондин, подхватывая друга под локоть. Они возвращаются в аудиторию, провожаемые несколькими десятками любопытных глаз. Минхо всё так же следует за двумя студентами, только теперь едва касаясь кончиками пальцев спины Джисона. А тот идёт на дрожащих ногах, потому что одеколон старшего натурально кружит голову. Яркие, но мягкие ноты цветущей вишни будоражат кровь. Когда они пересекают двери просторного помещения, внутри уже ждёт достаточное количество учащихся. Все они, кажется, лишь с новой силой начинают перешептываться, стоит только трём фигурам появиться в поле зрения. Феликс проходит мимо, не обращая никакого внимания на это, только немного поднимает подбородок выше обычного, и занимает привычное место на первой парте. Джисон опускается рядом. – Доброе утро. Очень рад вас видеть сегодня, – начинает Минхо, когда двое усаживаются, а гул за их спинами стихает. – Сегодняшнее занятие будет отличаться от всех остальных проводимых мной, – он уже было отворачивается к доске, но в последнюю секунду останавливается. Что-то в его тоне и поведении меняется. Студенты настораживаются и стараются вести себя максимально тихо. Джисон задерживает дыхание. – Надеюсь, вы не против? Все переглядываются между собой, в том числе Феликс с Джисоном. – Что он делает? – шепчет младший Ли. – Без понятия, – медленно отвечает Джисон, слишком завороженный таким Минхо. Сколько ещё своих сторон Ли позволит ему увидеть? Когда преподаватель наконец окидывает каждого в аудитории своим кошачьим взглядом, он одобрительно кивает, подходя к доске. Маркер неприятно скрипит в тишине помещения, звук отскакивает от стен. Наконец, через минуту студенты читают предполагаемое название их сегодняшней лекции. “У меня есть выбор. Между тысячью вариантов я выберу один – любить”. – Итак, м-м-м, – преподаватель будто задумывается на некоторое время, вновь смотря почти каждому студенту в глаза. – Как вы понимаете смысл данных слов? Он обращается ко всем, но звёзды в его глазах находят пристанище только у одного человека в аудитории. Джисон прерывисто вздыхает, не в силах оторвать от мужчины взгляд.

✿

Вечернее солнце светит лениво. Пробирается своими последними лучами в каждый уголок улиц, облизывает крыши домов и путается в непослушных от ветра волосах. Повсюду деревья обретают набухшие почки, какие-то из ранних кустарников уже пестрят зеленью. Воздух влажный из-за недавно прошедшего ливня, асфальт пахнет той самой свежестью дождевых капель. Минхо стоит под козырьком своей любимой кофейни, поглядывая на небо. Тучи рассеялись, уступая таки место светилу. Добро побеждает зло. Хотя он не согласился бы, что всё можно делить лишь на хорошее и плохое. В тучах, грозе и ливне есть своя красота. Это сложные зависимости погодных условий от определённых факторов, в которых Ли Минхо совершенно не разбирается. Он просто знает, что дождь может пойти после сильной жары. Что ветер ещё бывает мягким и игривым, а не только резким и хаотичным. В нём нет ничего плохого. Ли Минхо знает, что он любит ветер. Когда из-за поворота показываются две знакомые фигуры, он спускается с низкого порога, направляясь им навстречу. Солнце идёт под руку с ветром. – Привет! – Феликс ярко улыбается, неловко тряся свободной рукой в приветствии. В другой он держит ладонь Джисона. – Мы не опоздали? – Нет, нет, всё в порядке, – Минхо улыбается ему в ответ, подмечая его милые веснушки, и переводит взгляд на Хана. Он выглядит прекрасно. Его кучерявые волосы мило торчат на затылке из-под кепки, глаза-бусины обрамляют подведенные ресницы. На его веках Минхо успевает заметить блёстки. Губы искусаны, но всё ещё выглядят так, будто на них был аккуратно нанесён тинт. На нём его любимые джинсы с несколькими булавками на талии и кофта-барашек, теперь не скрытая курткой. – Ну, я зайду внутрь, – игриво выдаёт Феликс, скрываясь за стеклянной дверью кофейни. – Ты уверен, что, эм… Крис? Крис его не… – Я тебя обожаю. Ты выглядишь невероятно. Джисон коротко хлопает ресницами, смотря на старшего большими глазами. В них плещется смущение. Так и есть, потому что щёки его начинают очаровательно гореть, румянец переходит на кончики ушей. Он закусывает губу. – Спасибо, – он перекатывается с пяток на носки, хихикая. – Ты тоже мне нравишься. Ты очень красивый. Эти брюки идут тебе. Минхо подхватывает его руку в их обычном жесте, и пересчитывает кольца на его пальцах. – О, правда? Мне кажется, они немного обтягивают мои бёдра, – лукаво отвечает он. – Нет, это очень… – Джисон осекается. – Очень? Он что-то бормочет себе под нос, бегая глазами по улице вокруг, а Минхо склоняет голову в любопытстве. – Очень как? – не унимается он. Смущение младшего достигает своего апогея, потому что он лишь мотает головой, зажмуриваясь. – Эй, ребята, сейчас какао остынет! Чан выглядывает из приоткрытой двери, на которой красуется табличка “Закрыто”. Он скрывается за ней как раз в ту секунду, когда Минхо наклоняется и оставляет горячий поцелуй на чужой медовой щеке. Ресницы младшего трепещут, когда Ли остаётся в том же положении: прижимаясь носом к его скуле, глубоко вздыхая. Это тот вид близости, который Джисон ни на что не променяет. И он подходит им идеально. Быть на расстоянии одного стука сердца кружит голову. Он невесомо целует Минхо в губы, оставляя на них сладость помады. Жар заполняет всё тело, он горит, натурально сгорает и не хочет, чтобы это прекращалось. Его горячие руки, примостившиеся на боках, даже сквозь одежду оставляют приятное ощущение. Минхо – его вулкан. – Пойдём. Ставлю миллион вон, что Крис уже засыпал Феликса комплиментами, – заговорщически шепчет Минхо, воруя у младшего последний поцелуй. – Почему ты так думаешь? – Я не думаю, я знаю. Влюбиться в твоего друга такому как Чан очень легко. Когда они пересекают порог кофейни, держась за руки, им на глаза попадаются целующиеся бариста и покрасневший Феликс, которые в ту же секунду, как звенит колокольчик, отрываются друг от друга. – Феликс Ли?! Чан, неловко улыбаясь, возвращается за стойку, а блондин уверенно заявляет: – Нет ничего плохого в том, чтобы влюбиться с первого взгляда! И это правда.