Pray, I'm a priest

Бывает, что живешь достаточно спокойной жизнью, пытаешься оправдывать ожидания других и казаться хорошим в чужих глазах. Живешь, будто не думаешь о будущем, ведь всё заранее известно. Таишь свои желания глубоко в душе, ведь знаешь, что твои идеи никто не одобрит, и за это тебя по головке не погладят. Такая несправедливая жизнь сложилась у Хосока. Парень, чьи годы уже, казалось, давно расписаны. Мать хочет, чтобы он продолжал своё обучение в религиозном заведении, чтобы стал проповедником, подчиняясь духовным законам и нравам. Её желание — вырастить ответственного, доброго, умного сына, и для этого она не нашла способа лучше, чем отослать тогда ещё четырнадцатилетнего мальчика в духовную семинарию. Пять лет, проведенные тут, Хосока приобщали к христианским ценностям и культуре. Библия, церковнославянский язык, история церкви и другие вещи, которые Чон устал изучать. В какой-то степени такая жизнь повлияла на парня: он пытается следовать правилам, но также многие из них отвергает и не принимает. Он не поддерживает некоторые взгляды, считает это заведение похожим на секту. Все обучающиеся слишком правильные, а многие вообще не хотят иметь какие-либо контакты с внешним миром. Хорошо, что выходить за пределы семинарии разрешено, иначе Хосок давно бы убежал отсюда самостоятельно. Убежал бы, да не хочет подводит свою маму. Парень понимает, что всё это отношение к нему сложилось не просто так. Возможно, мама хочет вырастить из своего сына достойного человека, непохожего на отца. На отца, которого Чон никогда не видел, но предполагает, что мужчина нанёс какую-то незаживающую рану маме. Сделал что-то очень плохое, поэтому она так критично подошла к воспитанию сына. Сложно вести двойную игру: каждый рабочий день учить латынь и играть на органе, запоминать молитвы и посещать служения, а в выходные уходить за пределы этой клетки и осуществлять свою давнюю мечту. Хосок долго откладывал на покупку небольшой квартиры-студии, находящейся недалеко от училища. И вот уже добрые три года Чон уходит туда по выходным, чтобы… танцевать. Парень хочет посвятить свою жизнь лишь этому занятию. Танцы всегда привлекали его, трогая душу. Тело само пускалось в пляс, когда рядом начинала играть музыка. И вот Хосок трудится сразу в двух сферах: в не очень любимой и в той, которой он живёт.

***

Чон сидит на очередном уроке по изучению истории церкви. Какие-то моменты он считает достаточно интересными, а какие-то слушать уже не может. Хорошо, что в данный момент учитель рассказывает полюбившуюся тему Хосока, иначе парень бы просто заснул, ведь это последний на сегодня урок. — Так как сегодня я рассказывал вам о Архангеле Михаиле, на следующее занятие прочитайте о возведении храма этому ангелу императором Константином, — заключительная речь преподавателя перед тем, как отпустить обучающихся. — А сейчас можете идти, не забудьте прийти в воскресенье в церковь на Божественную Литургию. Все начали не спеша вставать со своих мест. Все, кроме Хосока. Тот второпях поднялся из-за парты, взял поясную сумку с учебниками и другими священными книгами и поспешил в свою комнату для того, чтобы быстрее переодеться и смотаться от сюда. — Куда так спешишь, друг? — спросил сосед по комнате Хосока, мгновенно залетающего в помещение. — Уйду на выходные, — улыбается и пытается быть дружелюбным, но понимает, что сейчас ему будут читать очередные нравоучения, а на это у него совершенно нет времени. Ускоряется в темпе, чтобы переодеться и выйти. — Опять? — сосед развел руками. Он является одним из самых правильных обучающихся здесь. Кажется, этот парень никогда не нарушал расписание и распоряжения главных. — Если ты третий раз не придешь на Литургию — тебя накажут, будь уверен. — Бог любит троицу, — усмехнулся Чон и тут же удалился из комнаты, поправляя выбившиеся из прически темно-русые пряди. Когда Хосок выходит за пределы семинарии, он чувствует себя свободным. Свободным настолько, что будто воздух в легких становится чище, будто никогда и не существовало этого въедающегося запаха ладана и трав. Ещё шесть минут езды на автобусе и парень наконец окажется в шумном городе, окутанном своими заботами. В планах сегодня много вещей, но самое главное — это отдохнуть как следует, ведь главный пост закончился, а значит, можно побаловать себя. Да, Хосок мог бы тайком нарушать посты, но не хочет: и так много дел наворотил, не соглашаясь с некоторыми нравоучениями церкви. Врожденная доброта и уважение к другим не позволяют совершать ещё подобного. Если Чон берется за что-то — делает до конца. Даже если ему не нравится, даже если это может причинить некоторые неудобства. А неудобства у Хосока возникают постоянно, ведь он достаточно свободолюбив и ему трудно принять то, что кто-то способен контролировать его жизнь. Церковь буквально не дает проходу, и единственное место свободы — город. Именно поэтому пришло время отдохнуть. Парень заходит в магазин, выбирает овощи для салата, а также мясо. Тут в голову подкрадывается мысль о том, что было бы хорошо выпить. Он берет с полки две банки пива и тоже кладет в корзину, направляясь к кассе. До квартиры Чон решил дойти пешком, идти-то совсем недолго. В полном предвкушении сегодняшнего вечера он идёт по тротуару, немного размахивая пакетом с продуктами. Представляет, как придет сейчас на студию, хорошенько покушает, отдохнет от обыденной церковной суеты и будет до утра танцевать. До рассвета, пока солнце не зальет красно-оранжевыми лучами помещение, придавая особенную атмосферу. И все два дня он также будет просыпаться с мыслью о том, что хочется придумывать новые движения и раз за разом повторять старые, въевшиеся в голову и тело до невозможности. Из таких мечтаний Хосока обрывает толчок в плечо и дальнейший стук жестяных банок о асфальт. Чон останавливается и разворачивается, видя рядом парня, чей рост совпадает с его. Тут же в нос попадает едкий запах сигарет вперемешку с крепкими мужскими духами. — Не видишь, куда идешь? — прозвучало достаточно грубо, что выбило Хосока из колеи. Парень перед ним курит сигарету, надменно осматривая Чона снизу-вверх. Челка покрашенных в мятный цвет волос небрежно упала на глаза, немного развиваясь от еле-ощутимого ветра. — Чё молчишь? Пакет свой подбери. Вероятно, он был совсем не в настроении. Хосок уже собирался сказать что-нибудь, но парень развернулся и направился туда, куда шел, попутно наступая на выкатившийся из пакета помидор. — Тц, ещё и ботинки замарал, — резко посмотрел из-за плеча, закатывая глаза от недовольства. Теперь на массивных черных ботинках находилась красная клякса. — Так помоги собрать, — наконец вымолвил Чон, приседая на корточки и поднимая выкатившееся пиво. — Сам поднимай, — последние слова, которые сказал тот незнакомец, прежде чем сматериться и уйти. Единственное, что он оставил после себя — въедливый запах сигарет, пепел на асфальте и бедный раздавленный помидор. — Кретин! — первый раз, когда Хосок ругнулся на человека. Первый раз, когда он почувствовал неконтролируемую злость. — Единственный плюс нахождения в церкви — это то, что там нет таких конченных идиотов. Мудак. Он опять прокрутил в голове столкновение плечами, никак не в состоянии выбросить из мыслей ту футболку с надписью Don't offer sex, I can't refuse. — Пусть я и не очень хорошо знаю английский, но перевод понял. Вызывающе, — поднял всё, что выпало, и положил обратно в пакет. — Кто такому вообще секс будет предлагать. Этот яркий человек оставил неизгладимое впечатление на Хосока. Мятные волосы, вызывающее поведение и не менее вызывающая надпись на белой футболке. А ещё… Колечко на нижней губе и многочисленные проколы ушей. Кажется, одна сережка вообще была в форме среднего пальца. В голове не укладывается, как всё это может находиться на одном человеке. А рваные джинсы и черная кожанка… Чон разозлился не на шутку. Он всегда спокойно принимал всякое отношение к себе, знал, что есть люди с разными характерами и поведением. Но этот парень будто подлез именно в тот момент, когда не нужно было. Явно задел плечом специально. Видел же Хосока, идущего навстречу с задумчивым лицом, а значит размышляющим о чем-то. Так ещё и не извинился, грубиян. Чон мысленно проклинал этого парня, пока шел до своей квартиры. Резал оставшиеся помидоры — думал, ел — думал, танцевал — думал… — Да почему я всё время думаю об этом парне?! Как же он меня бесит! — к слову, сегодня Хосок в первый раз не смог вложить всю душу в движения. Эмоции взяли верх и он не знал, как их отпустить. Все выходные прошли не так ярко, как планировалось. Будто тот незнакомец за секунду забрал все положительные эмоции, заменив их на злость и негодование. Хосок так и не смог танцевать. — Ещё и помидоров на салат не хватило.

***

На всю следующую неделю Чон был наказан за непослушание, ведь не появился в очередной раз на Литургии. Он выполнял больше заданий и отрабатывал дополнительные часы на служениях. Но даже тут несносный незнакомец не покидал голову, и будто обыденный запах ладана в церкви сменился на более въевшийся: сигареты и горькие мужские духи. Чон готов был отрабатывать все наказания мира, лишь бы снова не вспоминать эти темные глаза, кидающие надменный взгляд из-под мятной взъерошенной челки. — Чон Хосок, зайди ко мне после окончания, — послышался голос главного монаха, который обычно отвечал за выговоры для тех, кто не повиновался чему-либо. Парень лишь кивнул, вновь перекрестился и подумал, почему именно ему досталась такая доля. Тупые помидоры. — Заходи, — сказал монах после стука в дверь. Хосок зашел в кабинет, тускло освещенный мерцающей лампочкой, которую он видел буквально вчера, слушая очередные нравоучения. Мужчина взглядом указал на стул, чтобы Чон присел. — В эти выходные ты будешь ночевать тут, никакого города, — парень мысленно ругнулся, чего не делал прежде. — Вижу твой разочарованный взгляд. Но это наказание будет одним из последних. — Одним из…? — Я понимаю, что для многих это поручение — награда, но зная тебя и твое желание выбраться в город… Для тебя настоящее наказание — хотя бы одни выходные провести в монастыре, — продолжил, будто прожигая взглядом бедного парня. — Завтра ты и ещё несколько обучающихся поедут в университет, где учатся архитекторы. Вы должны будете обсудить с ними реставрацию одной из церквей, находящейся у нас на территории. Вы подскажите, как нужно будет её оформить, опираясь на её прошлый вид, а также на церковную историю. У Хосока кольнуло где-то в области сердца. Архитекторы? Со всем своим уважением к другим, желанием помочь и как-либо подсобить, Чон всё-равно не горит желанием делать это. Так ещё он вторую неделю не сможет нормально потанцевать, ведь просто проведет драгоценные выходные, выполняя то, что он совершенно не хочет. И когда он говорил, что готов на все наказания мира, он не имел ввиду архитекторов… Только не они. Кивнув, Хосок вышел из кабинета, предвкушая ужасные выходные. Он не сильно любит архитекторов из того университета, ведь примерно полтора года назад они заявлялись в духовную семинарию для какого-то дела, по типу той же реставрации. Только вели себя они слишком… надменно? Словно они самые крутые и главные. Это осталось в памяти Хосока, и сейчас он задумывается о том, как будут вести себя архитекторы, когда они, так скажем, в своей стихии. У себя в университете. Смелее и нахальнее? Или, может, в тот раз просто попались не самые дружелюбные ученики архитектурного, и парень сейчас себя накручивает. Об одном он подумал точно, словно проведя параллели: тот незнакомец до жути похож на какого-то творческого человека, по типу дизайнера или ещё кого-то. И не только внешне, но и по поведению. Какое-то плохое отношение сложилось у Хосока к людям подобной направленности. Возможно, ему было бы стыдно, но сейчас не до этого.

***

Чон и ещё трое ребят стоят перед входом в тот самый университет. — Тут будто атмосфера не добрая, — сказал Хосок одному из парней. — Да нет, обычный университет, — пожал плечами один, открывая двери в здание. — А я чувствую что-то неладное, — с самого утра Чона не отпускало какое-то странное чувство, что что-то должно случиться. — Да брось, просто очередная встреча с капризулями-архитекторами, — видимо, не только Хосок такого о них мнения. Ребят очень гостеприимно встретили и отвели в аудиторию, где уже сидело небольшое количество обучающихся. Чон зашел в помещение, окидывая взглядом присутствующих. — О, этот в прошлый раз к нам приходил, помню его, — начал размышлять парень, попутно проходя вглубь аудитории. — Эту девушку я вообще не знаю, а… Что за… — тут показалась мятная макушка, — фигня… Взгляды встретились. Хосок выражал искреннее удивление, уже постепенно перерастающее в гнев и беспрерывную злость, в то время как глаза зеленоволосого показывали лишь полную незаинтересованность и безучастность. По крайней мере, так казалось самому Чону. Рядом находился преподаватель архитектуры, который стал знакомить учеников друг с другом. — А это Мин Юнги, — продолжил знакомство, также называя других ребят. Но Хосок даже наполовину не слушал. Он прожигал дыру в Юнги, осматривая его с ног до головы. Всё ещё вызывающе. Особенно это действие, которое Мин повторял раз за разом: облизывал свои губы, задевая прокол на нижней губе. Ярко-синяя рубашка, расстегнутая на несколько верхних пуговиц, и облегающие кожаные штаны ещё никогда и ни на ком не смотрелись так… Офигенно. — Я оставляю вас, можете всё обсудить. Надеюсь, вы хорошо поладите, — преподаватель покинул аудиторию, закрывая за собой дверь. На удивление Хосока, да и на удивление других обучающихся религиозного заведения, работа проходила очень даже спокойно и хорошо. Особенно мила была девушка-архитектор. Вот её назвать грубой никак нельзя. Всё с интересом спрашивала, а также объясняла. Чон кидал заинтересованные взгляды на Юнги, иногда замечая и его глаза на себе. Какое-то пламя ярости разгоралось раз за разом, когда парень вспоминал тот надменный взгляд и, будь его неладно, раздавленный помидор. — Я предлагаю сделать перерыв, а потом ещё доработать чертеж и обсудить детали, — предложила дружелюбная девушка. Все согласились. — Если кому-нибудь понадобится, то уборная находится в правом крыле. Там сразу будет табличка. Недолго думая, Хосок решил отойти в туалет. Чтобы, так скажем, выпустить пар вне людского присутствия. Чтобы наконец перестать давить улыбку, смотря на Юнги. Парень зашел в комнату и подошел к раковине, смотря в зеркало. Замученный и уставший. Впрочем, такое отражение Хосок привык видеть, ведь лицезрел подобное почти неделю. Тут же в отражении открылась дверь, и из-за неё показалась мятная макушка. Хосок не вытерпел. — Опять ты?! — Эй, потише, что ты такой злой? — подошел ближе и сравнялся с Чоном. — Что нужно? — Ты, типо, на батюшку учишься? — Нет, типо, на сварщика, кретин, — парировал Хосок, отчего Юнги улыбнулся. — Ну и где же твоя фирменная одежда батюшки? — Чон вздохнул, будто поняв, что дальше последует очень клишированный разговор. Да, сейчас он в повседневной одежде: черные джинсы и свободная серая футболка с незамысловатым рисунком. Люди, представляющие церковь, не всегда ходят лишь в специальной одежде. Хоть бы это все усвоили. Хосок молчал, просто смотря на парня напротив. В глазах того заиграли какие-то пестрые огоньки: что-то задумал. — Что ты на меня в аудитории пялился? Я тебе понравился? — чуть ближе подошел, находясь непозволительно близко. — Ты вообще ахуевший. На мои помидоры наступил. — Воу, ангелочек умеет ругаться? — Ангелочек и не такое умеет, — Чон попытался отойти, но тут же был прижат задницой к раковине. Чужое дыхание начало опалять ухо. — Покажешь? — томный шепот, словно сказанный устами змея-искусителя, пустил мурашки по всему телу. Хосок дернулся, краснея не только щеками, но и ушами. — Тебе нравится, когда так делают? — после вопроса последовало что-то очень непотребное и грязное. Чон громко выдохнул, почувствовав на ушной раковине чужой горячий язык и палящее дыхание. Вздрогнув всем телом, он попытался оттолкнуть Юнги, но безуспешно. Теплая рука пролезла под футболку, очерчивая рельеф живота, — У тебя хорошее телосложение… — опять сказал прямиком в ухо, отчего живот Хосока напрягся, выдавая его с потрохами. — Не трогай! — оттолкнул так сильно, что Юнги пошатнулся и отошел на несколько шагов назад. — Умеешь кусаться? Я люблю, когда кусают. — Тогда заведи кошку, — Чон направился на выход, попутно специально толкая плечом Юнги, прямо как в тот раз. — То что нужно, — подумал Мин, выходя следом после того, как выждал пару минут. — Хорошенький и достаточно миленький. Последующая работа с чертежами была закончена. Хосок даже на миллиметр не повернулся в сторону Юнги. Парень всё ещё чувствовал злость, но теперь вместе со смущением. Что тот грубиян архитектор вообще позволяет себе? Трогать… и использовать язык. Это немыслимо и грязно. Опять всю следующую неделю Хосок не выкидывал из головы Юнги. Его глаза, голос и его касания. В первый раз что-то настолько интересует парня, что мысли не на месте, что даже обыденные дела кажутся чем-то до жути скучным и бессмысленным. Когда Чон пытался нагрубить зеленоволосому, тот лишь ехидно улыбался и продолжал флиртовать. Его заинтересованность видно за километр. А ещё за километр видно растерянность Хосока, не понимающего, чего он хочет больше: — Господи, вот бы прибить этого архитектора, врезав как следует, — снова пропадает в собственных мыслях на уроке латыни, — или схватить за шкирку и нагнуть, пока он будет молить о пощаде, — минутная пауза в мыслях. — Я подумал… нагнуть? Нет, в смысле… — На сегодня урок окончен. В следующую пятницу зачет по этим словам. Теперь, ступайте, сыны, хороших вам выходных, — мужчина с седой бородой взял книгу в руку и медленно вышел из класса. — Почему время так быстро летит, а фантазии об этом грубияне не исчезают? — Хосок поспешно встал. Что он будет делать дальше уже давно известно. Быстро переоденется, соберет вещи и выйдет из училища куда подальше. — Может, хоть потанцую сегодня наконец. И завтра. И послезавтра, — хорошие мысли нахлынули, погружая с головой в размышления об отдыхе. — А лучше в парк пойду сегодня. Чон определился с планами на вечер и, сев на автобус, отправился в город. По натоптанной дорожке дошел до такого знакомого магазина, купил себе каких-то сэндвичей и энергетик. Энергия после такой недельки конкретно иссякла, пора бы пополнить баланс. Парень чуть ли не вприпрыжку отправился в ближайший парк, чтобы посидеть на лавочке и наконец глянуть какие-нибудь интересные видео в ютубе. Вот она, настоящая жизнь без клеток и надзора. Широкий парк, всё зелено и свежо вокруг. Ветер дует, но совсем не холодный, отчего даже приятно. Хосок сел на лавочку, доставая из пакета один из сэндвичей. В наушнике уже играла музыка, а на экране телефона красиво танцевал парень. Чон любит смотреть шоу с танцами, а также он следит за многими популярными кавэрденсирами. Это доставляет ему великое удовольствие: сам как ни как танцует. — Сегодня можно повторить это движение, — пробубнил Хосок с набитым ртом. Иногда что-то, о чем он думает, буквально вырывается изо рта, и он говорит это вслух. — Как же он красиво выгибается… — А я лучше умею выгибаться, — внезапно сзади появился Юнги. Он перелез через спинку лавочки, пафосно садясь, закидывая ногу на ногу. Испуганный Чон подпрыгнул от неожиданности, чуть ли не давясь сэндвичем. Ну, и какова была вероятность, что Хосок встретит вот его именно тут? — Ей, тише, тише. Не подавись. — Ты! — хотел уже что-то сказать, но от очередного потока злобы не смог. Лишь встал и планировал уйти, но почувствовал хватку на краешке своей футболки. Как-то жалостливо. — Сядь. — Зачем? — Дай мне сендвич. У тебя же ещё есть? — Мама дома не кормит? — чем больше времени Хосок проводит с Юнги, тем язвительнее сам становится. Явное отрицательное влияние. — Кормит. Но я бы хотел, чтобы ты меня покормил. — Нет, — на это Хосок получил какой-то жалобный взгляд. Что за человек находится рядом с ним? Он крутит Чоном, как хочет. — Ладно, есть, — сел обратно, доставая из пакета ещё один сендвич. — Мне кажется, мы с тобой не с того начали. — Ты не с того начал. — Тебе всё ещё помидор жалко? — Мои нервные клетки жалко, — вздохнул, но всё же понял, что пора принять ситуацию. Вроде не таким и плохим кажется Юнги. По крайней мере теперь. Когда с тобой рядом сидит зеленоволосый парень, довольно уплетая бутерброд, всё кажется таким незначительным. Сначала оба молчали, и эта тишина резала душу. Но потом Юнги решил взять инициативу и завести хоть какой-то разговор. — Ты танцуешь? — получил утвердительный кивок. — И как давно? — Ну, вообще, я с самого детства это любил. Но активно начал танцевать три года назад, когда снял свою квартиру-студию и… — и тут он понял, что взболтнул лишнего. — Я думал вам нельзя. Хотя, пить алкоголь вам, скорее всего, тоже нельзя, но это тебя не останавливает, — вспомнил тот день, когда из пакета выкатились две бутылки пива. — Много чего нельзя, — Хосок уже хотел отвести разговор в другое русло, дабы не подвергнуть себя ещё вопросам о хобби, но не успел. — Покажи мне, как танцуешь, — кажется, что это — обычная просьба, но от человека, которого ты совсем не знаешь, звучит странновато. — Не хочу. — А я думаю, у тебя давно зрителей не было, правда? — хитрая улыбка, сопровождающаяся облизыванием губ. А ведь он подловил на больном. Чон поразмышлял ещё несколько секунд, но потом обреченно выдал: — Хорошо. Хосок никогда бы не подумал, что поведет к себе в квартиру кого-то, чтобы тот посмотрел на его танцы. Хосок не думал, что поведет к себе Юнги. Человека, который сначала его немыслимо бесил, потом смущал, а далее вообще заинтересовал. Может, они оба в первый день знакомства попали под горячую руку друг друга? Неправильно поняли всё, не так выразились… Хотя у Чона появилось больше вопросов после того физического контакта в туалете. — Расскажи и ты что-нибудь о себе, — попросил Хосок по дороге домой. — Что именно ты хочешь узнать? — Ну… Ты такая яркая личность… — думает с какой стороны лучше будет подойти. — Гей ли я? — Я не это хотел спросить! Как долго ты красишься, с чего вообще начал? — Да — Что «да»? — немного не понял, заинтересованно бросил взгляд на Юнги. — Я ответил на свой прошлый вопрос. — Боже, дай мне сил… — вздохнул Чон, массируя свои виски, как от головной боли. Мин звонко рассмеялся, по-дружески толкая собеседника в плечо. — Ладно. Насчет моей внешности. Разве я должен вообще отчитываться?… В смысле, мне просто нравится всё яркое, мне нравится так выглядеть. Имеешь что-то против? — Нет, совсем нет! — резко покраснел и всплеснул руками, ведь не хотел никак оскорблять и ничего против этого действительно не имеет. Сейчас ему даже нравится. Нравится… — Какой ты милашка, — зачем-то взъерошил чужую макушку. — Я вообще творческий человек. И тату у меня одно есть, кстати, с него и начал. — Что за тату? — Может, когда-нибудь увидишь, — подмигнул и многозначительно высунул язык, облизывая нижнюю губу. Все эти многочисленные проколы, взрывной характер и поведение, казавшееся вызывающим до, так и манят к себе. Невероятный человек, почему-то кажущийся интересным. Хосок действительно в смятении. — Миленько, — Юнги зашел в небольшую квартиру, снимая свои кроссовки. Он прошел в центр комнаты. Достаточно просторно, ведь нет ничего лишнего. Хосок спит на раскладном диване, нормального шкафа для хранения вещей, по сути, нет. Лишь маленькое подобие его в виде недо-тумбочки. Зато места для танцев предостаточно, — Какой танец ты покажешь мне первым? Поп? Стрит-джаз? — повернулся к Чону, снова ехидно улыбнувшись. — Стрип? — Я учусь в религиозном училище. — Но это тебе не мешает пить пиво, материться, — начал загибать пальцы один за другим, — а также издавать томные вздохи, пока я шепчу тебе всякую грязь на ушко, — Хосок залился краской, вспомнив тот контакт. Сколько бы он не думал о том, что ненавидит такое, всё больше подкрадываются различные мыслишки. Мыслишки о Юнги, который так бы хорошо смотрелся разложенным на кровати, — А кто это у нас тут засмущался? — Юнги подошел к Чону вплотную. Пока он не знает, что в тихом омуте черти водятся. Чужая рука по-хозяйски легла на бедро Хосока, сжимая такую сладость. Мин наклоняется к уху Чона, а тот уже догадывается, что сейчас произойдет. Он знает, что его слабость была раскрыта и теперь этим будут пользоваться. — А теперь скажи, сколько тебе лет, малыш? — Девятнадцать, — вздрогнул, почувствовав хватку на своем бедре, которая стала сильнее — А мне двадцать три, но хёном меня не называй. Если будешь стонать, то произноси моё имя. — Это ты будешь. — Что? — опешил Юнги, немного не поняв высказывание. — Ты, блять, будешь стонать моё имя, а не я твоё, — Хосок с силой прижал парня к стенке, не давая и шанса выбраться. Рука легла на ягодицы Мина, с упоением сжимая. Тот, не предполагая подобного напора, прогнулся в пояснице и заскулил, чего сам от себя не ожидал. Чон толкнулся пахом в чужое бедро, сильнее сжимая упругие половинки в своих руках, — Ты не играйся, пока не поймёшь, кем хочешь овладеть, — наклонился к шее, начиная небрежно оставлять небольшие алые засосы. — Ммм, — Юнги промычал, не зная куда толкаться: своим бедром навстречу чужому паху, или назад, чтобы четче ощутить руки на заднице. Мина мелко трясло от таких касаний, которых он не планировал. Сегодня он хотел полапать, никак не наоборот. Увидев такую реакцию, младший приблизился к чужим губам, сначала нежно касаясь языком прокола, а потом и вовсе взяв сережку-колечко в рот, аккуратно посасывая. Снова гулкое мычание не заставило себя ждать. Если это, конечно, мычание, а не жалкий скулеж. — Поцелуй, — такой борзый три минуты назад, но такой податливый сейчас, готовый буквально растекаться в чужих руках. Просьба была выполнена, но не с прежней нежностью. Хосок целовал властно и агрессивно, напористо показывая, кто тут ведет, а кто будет подчиняться. Рука младшего забилась в мятные волосы, оттягивая пряди назад, отчего старший непроизвольно закатил глаза. И тут Чон понял: если бы возможно было поцеловать грех, то на вкус он был бы таким же, как губы Юнги. Таким же приторно-сладким, со вкусом чего-то дурманящего и опьяняющего. А ведь так и есть. Хосок сейчас целует самый настоящий грех. Грешит и заставляет других подчиняться его воле. — Ах ты, мелкий, — самое первое, что вырвалось из уст Юнги, когда Чон перестал терзать его губы. Младший отстранился, давая вдохнуть парню полной грудью. — Уходи, пожалуйста. — Что?… — алый цвет с щек ещё не до конца спал. Мин как-то разочарованно поджал губы. — Уходи. И почему-то Юнги не стал спорить. Он просто надел свои недавно снятые кроссовки и вышел из квартиры. Без лишних слов, но с чрезвычайно отрицательными эмоциями. Хосок не желает сейчас что-то делать. Он не понимает чего он хочет, считает неправильным всё это. Почему его отношение к этому парню меняется раз за разом? Хосок не понимает. Он лишь садится на свой диван, открывая бутылку купленного энергетика, и понимает, что сегодня не заснёт. А если и заснет, то приснится тот, кто был в этой квартире пять минут назад. Тот, кто так смело вёл себя в начале и тот, кто так легко сдался в конце, разливаясь теплом в чужих руках.

***

— Почему ты отказываешься учавствовать в дальнейшей реставрации? Ты же понимаешь, что тебя могут отчитать? — настырный сосед так и хочет докопаться до правды. Будь его неладно. — Давай, я просто скажу, что мне плохо, а ты подтвердишь. Хорошо? — Соврать?… — в изумлении раскрыл глаза, будто это что-то возмутительно плохое. — Тц… — теперь Хосок чувствует себя белой вороной. Он будто забыл, где находится, и уже две недели подряд нарушает всевозможные правила. Часто втихую. — Тогда просто промолчи, я сам сообщу главному, что не буду учавствовать больше. — Как знаешь, это же на твоей совести, — вышел из комнаты. — Ну не могу же я сказать, что не хочу продолжать работу по реставрации просто потому, что одним из наших партнеров-архитекторов является горячий зеленоволосый парень, которого я уже давно хочу отыметь, но избегаю, потому что кажется мне это всё до жути незнакомым и неправильным. А зная прежний напор Юнги, он пойдет на эти работы только потому, что хочет увидеть меня. Уже третьи выходные заявляется ко мне в студию и стучит в дверь, как не в себе. А у меня руки тянутся открыть эту чертову дверь, чтобы потом… Бесит, — сколько бы Хосок мысленно не ругался, всё равно он понимает, что ситуацию пора разрешать. А как? Чон не привык ощущать что-то подобное. Ему кажется, что его могут бросить и тот лучик счастья, который у него появится, будет безжалостно отнят и растоптан. Боится, что рано предастся радости, благодаря всех и вся за то, какое сокровище обрел. Сокровище ведь может сразу затонуть в непроглядно-мутной воде, перестав блестеть. А разве надо подвергать себя разочарованию? Или стоит попробовать? Хосок не может найти конкретный ответ. Что ты на меня в аудитории пялился? Я тебе понравился? Умеешь кусаться? Я люблю, когда кусают. — Почему я думаю об этом нахале?.. — Чон перевернулся с одного бока на другой, просовывая руку под подушку, чтобы было удобнее лежать. Если будешь стонать, то произноси моё имя. — А это ещё откуда? — воспоминания всплывают отрывками. И явно не те отрывки, которые хотелось бы, появляются в памяти. В ушах раздался такой сладкий стон, когда-то выроненный Юнги. — Да чтоб его! Мурашки прошлись по всему телу, ведь то, при каких обстоятельствах был издан такой звук, опять всплыло в памяти. — И я буду вечно так бегать? Пока он стучится в дверь моей квартиры по выходным? Пока он специально сталкивается со мной, начиная спрашивать, что не так? В следующий раз, — решил для себя Хосок, — я открою дверь. Но тогда я не буду себя ограничивать. Тогда Юнги пожалеет, что переступил порог моего дома. Подобные мысли совсем противоречат обычному характеру Чона. Ночи без сна и какие-то бессмысленные переживания, словно он сопливый подросток. Парень не пойдет на реставрацию, как и решил до этого. Он притворится больным, но в тот момент, когда вновь раздастся этот настырный стук в выходные… Если Юнги опять решит прийти… Он точно получит. И за нервные клетки, потраченные Хосоком, и за раздавленный помидор, и за частую надменность, и за такую красивую мордашку. Получит.

***

Хосок лежит на своем диване, задремав. Юнги мог бы постучаться уже давно, но такого долгожданного момента не произошло. И вот сейчас парень думает, что оттолкнул этого человека полностью, что он, скорее всего, уже не видит смысла приходить сюда и колошматить эту бедную дверь. Может, он быстро забудет Чона. Быстрее, чем тот смог его заинтересовать. Сейчас Хосок как всегда будет винить себя. Снова и снова повторяя, что если бы не его упрямство, не его неуверенность… И всё бы было по-другому. Но опять ему мешают лишь его качества, которые никуда не деть. Одиннадцать часов ночи. Солнце уже село, комнату освещает лишь замученная настольная лампа. — Ну почему? — Хосок зевает, но тут же замирает, слыша непонятный скрежет. Встает с дивана и направляется к двери, откуда и доносится звук. Смотрит в глазок и видит… Такую полюбившуюся зеленую макушку. Юнги будто уже не надеется, что ему откроют. Просто слегка постукивает дверь, даже не поднимая головы и взгляда. Чона пробивает разрядом. Он открывает дверь, предвкушая всё то, о чем он думал на том самом диване. Преграда медленно приоткрывается. Глаза Юнги в удивлении расширяются, когда в поле его зрения появляется Хосок. Молчит. — Опять стучишь? — Хосок улыбнулся, опираясь на косяк двери. — Рука не отсохла? — Да ты! Всё это время же был дома, так? Ты… Ещё и на реставрацию не пришел! Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю?! — так уверенно и со злостью. Начинает приближаться к парню напротив, никак не стесняясь своей неутолимой ярости. Хосок знает, что сегодня игра будет идти по его правилам. Сегодня его в туалете не зажмут и на ушко не нашепчут. Сегодня он сделает что-то очень плохое. Хватает старшего за руку, затаскивая в квартиру, попутно закрывая дверь. Юнги замешкался и растерялся от неожиданности. Настолько замешкался, что не заметил, как его толстовка была безжалостно отброшена куда-то в сторону. — Раздевайся. — Что? — удивлению Юнги нет предела. Но тут же его обыденная ухмылка снова заиграла на лице. — Малыш возомнил себя главным после долгого игнорирования? — начал медленно снимать свои кроссовки, не отрывая взгляд от чужих глаз. Младший подхватил Мина и бесцеремонно кинул на разложенный диван, нависая сверху. Их губы разделяли какие-то жалкие сантиметры, а глаза не могли оторваться друг от друга, прожигая всё сильнее и яростнее. — Прямо тут? Грешишь, — по-кошачьи улыбнулся Юнги, облизывая свой прокол. — Ну ты же так яро пытался попасть сюда. Думаю, ты хотел прямо здесь, — Хосок прильнул к чужим губам, целуя с огоньком и страстью. Сминал верхнюю и долго останавливался на нижней, то и дело оттягивая серебряное колечко. Руки уже блуждали под футболкой Юнги, очерчивая приятные изгибы. Пальцы крались всё ниже и ниже, задевая подушечками ремень джинс. — Почему ты так спешишь? — спросил Мин непозволительно близко к чужому уху, что заставило покраснеть. — Я думал, что мне понадобится твоё благословение, — томный шепот сменился на мокрый язык, снова хозяйничая на ушной раковине. Хосок вздрогнул, отчего короткие ногти его рук немного поцарапали торс старшего. — Блять, — Чон стянул футболку Юнги, наслаждаясь открывшимся видом. Это тело так и просит, чтобы его приласкали. Парень наклоняется к аккуратной шее и кусает, слыша приглушенный стон. Тут же зализывает место укуса, наблюдая за реакцией партнера. Тот во всю дрожит, руками хватается за футболку на чужой спине, в немой просьбе снять её. Хосок приподнимается над Мином, снимая уже собственную футболку. Тусклый свет от настольной лампы идеально падает, оттеняя каждый рельефный кубик на животе младшего. Сильные руки и ярко-выраженные вены так и цепляют взгляд. — Ебать ты шкаф… — Юнги сглатывает и понимает, что что-то упустил из виду ранее. — Молись, я же батюшка, — на эту шутку Мин, может быть, и посмеялся бы, но ему вновь закрыли рот поцелуем. Более требовательным и каким-то сильным. Ремень старшего был расстегнут и благополучно снят вместе с джинсами. Хосок развел чужие ноги и начал целовать внутреннюю часть бедра, оставляя дорожку из красноватых пятнышек. Юнги вздрагивал всем телом и томно вздыхал. Он положил обе свои руки на темно-русую макушку, в попытке показать, что сейчас он жаждет большего. Намного большего. Но тут Хосок заметил небольшую татуировку на внутренней стороне бедра Мина. If I ever met God, I would tell him that life is a coffee that I never ordered. На лице младшего показалась ухмылка. Он прошелся по надписи языком, а потом резко прикусил кожу на этом месте. Так об этой татуировке говорил парень в прошлый раз. Хосоку удалось посмотреть. Даже попробовать. — Ах, — Юнги прогнулся в спине, не ожидав такого действия. Хотел что-то возразить, но почувствовал чужую ладонь на своём возбуждении. Все эти ощущения не давали и подышать, вновь ударяя в голову и тело волной удовольствия. Но даже сейчас он успевает вкидывать какие-то замечания, — Блять, Хосок. Сними свои штаны. Сейчас. Чон слишком увлекся Мином, раздев его почти догола. Наслаждался каждой частичкой, позабыв о себе. Но слово старшего — закон, поэтому от домашних шорт он всё-таки избавился. — Ого, — заиграл бровями Юнги, многозначительно поглядывая вниз. — Ох, да. Я так хочу, чтобы ты оказался во мне. Хосок резко перевернул старшего спиной вверх, неосознанно издав гортанный рык. Рукой он подцепил зеленые волосы, оттягивая голову парня назад. — Как ты можешь быть таким развратным? — спросил младший, тут же принимаясь прикусывать кожу сзади чужой шеи. Кисти Юнги уже были плотно зажаты за его спиной рукой Хосока. Чон буквально вдавил парня в диван, не давая возможности воспользоваться руками или как-либо перевернуться. — Ммм, — вырвалось из уст Мина, пока его член терся о грубую ткань. — Возьми меня быстрее… — приподнял бедра вверх, покачивая задницей. За это он получил грубый удар о ягодицы. — Хосо-о-ок… — за несколько секунд старший превратился в текущую лужу. — Что нужно сказать? — Блять… — Я повторяю. Что нужно сказать, хён? Юнги вздрогнул от такого вежливого обращения, ведь оно застало его врасплох. Ни разу за их общение Хосок не называл его хёном. — Просто. Возьми. Меня, — небольшая пауза, что стоила Мину гордости. — Пожалуйста… — Хороший хён. Хосок отпустил чужие руки, но не перестал давить своим весом на тело Юнги. Младший снял боксеры парня, ещё раз позволяя себе ударить с хлопком зад старшего. Тот лишь тихо стонал в подушку, уткнувшись в неё лицом. — А теперь, хён, согни свои милые коленочки, — слишком приторно-сладко, но при этом местами грубо и дерзко. Именно так хочет Хосок, ведь несколько минут назад он вспомнил те самые слова: Хёном меня не называй. Если будешь стонать, то произноси моё имя. О, нет. Хосок будет. Будет называть его хёном. Будет шептать это на ушко старшему, безжалостно вколачивая того в диван. Мин выполнил приказ, встав в максимально компрометирующую позу. И тут он подумал, что всё это чертовски стыдно. Стыдно течь, как последняя сука, пачкая бедный диван. Но уже ничего не поделаешь. Не поделаешь, ведь чужой смазанный палец начал медленно входить, заставляя вздрогнуть. — Ты же батюшка, мать твою, откуда у тебя смазка? — А ты как хотел? — Да с тобой как угодно, — но тут второй палец выбил Юнги из колеи. — Ах… Не затягивай с этим, пальцы у тебя такие же длинные, как и член, я же кончу только от них. — Откуда ты знаешь, какой у меня член? — Твои боксеры от Calvin Klein ничего не утаили от меня, уж извини, — язвит даже с пальцами в своей заднице. — А ты остр на язык. — Остр, если ты ещё не заметил. Мой язык, кстати, и не такое умеет, — не видя лица Юнги, Хосок точно может понять, что тот сейчас улыбается во всю. — Оставь это на потом. Спустя некоторое время Чон закончил с сладким мучением под протяжные стоны Мина, просящего скорее вставить ему. Младший с трепетом поцеловал линию скул парня, спускаясь к шее, также оставляя мелкие поцелуи. Хотелось подразнить, оставить всё самое сладкое на потом, но недовольное фырканье Юнги показывало, что ему не до шуток и не до растягивания такого момента. Хосок резко толкнулся бедрами. Головка вошла в колечко мышц, а затем быстро и со шлепком член вошел полностью. Чон громко выдохнул от такого долгожданного удовольствия. Юнги уже полностью растаял, отдавшись ощущениям, желая скорейшей разрядки и экстаза. Шлепки и звуки от изобилия смазки разносятся по квартире. Подушка уже никак не заглушает скулеж и частые стоны Мина. А Хосок вбивается сильнее, буквально пригвоздив старшего к дивану. Руки с силой сжимают чужую талию, а взгляд упал на зеленые взъерошенные волосы, взмокшие от такого темпа. Внизу живота всё ещё приятно колит, и жар распространяется по всему телу. Юнги не может уже устойчиво стоять на коленях, ведь те подкашиваются. Младший тянется к чужому члену, надрачивая в таком же быстром темпе, как и толчки. — Хосок! — слишком громко простонал Юнги. — Хосок… — Чон добился своего, ведь парень так судорожно начал называть его имя. — Кончай, хён, — делая завершающие толчки и кладя руку на чужой подбородок, чтобы Юнги наконец нормально оторвался от этой подушки, сказал Хосок. Мин кончил Чону в руку, запачкав ещё и измученный диван. Как же Юнги хотел оседлать младшего в самом начале, надеялся на его неопытность, ведь желал чего-нибудь миленького и осторожного. Он никак не предполагал, что получит то, что получил. Хосок, на вид неконфликтный и стеснительный, набросился на старшего, будто голодный зверь. — Всё хорошо? — После нескольких движений Чон также кончил, томно вздыхая. Он аккуратно перевернул парня и заметил мокрые дорожки на его щеках. — Я сделал тебе больно? — сердце на секунду пропустило удар, а на лице появился испуг. — Нет. Слишком хорошо. Ты мне всю душу вытрахал… — красный нос Юнги шмыгнул пару раз, а искусанные губы опять манили к себе. Хосок наклонился, но оставил лишь невесомый и до-жути нежный поцелуй на красно-розовых губах, — Нежнятина пошла, будто и не трахал меня пару секунд назад, — посмеялся Юнги. Это никак не упрек, он не хотел выразить этим своё недовольство или ещё чего. Он просто понимает, что влип. Надолго. А слезы сами полились из глаз, как бы он не пытался их остановить. Слишком много ощущений, которые казались приятными. — Ты что-то говорил про навыки своего языка, — Чон плюхнулся рядом, приобнимая парня. Тот усмехнулся и расплылся в ухмылке. — Подожди пару деньков, пока мои колени придут в норму. Я стер их об твой диван, ведь кто-то, — посмотрел прямо в глаза Хосока, — решил взять меня грубо. — Но ты сам просил, — невинный взгляд. — Я не просил. — Ты подумал. — Это другое… — вздохнул. Может же этот младший читать мысли, когда не надо. — Сходим в душ? — Пошли.

…

Очередной день в духовной семинарии. Пятница. Теперь Чон отстаивает все службы с легкостью на душе, ведь знает, что в студии его кое-кто ждёт. И, возможно, даже с сюрпризом. Как это было на прошлой неделе. И на позапрошлой. Хосок не предполагал, что раздавленные помидоры и плохое настроение закончится тем, что он обзаведется самым лучшим парнем. Зеленоволосым чудом, которое может с улыбкой поцеловать в щечку и приготовить завтрак, ведь «малыш, не напрягайся, я сам приготовлю». А может съязвить и пошло шептать на ухо то, что он сделает с Хосоком, если тот не возьмет старшего прямо на кухонном столе. Такие качества сочетаются лишь в одном человеке. Таком разном, но таком родном. Всегда поддержит и утешит, ведь точно знает, как поднять настроение «своему мальчику». Не отрываясь смотрит за танцами Хосока, внимательно следя за каждым движением и изгибом. Хвалит, закидывает кучей комплиментов и просто — любит. Честно, Чон молится о том, чтобы никто, особенно в церкви, не узнал о его грязных делах и не менее грязном парне, который обзавелся новой привычкой: называть Хосока «своим папочкой». Скорее всего, такое обращение вряд ли оценит кто-нибудь из священнослужителей. Особенно Святой Отец Михаил. Хотя, к чему волнения? Вероятно, Хосок вовсе уйдёт из этого религиозного училища, взвесив все «за» и «против». Объяснит всё маме и будет жить счастливым, с огромным радостным комочком под боком, сопящим по ночам. Юнги точно будет поддерживать своего парня, всячески поощряя его тягу к танцам. — Я дома, — зашел в квартиру Хосок, закрывая за собой дверь. — Ты блинчики готовишь, чтоли? — не заглядывая ещё за перегородку, которая прикрывала обзор на плиту, спросил Чон. Приятный запах заполнил всю квартиру. — Да, — послышался голос Юнги. В такой интонации присутствовало что-то новое и… игривое? Хосок это заметил, с предвкушением снимая обувь. Что опять этот неугомонный старший придумал? — Что ты задумал? — заходит и… — Юнги… О да, лучший конец пятницы. — На тебе есть хоть что-нибудь под фартуком, надеюсь? — спрашивает, разглядывая оголенные плечи, выглядывающие ключицы, и посматривает вниз, надеясь на наличие боксеров. Хотя бы. А ведь из-за длины фартука пока и не видно. — Что значит «надеюсь»? — Юнги облизнул свои проколотые губы. — Конечно нет. — О. Мой. Бог. — Со мной тебе Бог не поможет. Иди сюда, — поманил пальцем, облокачиваясь на стол, на котором лежали только-только испеченные блины. К слову, они Хосоку сейчас не нужны. Сейчас ему нужен только один человек: Юнги. Который будет стонать и красиво извиваться, хвататься руками за простынь и выкрикивать давно заученное имя. — Надеюсь ты не будешь плакать, как тогда, когда я жестко отдеру тебя, м? — теперь шутить эту шутку — традиция. Хосок подошел ближе, уже окончательно поняв, что нижнее бельё, похоже, Юнги не нужно вовсе. — Не буду, — обвил руками шею младшего, подобравшись ближе к уху. Хосок знает, что сейчас произойдет. Снова. — Сейчас медленно развяжи мой фартук, уложи меня в постель, а потом разложи на ней же, понял? — томный шепот, пробивающий до мурашек. Снова в ухо. Снова с мокрым языком на ушной раковине. Хосок открыто усмехнулся, пока не уловив суть новой игры. — Будто мне нужна инструкция, хён.