Один к миллиону

Гарри беззвучно напевал накануне услышанную в такси песню себе под нос, в прищуре оглядывая ухоженные кустовые жëлтые розы и постриженный газон. Он знал, что каждую травинку можно было измерить линейкой и увериться в том, что все одинаковы. Серьёзно, даже щетина его крëстного не была такой ровной, как сраная зелень в Литтл Уингинге. Ах, он так отвык от этой вылизанной идеальности! Гарри с кривой улыбкой потушил сигарету о белый заборчик, который сам когда-то красил, и кинул бычок в карман: он же не хотел показаться невежливым, не так ли? Было бы очень неловко оставить после себя бардак, он ведь не понаслышке знал, каких трудов стоило привести в порядок сад. Гарри почувствовал мозоли на пальцах и со смешком поморщился. Фантомная боль из воспоминаний ощущалась самой настоящей: и уколы от шипов, и зуд из-за химических удобрений ползли по рукам вверх, как юркие коричневые ящерки, которых он часто видел летом. Да уж, вспомнил он, ящерки были единственной хорошей вещью, когда он пахал на солнцепëке, как раб на галерах. Он неспешно прошагал по узенькой щебенчатой тропинке, ведущей к дому. Бежевое кирпичное здание в два этажа с пристроенным гаражом ни капли не изменилось — ну, насколько он мог судить в отдалëнном свете фонарей. Болезненный приступ скрутил его желудок и осел холодком в кишках; Гарри так давно здесь не появлялся, что совсем отвык от чувств, которые возникали у него в более нежном возрасте каждый раз на подходе к дому. Ох уж это волнение трепетного сердца, мать его. Гарри выдохнул через нос и замедлился, ожидая, когда приступ бурлящей тревоги — хотя, может, это была вина дешëвого хот-дога с заправки, — уляжется в нëм. Язык скользнул по зубам и остановился на остром сломанном клыке; надавив до медного привкуса во рту, Гарри усмехнулся и, поправив неизменные проволочные очки, добрался до окна. Щеколда на другой стороне не была закрыта до конца: май в этом году выдался действительно жаркий, так что Гарри не мог винить дорогих родственников в желании хоть немного избавиться от духоты. Тем более, ему же лучше: не надо тратить время и отмычки, чтобы оказаться внутри. Конечно, он мог бы, как порядочный человек, зайти и через двери, но какое в этом веселье? Гарри закусил губу, приподнимая раму, и уже через секунду стоял на подоконнике, аккуратно придерживая стекло. И что же, всë вышло проще, чем ему казалось — настолько, что он задумался, а не ждали ли его тут с ружьëм наготове? Но нет, он мог слышать громогласный храп Вернона даже из кухни, которая не видела ремонта со времëн его житья тут. У Дурслей в генах был заложен консерватизм, и они предпочитали не менять ничего, если не было нужды — это играло на руку, ведь Гарри неплохо помнил расположение вещей. На самом деле, он не смог бы забыть этот дом, если только у кого-нибудь не завалялся бы нейтрализатор. Телефон в кармане завибрировал, чуть не остановив его сердце от неожиданности. Лаконичное: «Ну че» с незнакомого номера заставило Гарри улыбнуться; он неуклюже — перчатки не годились для таких мелких кнопок, — набрал такое же краткое «норм» и сунул моторолу обратно, думая, с чего бы начать. Первые правила, которые он усвоил ещë в Святом Брутусе, гласили: бери только то, что можешь утащить; то, что можно без проблем сплавить; и то, за что не дадут больше пары лет с возможностью УДО. Выдохнув беззвучное: «пу-пу-пу-у-у», Гарри рассмотрел кофемашину, и что-то в голове издало победное «дз-з-зынь!». Стараясь как можно тише развернуть хрустящую хозяйственную сумку, он поглядывал наверх и прислушивался к звукам, готовый в любой момент дать драпу. Хотя было бы смешно, если бы сюда спустилась Петуния и увидела его. Гарри уверен, что еë тотчас хватил бы удар — может, он даже поздоровался бы, чтобы довести еë до припадка. Отключая провода, он отсчитывал время до конца: на всë про всë у него было двадцать минут, больше пяти из которых он уже потратил на курение, проникновение и чëртову технику, которая оказалась тяжелее, чем выглядела. Кофемашина застучала кофейными зëрнами и плюхнула водой у него в руках, и Гарри застыл, как олень в свете фар, когда сверху послышался скрип. Судорожное, быстрое и невнятное: «ëбанатыблядь» вырвалось изо рта, когда он уловил щелчок двери и тяжëлое шарканье шагов, направляющиеся к лестнице. Панически оглядевшись, он пнул в угол комнаты сумку — господи, прокляни того еблана, который придумал эту шуршащую херню! — и, с ебучей-гремучей машиной, тянущей его к земле, резко сел на карачки, хрустнув коленями, и забился под стол, мимикрируя под стулья. Пожалуйста, пусть божества сжалятся над ним, чтобы ему не пришлось бежать с одной только кофемашиной — Сириус точно не забудет ему такого проëба! Дыхание участилось, ладони, гудящие из-за тяжести и потеющие из-за нервов и жары ткани, потряхивало, да и сам он весь вибрировал в напряжении. Испарина выступила на лбу, а волосы дыбом поднялись на затылке, но Гарри ради этого и шëл на дела: адреналин бурлил в его крови, как кипящая лава, и он чувствовал себя по-настоящему живым. Дадли, полусонный и необъятный, удивительно ловко дошëл до холодильника и открыл тот; почëсывая задницу, — ткань впилась прямо между булок, господи, пощади его глаза! — он вытащил молока и отхлебнул его. Гарри разрывался между брезгливостью и ехидным весельем, когда его кузен, сдавленно рыгнув, как ни в чëм не бывало поставил бутылку, сунул в рот кусок ветчины и поднялся наверх. Когда всë утихло, Гарри разразился хихиканьем; в его голове пузырилась странная неестественная радость. Он сожалел, что Дадли его не заметил, но лишь самую малость: как бы он не хотел испугать чëртова борова, визги не оплатят ему счета за квартиру. Гарри качнул головой и, наконец, упаковал кофемашину. Кухня, на удивление, была небогата на что-то, что можно было вынести: или слишком хлопотно, как тяжëлый телевизор, или слишком дëшево, как набор антипригарных сковородок. И хотя Гарри глядел на них дольше положенного, он прошëл в гостиную. Может, он смог бы уговорить Сириуса на покупку такого же набора?.. Или лучше попросить подарком на Рождество? Гарри по памяти обошëл скрипящий участок на полу, размышляя о будущих мучительных часах борьбы за новую посуду, когда что-то уткнулось ему в живот. Гарри замер, затаив дыхание, и машинально опустил глаза. Что-то острое, прорезав ткань куртки, прямо сейчас давило ему на желудок. Нож, если быть точным. Охотничий нож, длинный, как сраный меч, и острый, тоже как сраный меч, упирался ему в живот. «Вот дерьмо», — было его первой мыслью, которая пронеслась эхом в застывшем разуме. «Вот же грëбаное дерьмо», — это была вторая мысль. «Хуй мне за щеку, а не сковорода», — а это была третья мысль, когда он настороженно и медленно поднял голову. И, что же, Гарри не знал, хотел ли он, чтобы этот хуй был метафорическим или буквальным — потому что тот, кто намеревался его выпотрошить, был не иначе, как Богом (у которого был даже меч!). До нелепого высокий, поджарый — Гарри даже через темноту комнаты, заляпанные очки и слои одежды незнакомца мог видеть тугие мышцы! — и с совершенным лицом. Абсолютно бесстрастным, абсурдно красивым и до усрачки пугающим — наверное, именно это называлось «эффектом зловещей долины». Незнакомец внимательно разглядывал его, усиляя силу нажима, и, кажется, хотел украсить дом Дурслей его кишками, как праздничной гирляндой. Но как он тут оказался?.. Окно. Окно было приоткрыто не Дурслями, а им. Вот чëрт. Ему крышка. Гарри, несмотря на небольшой возраст, был опытным домушником, и он не увидел ни единого следа чужого присутствия, пока нож чуть не проткнул его — ему точно конец. Гарри облизнул пересохшие губы, открыл рот — остриë проткнуло кожу — и выпалил хриплым шëпотом свои последние слова: — Привет, красавчик. Один тут? — эту фразу уже можно было выбить как эпитафию на его надгробии, — вот же чëрт, максимум, на который способен его крëстный — смыкнутая у бомжей картонка, на которой он напишет его имя (и дай бог, если без ошибок), — но Гарри, решив не мелочиться, захотел умереть с фанфарами. Он — по вспомнившимся совсем некстати советам поблядушника-Сириуса — залихватски улыбнулся и подмигнул. Надо сказать, что его родители умерли глупой смертью: они не закрыли двери и были прирезаны, как свиньи на скотобойне. Гарри, видимо, ожидала такая же судьба. Было ли это предрешено в тот момент, когда убийца — так и не найденный, кстати, — пощадил его, оставив косой шрам на его пустой башке? Впрочем, какой смысл размышлять о высоком, когда уже поздно? Гарри не был известен удачливостью, но даже для него это было слишком: каковы вообще шансы в разгар кражи в доме родственничков встретить другого преступника? Стоило соглашаться на предложение привокзальной цыганки о чистке проклятия, потому что ничем иным, кроме проклятия, такое совпадение быть не могло. Вот же ж хрень! Гарри ожидал вспышку боли, — ну или пощëчину, какую обычно отвешивали ему дамы в барах — но услышал тихое: — Ты не Дадли, не Вернон и уж точно не Петуния. Это было поразительное наблюдение. Стоило ли Гарри оскорбиться или принять как очень сомнительный комплимент? Незнакомец ждал его ответа и пристально смотрел на него поразительными глазами. Щëки у Гарри закололо, в ушах начало шуметь, а ноги совсем ослабели. Существовало ли ещё что-то на этом свете, способное посоревноваться с силой чужих глаз? Ему казалось, что его придавило бетонной плитой, с такой интенсивностью его рассматривали. Однако его не убили. Пока что, но Гарри не был простаком: он схватится за малейший шанс, дабы не сдохнуть так бесславно. Он не был известен красноречием, но решил попытать счастья. — О. Э-э-э, я, э, не Дурсль, да. Я Гарри, — проблеял он, пытаясь заставить мозг, закоротивший ещё и от низкого медового тембра голоса, работать. — Да, я Гарри, и я пришёл забрать кое-что. Он поднял онемевшими руками шуршащую сумку и неловко качнул ею. Кофемашина бряцнула, но Гарри, наловчившийся за пару минут, быстро остановил звук. Незнакомец хмыкнул, а потом скептично поднял бровь — что было совершенно очаровательно — и склонил голову невинным движением. — Ночью? — Издержки профессии, полагаю, — ухмыльнулся нервно Гарри. — Вы, кстати, точно не их родственник — слишком симпатичный. Что вы тут делаете? О, и разве Гарри не был идиотом? Задать такой вопрос? Серьёзно? Где были хоть крупицы разума, они что, вытекли через порез на его бесполезной голове? Очевидно, незнакомец тут, чтобы полюбоваться интерьером! Гарри, честно сказать, уже сам хотел напороться на нож, чтобы не нести хуйни. С другой стороны, он ещё дышал и не плевался кровью — добрый знак, решил он. — Пришëл забрать кое-что, — мрачно усмехнулся его собеседник, проворачивая нож, — и ты мне мешаешь, Гарри Поттер. Напряжение повисло в воздухе. Гарри, каким бы слабоумным он ни был, уловил намëк. Ему пришлось подавить приступ тошноты, прежде чем с умирающей надеждой пробормотать: — Тысяча извинений, но я действительно не ожидал, что именно в этот день встречу коллегу. Я тогда, пожалуй, пойду, чтобы не отвлекать вас? Незнакомец тревожно молчал. Гарри, обливаясь потом, думал, не заплакать ли ему напоследок. Так тупо сдохнуть — это надо постараться. Крëстный точно будет смеяться до аневризмы. Ладно хоть не так обидно, что его пришьëт такой красавец — Гарри он напоминал Ален Делона. Но, быть может, ему стоит начать вспоминать жизнь? Перед смертью же должны пронестись воспоминания о лучших моментах, да? Серая протухшая жижа, которой был его мозг, так не считала: Гарри только и мог, что любоваться напоследок скульптурной красотой его убийцы. Он был возраста Сириуса и держался так, словно этот дом принадлежал ему — словно весь мир был у его ног. Гарри бы тоже не был против оказаться у ног незнакомца, если бы ситуация располагала. О, он был так жалок. Собакам собачья смерть, так когда-то говорили Дурсли и, как бы горько не было признать, оказались правы. Гарри лишь мог надеяться, что не ему одному красавец принесëт смерть. Лезвие снова нажало сильнее, — кровь тëплой струйкой потекла вниз — но потом ощущение исчезло. Гарри во все глаза уставился на нож, пропавший в кармане куртки. Незнакомец прислонил изящный палец в перчатке к губам, изогнутым в греховной улыбке, и шагнул во тьму коридора. Гарри таращился на место, где только что стоял самый красивый (и самый ужасающий) мужчина, и пытался найти остатки здравого смысла. Его что, просто отпустили? Советы его придурка-крëстного что, сработали? Глухой стук раздался со второго этажа, и Гарри, наконец, пришëл в себя. Ему нужно было убираться, пока дерьмо не попало в вентилятор; нужно было выбираться и подумать, что подарить крëстному. И он точно собирался напиться в ближайшее время до свинячьего визга. Но сначала нужно шевелить задницей, да. Гарри не помнил, как дошëл до тачки, в которой ждал Сириус, и попал домой. Гарри не помнил, как над ним ехидничал Сириус, хлопотал Ремус — трахарь Сириуса — и разговарили Рон с Гермионой. То, что Гарри запомнил — точëное лицо, острый нож и страх вперемешку с возбуждением. То, что Гарри запомнил — новостной сюжет по телику об убитой семье в пригороде Лондона и фоторобот, который даже близко не мог передать сходство с убийцей. «Том М. Риддл» — гласила надпись внизу фоторобота. «Лорд Волдеморт» — огласил журналист в конце репортажа. Гарри переключил канал, открыл банку пива — которая была оплачена сбагреной кофемашиной — и наконец задал себе очень важный вопрос: откуда всë-таки Том М. Риддл — Лорд Волдеморт — знал его полное имя? Шрам на лбу отозвался фантомной болью.