Полуторка

      Кевин и Рене сменяли друг друга, чтобы приглядывать за ним, хотя ни он, ни Эбби об этом не просили. Без приказа. По собственной инициативе.       У Лисов все было по-другому. Поразительно, как изменился Кевин. Он входил в комнату, которую ему отвели, — настороженно приоткрывал дверь и, поджав пухлые губы, не заходил, пока не найдет его взглядом.       — Привет, — тихо, будто полагал, что он рассыпется в пепел, будь его голос немного громче шепота, тогда произносил Кевин и заходил, как можно тише притворяя за собой дверь.       В первый раз его сюда затолкнули насильно. Кажется, Нил, треклятый четвертый номер. Теперь же Кевин приходил добровольно, подначиваемый либо чувством вины, либо тягой к прошлому, которая усиливалась, стоило ему увидеть то, что связывало его с той жизнью.       Он тихо прошел через полутемную комнату и сел на самый край кровати ровно посередине — он не попытался открыть шторы или окно даже в первый день, просто знал, что после Гнезда так легче, не сразу привыкаешь к наличию окон.       Никакого соприкосновения. Даже взглядом. Кевин сидел к нему спиной. Жан лежал на спине, все это время наблюдая за его перемещением лишь переферийным зрением.       Никто из них даже не попробовал заговорить.       В первый раз это было больно и сложно. Как наждачкой по горлу. Может быть, Жану так показалось из-за сорванных связок. Теперь же в этом не было необходимости. Всë, что смогли, они уже друг другу сказали.       Между ними осталась только тишина, полутьма и неспадающее напряжение.       Тогда зачем он раз за разом сюда приходит?       Жан, поморщившись от скрипа пружин и стрельнувшей по телу боли, перевернулся на бок, чтобы смотреть Кевину в спину. Тот сидел, подперев ладонями голову и, прикрыв глаза, вдыхал и выдыхал, словно отсчитывал, — пытался успокоиться.       Тревожность, как проказа, по воздуху перепрыгивает от одного к другому, это они поняли еще в Гнезде. Вот и сейчас, стоило Жану отметить, как подрагивают напряженные плечи и едва заметно постукивает мыском кроссовка нога по полу, как эта зараза переползла и на него.       Кевину тут не нравилось. Должно быть, меньше всего ему хотелось сейчас здесь находиться. Рядом с ним. На одной кровати. На полуторке.       Кевин дернулся и странно на него покосился.       Жан замолчал, не сразу сообразив, что смеется. Сорванный голос оборвался нервным смехом с темноте хрипло, каркая.       Они уже так сидели раньше. В тишине и темноте. На чертой скрипящей полуторке.       Кевину всегда требовался толчок. Прямо сейчас. Потому что невозможно было наблюдать за тем, как чаще постукивает по полу нога, как непроизвольно подрагивают напряженные плечи.       Жан обнял его обеими руками и уложил с собой на кровать, прижав как можно ближе и путаясь пальцами в складках просторной хлопковой футболки чуть выше живота.       Кевин не попытался встать, зато трусить еще перестало. Они молча лежали так минуту-другую, таращась в темноту и прислушиваясь к дыханию и сердцебиению друг друга. Такое тоже уже было. В тишине и темноте. На все той же скрипящей полуторке.       Когда плечо Кевина едва заметно дрогнуло от напряжения, Жан не выдержал:       — Зачем ты сюда приходишь, если не хочешь здесь находиться?       Голос звучал отвратительно — скрипучий, густо приправленный фальшивыми нотами. Вряд ли он уже полностью восстановится. Впрочем, как и полная подвижность пальцев.       Кевин не ответил. Только надрывно и протяжно выдохнул. Одно неверное слово и у него начнется истерика. Она, подобно тревоге, тоже передается по воздуху, как проказа.       — Можешь больше не приходить, если не хочешь.       Хотелось, чтобы голос звучал спокойно и тихо. Жан был уверен, что так и было — чему только не научишься когда отлично знаешь, что за неидеально выполненный приказ в меньшей мере прилетит по спине тростью. За это время он успел стать идеальным лжецом. Даже для самого себя.       Плечи Кевина дрогнули заметнее. Он протяжно втянул и выдохнул. Со всхлипом. Жан попал точно в цель — эти слова резанули его по самому сердцу.       Все же Кевин пришел сюда по своей воле, не по приказу. Неважно, было ли это из чувства вины, из желания помочь, из жалости, или всему виной банально были воспоминания о тишине, темноте и ненавистной скрипящей полуторке. Куда важнее было то, что за всем этим стояло. Кевин пришел, потому что хотел видеть его лицо, хотел слышать его дыхание и находиться рядом. Уже не по приказу.       — Хочу, — кратко выдохнул Кевин.       Этого было достаточно, чтобы ответно резануло по сердцу уже его. Жан знал, что больше тот в таком состоянии не скажет ни слова, может быть не только сегодня. Все, что могли друг другу сказать, они уже сказали.       Жан медленно приподнял руку, чтобы дать Кевину сесть обратно или встать уйти, и почувствовал, как его запястья касаются теплые пальцы. Слегка надавливая, те прижали их в прежнему месту — чуть выше размеренно вздымающегося и опадающего живота.