selfish and his royal labrador

Лука

Чувак, ещё один выкидон матери в мою сторону по поводу Брианны и я ухожу спать на картонку

Честное слово

У меня блять сил не хватает

      Нортон разлепляет сонные глаза и читает пришедшие сообщения с толикой некоторой усталости и отчаяния, потому что история с беременностью, семейных отношений Голденов и нервного Луки длится уже который месяц, но ни к чему новому и хорошему не приводит. И наверняка ни к чему не приведёт и в дальнейшем, разве что только к реальной картонке около какой-нибудь мусорки в городском парке и красивому описанию на их общем канале в Ютуб, что, мол, Лука — молодой отец, знать никого не хочет, но деньгами помогите, на алименты пойдут. Нортон действительно не понимает и половины того, что чувствует друг, но если он сам так устал от бесконечной нервотрёпки, то что уж говорить про выжатого как лимон Луку. Нортон Что делать будешь?

Лука

Я без понятия

Явно не находиться в этом зоопарке

К тебе можно? Я только на одну ночь

Нортон Ок Я твой диван ещё не собирал даже Так что ляжешь на то, что в прошлый раз не заправил

Лука

Спасибо

Не знаю, что я без тебя бы делал

Нортон Спал бы на картонке       Нортон тяжело вздыхает и ладонью ерошит тёмные волосы на голове, осматривая в полутьме диван с мятой простынёй и сбитой подушкой. Если в неё уткнуться и глубоко вдохнуть, то можно почувствовать запах волос лучшего друга, который в последнее время моет голову шампунем старшей сестры. В тайне ото всех, конечно, но Нортон — не все.       И никогда «всеми» не был.

Лука

Чувак, серьезно, спасибо тебе

Я буду минут через 20

      Нортон активно кивает в экран телефона, будто бы его кто-то сейчас видит — сонного и растрепанного, в грязной футболке и слегка рваных домашних шортах. Лука точно скажет, что на картонке самое место самому Нортону, если тот в таком виде его встретит на пороге квартиры. Не знающий личных границ и каких-либо рамок уважения Лука. Лука, который на чьё-либо мнение плевал с высокой колокольни. Лука, который не думает ни о ком, кроме себя, эгоист в самом рассвете сил. Нортон невесело усмехается своим мыслям, лениво и без какого-либо желания поднимается с нагретой кровати, после чего идёт на кухню ставить чайник. В конце концов, его друг любит бергамотовый чай, почему бы не порадовать на ночь глядя.       И заодно надо сказать маме, что Лука останется ещё на неделю. Не меньше. Нортон Заткнись уже, беженец

***

      Если так подумать, то Лука — комок из комплексов и откровенно хренового характера.       Нортон пытается понять его, пытается понять его дальнейшие шаги в жизнь, пытается подстроиться под его переменчивое настроение всеми силами, но чем дольше он это делает, тем больше понимает, что это становится всё сложнее. Нельзя вечно быть тем, из кого вьют верёвки всеми известными и неизвестными способами.       Однако Луке достаточно только задумчиво вжаться спиной в скамейку и как-то неестественно быстро замолкнуть после активного диалога, как Нортон готов поднести весь мир к его ногам. Выбирай: что нравится, а что я сотру в пыль ради тебя. Игра называется «я пожертвую собой и своей личностью ради спасения тебя». Я вожу, а ты мною потакаешь. Нортон сам не замечает, как становится заложником бесконечного повтора одного и того же сценария, словно он в гребаном колесе Сансары.       Лука Голден в большинстве своём — оголённый электрический провод, до которого не так дотронешься и сразу покойник. К нему нужно подбираться аккуратно, находить правильные слова и никогда не ждать ничего взамен. Эгоизм в чистом его виде, но почему-то Нортон тащится от этого сильнее, чем от самых мощных и нереально тяжёлых наркотиков. А может быть он просто уже привык. — Смотри, — Нортон подходит со спины, осторожно и не нарочно укладывает подбородок на широкое плечо, и суёт свой телефон другу, заставляя его отвлечься от бесконечного просмотра ленты социальных сетей. — Надо будет повторить для блога. Просмотров много будет.       Лука внимательно смотрит в чужой экран и задумчиво щурит глаза, не замечая тяжести на своём плече. — Ты думаешь? Мы что-то похожее делали в прошлом месяце. — Да я тебе говорю. Немного сменим обстановку и заменим краситель на воду, — Нортон в шутку фыркает другу в ухо, но тот даже не ведёт плечом, чтобы сбросить его. — И у нас даже лучше получится, они… — Скинь мне. Я потом посмотрю ещё раз. — Лука поворачивает голову в сторону Нортона и дует ему куда-то в висок, из-за чего отросшая чёлка разлетается по лбу.       Нортон смеётся вместе с другом ровно пару секунд, а потом Лука снова становится погружённым в свои проблемы и тонет в собственном океане обид, чувств и недовольств — таким холодным и неприступным, что даже отталкивает. Нортону ничего больше не остаётся, как просто скинуть видео и сесть от Луки на расстояние вытянутой руки. Через пару десятков минут он попробует растормошить друга ещё раз, это уже как его неоплачиваемая работа. Волонтёрская подработка и дружеский долг.       Нортон, несмотря на то, что у него тёмные волосы, — добрый золотистый лабрадор, у которого синдром спасателя и бесконечная бескорыстная любовь льются через край. Лука — жёсткая удавка с камнем на шее, стирающая кожу в кровь, и ещё бесчисленное множество предметов, которые отправят на тот свет только одним своим существованием. Они оба — современная версия Поля Верлена и Артюра Рембо, только без сумасшедшей разницы в возрасте и стрельбы в ладонь. Разные до зубной боли и притягиваются к друг другу как минус и плюс магнита. Нортон чувствует эту тягу сквозь пелену странных мыслей и не в силах ей сопротивляться, постоянно и обеспокоенно спрашивая о самочувствии друга, в то время как Лука подшучивает над такой заботой в чужом голосе в стиле братьев Винчестеров «придурок-сучка».       Нортон на это закатывает глаза и подыгрывает только потому, что Лука в это время думает не о Брианне и ссорах с родителями, а о комичном синониме слова «идиот».       Пусть будет так. Это лучше, намного лучше, даже если в этот момент Нортон проигрывает всю свою жизнь в другом человеке.       Спустя небольшой промежуток времени, в котором уже у двоих парней уровень тревожности с каждым днём становится всё выше и выше, а способов успокоиться меньше, Нортон делится тем, чем он горит в своё свободное время, без Луки. — Ну как тебе? — второе почётное место пьедестала вещей, которые до потери сознания любит Нортон, после Луки и их общего канала конечно же, занимает собственная музыка. Возможно, писать её это уж и не такая великая и редкая задача, которой можно хвастаться на каждом шагу, но парня берёт гордость за всё то, к чему трепетно прикасается его рука, и эту самую задачу стоит показать самому близкому человеку. — Тебе нравится?       Лука, вынимающий наушник из уха, внешне выглядит совершенно равнодушно и даже его вздох кажется пустым. — Хрень. — и по его голосу не совсем понятно, шутит он или нет. Нортон теряется в словах и, кажется, в воздухе, и когда наконец-то находит в своей голове всё необходимое, выстраивая целую цепочку уточняющих вопросов, Лука отворачивается к переписке с сестрой. Больше он ничего не говорит и даже не собирается.       Нортон прощает его. Нортон терпит это. Нортон входит в положение и не требует ничего взамен.       В конце концов, все известные музыканты начинали именно со слов «хрень» от лучшего друга. Наверное. Или это были неудачники? — Твой Лука — эгоистичный и постоянно чем-то недовольный идиот, ты в курсе? — говорит Мила, складывая руки на груди, когда Лука спустя пару дней после «я переночую у тебя в последний раз?» уходит ночевать к себе домой, а Нортон спокойно пьёт чай на ночной и тихой кухне, потирая уставшие глаза. Сестра говорит не осуждающе, скорее возмущённо, но разговаривать сейчас с ней равняется вечным пыткам в адском котле. — Мне всё равно. — Ты позволяешь ему так с тобой разговаривать, серьёзно? Он что, имеет какой-то суперский статус для этого? — Я ещё раз говорю, мне всё равно. Что ты хочешь? — Справедливости! — Мила злобно сверкает глазами в темноте. Нортон следит за тем, как она пытается собрать длинные светлые волосы в пучок. — Мэй мне рассказала, что у них в семье творится. То, что у него там проблем куча и что он от ответственности бегает, это его личные заботы! Не позволяй ему вымещать это всё на тебе, — Нортон громко отпивает остатки зелёного чая. — Мэй тоже хороша, публично защищает братца, хотя если бы сама в такой ситуации была, вряд ли так же пела…       Дальше Нортон не слушает. У сестры часто не закрывается рот там, где должен. Он с невеселой усмешкой понимает, что это можно применить и к Луке, особенно когда тот достаточно намолчался и теперь высказывает всю накопленную грязь за один раз.       Какой бы там Лука не был, это в первую очередь его друг, которого нужно поддерживать в трудные моменты жизни, а потом уже остальное. Нортон знал это лучше всех вместе взятых и он не собирался отказываться от того, кого сам однажды выбрал в свои близкие люди.

***

      Забавно, но то, что Лука — не друг и вся эта самоотверженная отдача всех своих жизненных сил носит совершенно иной характер, Нортон понимает как-то случайно. И вполне «своевременно», спасибо доброй тёте Судьбе.       У друга тёплые длинные руки и волосы смешно щекочут шею, когда он обнимает Нортона в отчаянной нужде чьей-либо физической поддержки, прижимаясь к чужому телу так крепко и мягко, как будто маленький ребёнок. Лука всегда так много выпендривается и пытается казаться намного старше, чем есть на самом деле, но его до безумия детская и беззащитная натура всплывает редко, однако метко. Особенно когда он на секунду забывает о своих эгоистичных замашках типичного козла и ведёт себя так уязвлённо и потерянно. — Неужели я это всё заслужил?.. — у Нортона непроизвольно мурашки бегут по коже и руки немеют, когда он слышит сбивчивый шёпот в свою куртку и чувствует, что Лука сильно дрожит. Это так на него не похоже, это будто бы не сам Лука, а его двойник, нежная копия, да кто угодно, чёрт возьми, но не он. — Ну что ты такое говоришь?.. — тихий полушёпот в ответ. Нортон пытается контролировать всеми силами и свою дрожь в голосе тоже. — Ты заслуживаешь лучшего, конечно же…       Лука утыкается холодным носом в основание шеи друга и всхлипывает, кажется, впервые с момента их знакомства. Нортона прошивает осознанием, словно током ударяют или обливают ледяной водой.       Возможно, они уже оба перешли грань чисто дружеского, братского общения и застряли где-то между «конечно, ты ведь мой друг» и «я невероятно сильно люблю видеть тебя рядом с собой». Возможно, у самого Нортона уже совершенно другой оттенок для описания всех чувств по отношению к Луке, которые он бы хотел и не хотел чувствовать.       Для этого не нужны никакие доказательства, для этого не нужны какие-то справки и ненужные свидетели. Нортон это неожиданно почему-то понимает на подсознательном уровне и держит кислую мысль в своей голове до тех пор, пока Лука не отстранится, полностью успокоившись в чужих объятиях. Он может быть не любит так отчаянно, как пишут в книгах, но уже начинает с чего-то похожего. Это так странно, даже для них и их дружбы.       Когда друг заглядывает ему в глаза, то все перемешанные между собой эмоции и чувства выливают в одну единственную пулю, которая оказывается в тяжёлом для руки пистолете, направленный в самое сердце. В самый его центр.       О, эти чувства будто дают ему оглушающую пощёчину, а потом невинно подмигивают. «Прыгай в пропасть, я обязательно поймаю тебя только когда разобьёшься». Нортон почти воет от плачевности своего положения.       Лука непонимающе и вопросительно поднимает бровь, так забавно поджимая губы. Похож на щенка. — Чувак, прости, честно… — у парня ещё глаза красные от слёз и на мокром месте, а он уже пытается неловко улыбнуться и говорить холодно-уверенно, как будто ничего не произошло буквально пару десятков секунд назад. — Я тут сопли развожу по любому поводу, а ты…       Нортону смешно от этого тона, смешно как никогда в прошлом, хотя в их запутанной ситуации это последнее как нужно реагировать. Один не может разобраться с родителями и бывшей беременной девушкой, а другой горит внутри от нового чувства и обиды на весь этот несправедливый мир. По внутренним ощущениям, из них складывается паршивый дуэт из самого дешёвого бадди-муви, в котором обязательно кто-то в конце умрёт. — Нет, это не… Я… — Нортон смотрит на Луку и видит, как тот внимательно следит за движением его губ. На них моментально расцветает успокаивающая улыбка, а руки неконтролируемо притягивают ничего непонимающего друга обратно к своей груди. Сейчас не время, сейчас не то настроение, чтобы говорить о чем-то глубоком, чувственном и уж тем более о чем-то, что затрагивает именно Нортона. Всё потом. — Давай потом это обсудим, хорошо?       Очень потом.