И лишь магнолии...

Первый раз она спускалась сюда ещё совсем другим человеком. Верящим в светлые идеалы добра и справедливости. Выяснилось, что добро и справедливость придётся творить собственными руками. И ранее казалось, героиню войны мало что могло ошеломить, но шок всё-таки случился. Благодаря Шеклболту ей разрешили прибывать в Азкабан по выходным, свободным от учёбы дням, через тщательно охраняемый министерский портал. Впервые встретив её здесь никто из персонала даже не соизволил сопроводить девушку на нужный этаж - при спуске с лестницы тюремщик махнул рукой вниз, сообщив, что следующий, предпоследний этаж - её. Там было уже было сильно темно, даже среди бела дня - до нижних уровней серый свет от вечно затянутого облаками здешнего неба почти не доставал, и пришлось взять у охраны обычный фонарь с едва теплящимся внутри свечным огарком. Грязного цвета камни, на которых росли какие-то мшистые склизкие водоросли, чёрная плесень и белые солевые разводы, тонули в неуютной влажной мгле. Несмотря на то, что слежка за порядком велась и встреча с местной магической охраной должна быть исключена, больше всего хотелось выпустить вперёд себя свою верную серебристую выдру в этом месте, полном бесприютной тоски. Только без палочки, увы, этого не сделать. Камера была недалеко от лестницы - вторая по счёту, единственная непустая на этом этаже. И самая нижняя для нынешних заключённых магической тюрьмы. Здесь уже не было никаких окон, потому что о наружную стену неистово бились вечные морские волны. И там, во тьме, если он по-прежнему чуток, уже должен быть всполошиться от глухого звука робких шагов о неровный, частично выщербленный, местами покрытый какими-то влажными наростами пол, единственный живой местный невольный обитатель. Несмотря на наличие решётчатой двери, свежего воздуха, пусть даже просоленного, здесь явно не хватало - пахло гниющими водорослями и санитарного обхода, как было обещано, раз в две недели, было явно недостаточно. Она, конечно, сначала постучалась, как требовали приличия и только спустя несколько мгновений вставила выданный ей ключ в замок и, с усилием провернув проржавевший от вечной сырости механизм, осторожно вошла. Слабый источник света осветил каменную клетку, где на полу, откуда шёл звук каплепада, обнаружилась деревянная плошка, а напротив откидная лавка, на которой в дальнем от входа углу обнаружилось какое-то движение. Фигура в тёмной хламиде дёрнулась, рука двинулась к голове и отвисший широкий рукав сразу закрыл бледнеющее во мраке лицо. Свет. Этот слабый свет его резанул по глазам. Фонарь был тут же выдворен из камеры. Только теперь придётся вслушиваться, так как по губам она уже ничего не прочтёт. За этот краткий миг Грейнджер, конечно, ничего не успела разглядеть - только тусклые чёрные волосы стали ещё длиннее, а лицо скрывала отросшая борода. Пленник не шевелился, будто стеснялся своего состояния, а так в общем-то и было, пытаясь мимикрировать под обстановку, даже просто боясь движением ухудшить этот стылый, спёртый и отдающий морским гнильём воздух, хотя старался, как мог, поддерживать себя в нормальном состоянии, не опускаться, сдаваясь. Просто потому, что опасался, что обоняние может подвести его, а ещё и потому, что визит наносит не кто иной, как бывшая ученица. Но здесь же больше ничего не оставалось делать, кроме как мало помалу унизительно собирать в плошку капли ледяной пресной, хотя и со странным привкусом воды, капающей по крохотному жёлобу откуда-то сверху и расходовать её на собственную гигиену. Без мыла. А в уме только перебирать названия и сочетания ингредиентов, магические формулы, да даже просто знакомые стихи и поупражняться в переводе их на латынь. После первого визита она сразу рванула куда-то в центр Лондона, чтобы погулять, перед тем, как явиться к Гарри на Гриммо, развеяться, забыть об образах и запахах магической тюрьмы. Но в голове раненой птицей о клетку билась, трепыхалась мысль о том, что не всем это простое удовольствие доступно, и отдавший сверх своих долгов человек, сыгравший немаловажную роль в победе над Волдемортом, вынужденный пойти на убийство уже безнадёжно поражённого проклятьем томится, лишённый свободы, в Азкабане. В нечеловеческих, как Гермиона убедилась, условиях. И каждый раз, приходя сюда, в тюрьму, она тихо рассказывала, как идут дела там, на свободе, больше касаясь себя и своих изысканий в области давно забытых, но почему-то не отменённых норм магического законодательства. Она вела рассказ неспешно, тщательно подбирая слова, но реакции, по крайней мере, негативной, от её безмолвного слушателя так и не поступало, хотя в этих потёмках, за исключением слабого пятна света в форме арки дверного проёма, за которую всегда выставлялся фонарь, чётко разглядеть, что хотел бы он сказать, не представлялось возможным. Он внимал ей, не шевелясь, лишь только было заметно, как иногда глаза сверкали во мраке. Она верила, что даже этими редкими минутами общения она немного, но облегчает его участь. На третий раз она принесла груду тряпья и бутыль с пероксидом водорода. Если нельзя условия улучшать магией, то в ход идут простые маггловские способы. Насчёт проноса этого пришлось долго препираться в Министерстве, а затем и здесь. Зато стены были избавлены от осклизлого налёта. Молчаливый обитатель, едва стоявший на ногах от слабости, тоже посильно впрягся в работу - вытирать сухой тряпкой уже орошённые раствором камни. После этого в камере стало легче дышать. Затем Гермиона, невесть где раздобыв три комплекта одежды, а многие были уверены, что она умело прибегла к трансфигурации, каждый свой визит по выходным приносила новый и забирала старый. Чтобы не дать лишний раз бывшему профессору возиться в ледяной воде. Разумеется, на то было особое распоряжение Шеклболта, которое настырная девушка выбила из него. Заключённый не сопротивлялся. Кажется, ему было всё равно, хотя уже ношеное он педантично складывал в ровную стопку и оставлял под лавкой. Девушка была уверена, что его прогрессирующая апатия была связана со многими причинами - состоянием здоровья, однообразием тюремных дней, утратой надежды на освобождение и невозможностью более изъясняться, как обычные люди. Она была твёрдо убеждена, что выйди он из Азкабана, во многом тот, прежний и хорошо знакомый Снейп вернётся обратно. О, это был тот самый случай, про что имеем - не храним, потому что видеть его таким - тихим, сломанным, покорившимся и безучастным - невыносимо! Лишь бы не стало слишком поздно для этого. Её усилия не пропали втуне. Теперь же в камере стало находиться вполне сносно и однажды Грейнджер услышала, как бывший Декан Змей тянул носом воздух. Она принесла на себе уже едва заметные обычному человеку свежие запахи начинающейся весны. О, это конечно всё поменяло. Знать бы тогда, насколько... В тот раз она медленно, будто боясь спугнуть, подсела к нему поближе, не заботясь о том, что тем самым фактически загнала его в угол, и, протянув обе руки в его сторону, объяла его, всё-таки вздрогнувшего. Она сама не слишком ценила объятия, но умом хорошо понимала, что её бывшему учителю этого сильно не хватает. Три четверти года в заключении. В одиночной камере. Без соседей. Без зарешёченного оконца. И только дважды в день всего на минуту тюремщик, приносящий еду. Её подопечный по-прежнему сидел не шевелясь, но затем склонился головой и уткнулся носом прямо ей в плечо. Ещё раз, уже совершенно беззастенчиво он шумно вдохнул её запахи. Он дышал тканью её плаща, прогретого солнцем, пока она поутру шла пешком до Хогсмида, древесной пыльцой, которая осела на ней, сброшенная с серёжек уже зацветших деревьев свежим ветром, остаточным запахом сдобы, ванили и корицы из пекарни, нежным запахом шампуня от волос и кожи головы, и не мог надышаться. А чуть позже, когда Северус, кажется, втянул в себя всё, что было доступно, он судорожно дёрнулся, а затем вздрогнул ещё и ещё раз. И это был вовсе не чих, о, нет, и не дрожь от холода. Чуть влажный след от нескольких капель слегка холодил её плечо, когда она покидала в этот раз Азкабан. И сердце Гермионы сжалось, когда она подумала об их происхождении. Больше так продолжаться не должно! Никто не хотел, кроме разве что Гарри, увидеть в человеке Человека. Понять, что за внешне невозмутимым, казалось почти безжизненным фасадом внутри могла теплиться жизнь. А она там не теплилась, она там полыхала неистовой огненной бурей чувств и самим на себя накладываемых рамок противоречий. Этот хаос, который невесть какими внутренними силами обуздываемый и сдерживаемый, можно было бы назвать упорядоченным, если бы состояние системы не менялось беспрерывно. И беда этого человека в том, что при всех своих способностях он никак не мог избежать ограничений внешних, меняя тюрьмы одну на другую, покуда не попал в самую настоящую. И сейчас Грейнджер задалась определённой целью, нет-нет, она помнит от Гарри, что жизнь вообще несправедлива, но ничто не мешает где-то сделать мир чуть справедливее. Хотя бы в её понимании. Хотя бы для него. Ей надо прекратить бесплодные поиски давно забытых норм магического законодательства и разыскивать случаи правоприменительной практики и взяться за что-то совсем другое. Простое. Хотя и сделать это будет нелегко. Скитер, эта напомаженная блондинка, которая, должно быть, и вкусно ела и крепко спала, когда не всем это позволено, ядом исходила в своих статейках, прекрасно догадываясь, чего хочет добиться девушка. Гермиона, с её точки зрения, была виновата лишь в том, что осмелилась думать не как все, принимать решения без оглядки на остальных и замахнулась на то, чтобы попытаться вытащить из тюрьмы отъявленного негодяя, убийцу Альбуса Дамблдора, которому в Азкабане самое место! Какая дерзкая самоуверенная девчонка, не признающая ничьих авторитетов! Но умудрённая жизненным опытом, хотя ещё совсем юная Грейнджер уже не обращала никакого внимания на жалящие, едкие, но по сути пустые слова. Ей было всё равно. А ещё она взяла за правило теперь перед визитами совершать прогулку на природе. Конечно, она не могла принести с собой этот ласковый, греющий свет весеннего солнца, радостный вид набухающих древесных почек и пробивающейся сквозь влажную почву нежную молодую травянистую зелень, говорливое журчание ручьёв и бодрый стук капель весёлого весеннего дождя, неумолчный птичий гам. Зато она могла принести на себе весенние ароматы. И внезапно встретив в одном из лондонских кварталов крупные желтоватые цветы распустившейся магнолии обнажённой, а это был сорт Yellow river, она взяла одну веточку с собой. Она была уверена, он вспомнит это растение по яркому сладкому, но утончённому дынному аромату, он должен хорошо знать, как невообразимо прекрасно выглядит этот цветущий кустарник весной, в то время пока листья ещё не распустились и лишь только нежные лепестки крупных цветков лощёной, но нежной поверхностью переливаются под солнечными лучами, своим цветом вторя светилу, украшая голые ветви. Она сможет подарить ему маленький кусочек весны!