Плен

Ждать, дышать, бежать и видеть И кого-то сильно ненавидеть Или сильно невзначай обидеть Ждать, дышать, бежать и видеть, и терпеть Заградотряд не держит строй Стреляй, я свой В гробу одной ногой, другой в земле Плевать судьбе, что я хочу быть тёплым (с) Электрофорез — Quo Vadis?

      Первое, что увидел Россия утром, когда проснулся – это безмятежное спящее лицо напротив. Лежанка была отодвинута примерно на метр от его, но спальник Украины все еще находился в углу, пустой. Пустой?.. Русский перевернулся и поднял взгляд: в окне только теплился рассвет, а значит стояло около трех-четырех утра. Он нахмурился, осматривая комнату и прислушиваясь. Тихо. В голову пришло разбудить Беларусь и спросить, но не было никаких причин тому, что он замешан в пропаже и знает, где украинец. Поэтому, тяжело вздыхая, русский поднимается со своего места, натягивает штаны и идет прямо так, без футболки, на улицу, попутно заглядывая в кухню и подсобку – тоже пусто. И куда его понесло в такую рань? А может, он и не приходил вчера… Вечером Россия не дождался возвращения братьев, перекусил тушенкой с галетами, оставив половину на потом, и лег спать в одиночестве. В обычное время он так не поступил бы – но, право слово, надоело. В голове варилась каша, стыдно было смотреть Украине в глаза, а Беларусь и вовсе конкретно разочаровал своим поведением. И вот как себя с ними вести, русский в душе не чаял. Когда они приехали в Крым, когда еще только узнали, что их собирают вместе, всё казалось простым: поселятся втроем, как раньше, и им в любом случае придется сплотиться. Да, может, поначалу будет неловко, некомфортно, и придётся вести переговоры и выяснять отношения, но Россия и подумать не мог, что в итоге дойдёт до кулаков. Зря он всё-таки вспылил и ударил РБ. Насилие порождает насилие, – кто знает, может, теперь всё будет куда хуже. Да и тогда, при встрече, не нужно было отказывать Украине в разговоре; он был абсолютно прав, им стоило прояснить некоторые моменты в первую же минуту, а не затягивать и множить недопонимание. Выходит, это опять Россия во всем виноват? Не выслушал вовремя, не поговорил, не расставил все точки над «ё» – теперь ему и расхлёбывать. Он вздыхает ещё более тяжко, ступая на крыльцо и щурясь от яркого света. Перед взором вырастает сосновый бор, тихий и радостный в предвкушении нового дня. То, что ночью внушало страх и трепет, теперь более чем дружелюбно приветствует его первыми трелями просыпающихся птиц и далёким шорохом ветра в высоких кронах. «Не мог же этот дурачок заблудиться и ночевать в лесу», – с зарождающейся тревогой думает Россия, оглядывая окрестности. Сперва он обходит деревянный дом по кругу, заглядывая в каждый затененный уголок, а затем, ничего не найдя, устремляется прямиком к ближайшему сторожевому посту. Будку охраны найти одновременно и легко, и непросто – смотря с какой стороны подходить. Если идти от дома, её видно, можно сказать, отчетливо – небольшое деревянное строение, прикрытое со всех сторон кустарниками, а сверху – еловыми ветками и дёрном; а когда подходишь со стороны серпантинной, только-только проложенной дороги, спускающейся вниз от гор и ведущей к Ялте, будка почти полностью сливается с пейзажем. Россия подходит ближе, обходит насаждения кустарников и стучит в крохотное окошко. Ночного постового еще не сменили, и тот быстро выходит, чтобы лично поприветствовать воплощение Родины. – Доброго утра, – отзывается на официальное приветствие русский и машет рукой, давая команду «вольно». – Не видел Украину? Постовой смотрит на него удивленно, а затем стушевывается и отводит взгляд, бегая им по зелени вокруг. Слухи разносятся быстро, а новости среди войск – ещё быстрее, потому что им положено знать всё и обо всём. Человек явно не был готов к тому, что придётся самолично объясняться перед «главным», а потому теряется и долго подбирает слова. Россия, хоть и напрягаясь с каждой секундой этого замешательства больше, не давит и терпеливо ждёт ответа. – Его, это… – всё-таки произносит солдат, тревожно поглядывая на воплощение, возвышающееся над ним на добрые полторы головы. – Его вчера последний раз видели у обрыва на краю бора. Ну, тот, что в долину… был в полном здравии… Последняя фраза явно сказана для того, чтобы успокоить русского, но то, с каким тоном она была произнесена, сделало только хуже. Солдат явно не умел врать и, не добавляй он про здравие, Россия охотнее бы поверил, что с украинцем все в порядке. А пока впечатление складывалось с точностью до наоборот. – Вам было приказано следить за благополучием всех… – словно в никуда произнес русский дрожащими губами. Это не было угрозой или командирским напоминанием, но от его слов солдат крупно вздрогнул – и Россия понял, что дела плохи. А потому, больше не тратя время на разговоры, кинулся в сторону обрыва, чувствуя, как сердце уходит в пятки от приходящих в голову догадок. Местность была знакома, как знаком воплощениям в подсознательной памяти каждый уголок олицетворяемой страны. Сейчас же, находясь в политическом союзе, РСФСР знал территорию и всех остальных республик, – просто представлял её перед внутренним взором не так отчетливо, как собственную. Поэтому нужное место нашлось скоро: вон там за кустами можжевельника обрыв, за которым небольшая долина, потом снова леса-леса, и, наконец, стоящая на побережье Ялта. У самого края русский замирает как вкопанный. В паре метров, скрываясь в высокой траве, очертания знакомой фигуры. Украина лежит, свернувшись в позу эмбриона, совершенно недвижный… и голый. Потрепанной грязной одеждой он кое-как обмотался, словно одеялом, будто на то, чтобы одеться, у него сил не хватило. – Ук… – хочет было позвать РСФСР, но голос предательски срывается в хрип. Кашель. Он подходит ближе и медленно опускается на колени, борясь с желанием разворошить траву, схватить тонкое холодное тело в охапку и кинуться с ним к дому. Но если Украина ранен, ему это может навредить. – Укки, ты как? Что ты здесь делаешь?.. Голос такой противно зажатый, дрожащий, высокий: связки схватило спазмом. Украинец не отвечал. Россия потянулся проверить пульс – кожа ледяная. Страшно представить, что он пролежал в таком виде в лесу всю ночь – лето летом, а к вечеру сильно холодало. Тогда уже плевать стало, и русский грубовато схватил бессознательного брата, плотнее закутал в одежду, взвалил на плечи и понёсся к дому. Мысли по типу «что случилось» били набатом, но где-то на краю сознания. Главным было – помочь, а потом разбираться в причинах. Потому что и лицо у УССР уже было бледное, с наползающей пока что не-трупной синюшностью. Беларусь ворочается на лежаке, ворчит и неохотно приподнимается на локтях, когда Россия с украинцем на плечах врывается в дом. Протирает глаза, хлопает недоумённо ресницами, глядя, как русский мечется из комнаты в комнату в поисках аптечки и одеял. Как пытается привести в чувства среднего брата. Но всё это время подозрительно молчит. И пока Россия на эмоциях орёт в рацию, чтобы вызвали главного по охране и медиков – живо, иначе сгноит в карцерах вообще всех – ему в голову ударяет догадка. Кто мог вытворить подобное? Только тот, кто уверен в своей полной безнаказанности и у кого был мотив. Россия медленно поворачивает голову в сторону Беларуси, скучающе, но с долей любопытства в глубине глаз рассматривающего лежащего на полу Украину. – К-как ты мог… В мгновение ока РСФСР налетает на брата, впечатывая его затылком в паркет. Лицо искажает гримаса звериной ярости, и РБ вздрагивает, в глазах на долю секунды мелькает страх. И так же быстро он приходит в себя и уже сам смотрит зло и обвинительно тычет пальцем русского в грудь. – Ты не захотел решать свои грёбаные проблемы, – шипит белорус, почти перехватывая инициативу и поваливая Россию в ответ – тот сильнее напрягает мышцы и снова наваливается на него сверху. – Поэтому я, блять, решаю их за тебя. Скажи спасибо! – Дзякуй! – отвечает РСФСР и бьёт его наотмашь. Затем силой вытаскивает из спальника, прикладывает головой о стену и уже почти волоком тащит к выходу: глаза застилает пеленой ярости. Оказавшись снаружи, Беларусь катится с крыльца и звёздочкой падает на ковер из сосновых иголок. Загнанно дышит, исподлобья смотрит на Россию у входа и слизывает льющуюся из носа кровь. – Да пошёл ты, – сплёвывает РБ и устало закрывает глаза ладонью.

****

      Украина приходит в себя, чувствуя, как тело ломит от полученного переохлаждения и ночи, проведённой на стылой жёсткой земле. И не сразу до него доходит, что головой он лежит на чьих-то коленях. – УПА… что ты здесь..? Он распахивает глаза и машинально дёргается, когда понимает, что лицо, нависшее сверху – не лицо повстанца. От явного, почти панического беспокойства в знакомых голубых глазах хочется вскочить и забиться в ближайший угол ещё больше – он не привык находиться так близко к русскому. Сильнее шокирует, что в ответ на дёрганья УССР Россия только надавливает ладонью ему на грудь, призывая остаться на месте – не властно, а мягко, почти извиняясь. А вот вторая рука почему-то обнаруживается у украинца в волосах. – Как ты себя чувствуешь? Где болит? – серьёзно спрашивает РСФСР, впиваясь взглядом в его лицо, не желая упустить ни одну эмоцию. Болело, на самом деле, много где. Благо, что повышенная регенерация уже залечила большинство ран, но обезболивающее действие адреналина спало. Украина прикрывает глаза, сглатывает и, чувствуя, как его всего мелко потряхивает, как от озноба, машинально сводит колени. Россия, конечно же, замечает это, и его лицо искажается гримасой боли и вины. – Прости… – шепчет он срывающимся голосом и тянется вниз, видимо, чтобы по привычке уткнуться лбом в лоб брата, но быстро одергивает себя и лишь кончиками пальцев едва ощутимо проводит по его ключицам. – Это я виноват. Я не думал, что он… что дойдёт до такого. Я ведь правда хотел помириться, чтобы всё стало как раньше. Чтобы как семья… Украина лишь слабо отмахивается от его слов, чувствуя себя премерзко. От того, что лежит на коленях русского, так близко, как никто бы из них не решился ранее из-за ссоры, из-за осознания, что отношения троих скатились в какую-то беспросветную яму; что теперь из-за украинца Россия «ненавидит» Беларусь. Украина точно знал, что они уже поцапались. Что, скорее всего, русский набил тому морду – а что в конце? У России каждый раз сердце рвалось на части, он с ума сходил, если приходилось поднимать руку на брата. И сейчас он несомненно мучается опять. Из-за того, что пришлось ударить, что «брат на брата» и всё такое. Самое отвратительное – это воевать, не чувствуя ненависти. Как жить в браке, не чувствуя любви. Всюду только вина и горечь. Россия не хочет разрушать отношения с РБ, но делает это из «чувства долга». Да и печется о благополучии Украины сейчас, наверное, из него же. Противно. – Я в порядке, – хрипло выдавливает украинец. В горле пересохло. Прочитав мысли даже без телекинеза, Россия бросает тихое «сейчас», аккуратно перекладывает его голову на лежащую неподалеку подушку – специально? Зачем тогда был этот пафос с коленями? Украина старается игнорировать тепло, приливающее к лицу – и уходит куда-то. Затем возвращается со стаканом воды и таблетками обезболивающего. Пока Украина принимает лекарство и жадно осушает стакан, Россия странно смотрит на него в упор с непонятными эмоциями на лице. УССР замечает это и вопросительно смотрит в ответ. Россия стушевывается, нервно взъерошивая волосы на затылке. – Тебя нужно… ну, в общем, тут есть хорошая заживляющая мазь. Я не стал делать этого, пока ты был без сознания, – и тут же, напуская отцовской суровости, старательно справляясь со смущением, добавляет, – хотя надо было. Важно продезинфецировать внутри и намазать мазью, чтобы лучше зажило, иначе может пойти заражение, а с этим возиться можно долго. Мне самому врачи говорили. Украина хлопает глазами, не до конца понимая, о чём он. Поэтому Россию и не брали в дипломаты – он как начнёт что-нибудь объяснять, так пиши – пропало. Как-то раз он долго затирал про мир на собрании новенького ООН, про то, что война – это ужасно, и «давайте все объединимся ради общего блага». Так всё мировое сообщество на следующий день трубило о том, что СССР хочет захватить планету с помощью ядерного оружия, а это было «завуалированное предупреждение Европе». И только когда, видя недоуменное выражение лица брата, русский как бы невзначай скашивает глаза на его сведенные вместе ноги, до Украины доходит. Он тут же вспыхивает, аки спичка. – Н-н-нi-i..! – заикается УССР, глядя на него огромными глазами, и отодвигается подальше – а потом осознает свою ошибку, когда русский бледнеет и словно бы съеживается на своём месте. – Я же сказал, что всё в порядке! – истерично вскрикивает украинец, обнимая себя руками, словно желая спрятаться от всего мира. Ему хватило вчерашнего, спасибо. И даже если умом он понимал, что русский ничего плохого не имел в виду, а двигало им истинное желание помочь, он не мог позволить тому к себе прикоснуться. – Тогда сам! – от смеси угрозы, беспокойства и боли в родном голосе Украина чувствует, как сворачивается внутри мерзкий узел. Россия поднимается на ноги и протягивает ему тюбик с мазью. Взгляд прожигает насквозь. Это плохая идея. Сам к себе он тоже прикасаться не хочет. Да, нужно, но, может, как-нибудь позже? Зачем этот идиот мучает его теперь, когда украинец только очнулся? Он активно трясет головой «нi-нi-нi!», а упёртый РСФСР нависает над ним пизанской башней и выглядит так, будто за непослушание может и ударить. Украина испуганно икает, пытаясь отползти ещё дальше. Психолог из его брата до кошмарного хуёвый. Это незаконно!.. – Я сделаю, сделаю! – пищит Украина, не узнавая свой голос. Россия впихивает ему мазь. – Тiльки не зараз. Будь ласка. От вида побитого, шуганного Украины русский сам делает шаг назад. Смотрит прямо, не отрываясь, тоскливо. От этого взгляда хочется спрятаться. – Пробач, – шепчет РСФСР, и украинец против воли криво невесело усмехается. – Ты только это слово выучил?

****

      В этот раз над Массандрой светила полная луна. Убедившись, что Россия крепко спит – насколько крепко может спать бывший военный – Украина накидывает на голые плечи шинель с нашивками своей армии, которую зачем-то прихватил с собой несмотря на теплую весну, и бесшумно выскальзывает из дома. Но на этот раз он предусмотрительно не отходит далеко, а садится на крыльце и дрожащими пальцами чиркает огнивом, прикуривая самокрутку, найденную в сталинских запасах в спальне вождя. Он не курит от слова совсем, потому что от дыма тошнит, но сейчас ему нужно хоть что-то, что способно успокоить. А крепкий табак действительно расслабляет, притупляя мысли на короткое время. Да и чтобы сидеть в полночь на улице важно найти предлог. Воплощение мрачнеет, стоит взгляду зацепиться за кривенькую крохотную палатку, стоящую вдалеке, под деревьями, и всматривается, надеясь, что у её нового жильца нет таких же проблем с бессонницей, как у УССР. Но всё тихо, и никакая фигура не маячит в тени. Украина криво усмехается, думая, как за предложение Беларуси отодвинуть его лежак в другой конец комнаты сам белорус теперь ночует на улице в палатке. В груди по экспоненте зарождается и разгорается гнев. Всё перевернулось вверх дном за короткий срок – в самом начале это Украина был преступником, его должно было ненавидеть и держать под контролем, а теперь с катушек неожиданно полетел Беларусь. Может, это первый звоночек зарождающейся в нём нацистской идеи? Конечно, пока это не похоже на нее, ведь суть этой идеи не в том, чтобы ненавидеть другой народ, но в первую очередь превозносить свой. Могут ли в РБ назревать националистические настроения? Вполне возможно, что их пока просто не видно, но кто знает – сегодня он ненавидит Украину, а завтра и своего глубокообожаемого старшего брата. Хотя нет, таким маленьким республикам, как они, зачастую нужно держаться кого-то побольше. Весь советский мир подозревает, что Украина симпатизирует Европе, и это никак не противоречит его национальной гордости – так и БССР может упиваться собственным величием, не переставая при этом тянуть ручки к большому соседу. А вообще, сложившаяся ситуация начинает выводить из себя. Он готов был терпеть Советы, каждую ночь грезящего, как бы уничтожить или подчинить УССР не только политически, но и морально, готов даже сколько угодно ждать вердикта России, который, видно невооруженным глазом, хочет его простить и жить как раньше, только всё ещё не может отойти от произошедшего психологически. Но теперь складывается ощущение, что, раз его так просто записал в главные враги Беларусь, с которым они как меньшие республики всегда «держались за ручки» перед лицом большого, более обособленного РСФСР – то что мешает и другим республикам и странам кинуть Украину в черный список, стоит только появиться поводу, или если «сверху» чуть надавить. Сейчас, находясь в Крыму, буквально запертый на сталинской даче, он понимает, сколь мало этот «отпуск» отличается от его заточения в тюрьме. Даже коронные тюремные пытки никуда не делись, приняв разве что другой предлог и исполнителя – а ведь он правда верил и надеялся, что эта поездка знаменует собой начало потепления отношений между тремя братьями. Хотя, с другой стороны, – усмехается про себя УССР, не глядя глубоко затягиваясь самокруткой, а затем по неосторожности закашливаясь от едкого дыма, – можно было бы даже сказать Беларуси спасибо. Из жестокого насильника и политического преступника Украина вновь превращается в жертву. Посидев на крыльце ещё какое-то время, он тушит бычок о массивный камень, выглядывающий сбоку из травы, и возвращается в дом. Так же бесшумно проходит к настенному умывальнику в прихожей. Смотрит в прямоугольное зеркало без рамы. Мурашки пробегают по позвоночнику, когда он видит своё отражение. Кажется сейчас, что и не было долгих лет, проведенных в тюрьме, а его только вчера доставили под конвоем с поля боя. Каменное лицо, острый взгляд и странная отчаянная злость, словно навязанная ему извне. В тусклом ночном свете кожа кажется серой, измазанной пеплом с полей сражений. Только что вылез из окопа. Только что вырывал из России кишки. Только что… «Ты знаешь, что делать, – украинец распахивает глаза, когда в голове мерещится голос повстанца. Так, словно тот стоит за спиной и с неизменной тонкой улыбкой вкрадчиво шепчет на ухо. Как в тот раз. – Разве они поступили честно? это даже не око за око; когда ты вырвал у русского один глаз, они за это оставили тебя слепым. И беспомощным. Сначала Советы, теперь Беларусь… не ожидал от него, согласись? Вот что бывает с теми, кто пляшет под дудку этих коммуняк – они перестают быть людьми, теряют то, что любят называть «человечностью». Ему промыли мозги, он стал таким же жестоким, беспринципным ублюдком, как все они. Врагов становится всё больше, а я слишком далеко, чтобы защитить тебя – да и сам видишь, что даже моих сил не хватит, если против тебя восстанет весь мир. – До этого тихий, почти мурлыкающий голос превращается во взбешенный рык, и Украина почти может видеть перед глазами беснующегося повстанца, заточенного в клетке, как цирковая зверушка, способная уничтожить дрессировщиков, если вырвется на свободу. – Хватит воображать, что кто-то здесь хочет перемирия! Хватит жить наивным дураком и терпеть всякий раз, когда тебя бьют! – он шипит, он хватает Украину за грудки, и руки его торчат прямо из зеркала, а УССР чувствует себя куклой, которую швыряют во все стороны, ибо тело парализовано. Он только и может, что огромными глазами в немом ужасе смотреть на УПА, скалящегося в отражении. – Если ты не дашь отпор, тебя так и будут бить и насиловать! Всю оставшуюся вечность, челядь, ибо ты бессмертен – такой участи ты хочешь? У них даже мысли не возникнет, что тебя нужно уважать – потому что ты, тряпка, не можешь дать отпор; хуже, не хочешь его давать! Кто ты после этого? Крыса, подстилка, предающая свой народ, без гордости, без мнения! Ты..! – Заткнись! – кричит Украина под звон стекла. Он сгибается пополам, жмурится, закрывает уши окровавленными ладонями – в костяшках застряли мелкие осколки разбитого зеркала. Ноги подкашиваются, и воплощение падает, загнанно дышит и пытается отползти назад. Ему кажется, что горло сдавили призрачные черные руки, что всё тело окутывает тёмный едкий дым, забивается в ноздри, жжёт глаза. Как из другого мира до него доносятся приглушенный топот босых ног по паркету, чей-то голос; онемевшее парализованное тело едва ощущает прикосновения больно стискивающих плечи чужих рук. «Украина, Украина!» Дышать становится невыносимо тяжело и больно – спазмами сковало глотку, легкие вообще словно забыли, как делать вдох. От ужасных ощущений, так неожиданно обуявших абсолютно здоровое тело, и от страха Украину затрясло – он и сам не понял, когда щеки стали мокрыми, а зрение пропало не из-за темноты, как в предобморочном состоянии, а из-за пелены слёз. Россия не понимал, что происходит и что ему делать. Посреди ночи его разбудил истошный вопль и звон стекла – сон как рукой сняло, первая мысль была: на них напали и захватили кого-то из братьев. Но стоило выскочить в коридор перед входной дверью и увидеть Украину – совершенно одного, сидящего в ворохе осколков, как солдатскую собранность заменил иррациональный страх. Сколько бы ни озирался по сторонам Россия, сколько бы ни выглядывал на темную улицу в поисках следов погрома и теней во вражеской униформе – но военное чутье не находило врага. И от незнания росла паника. Что произошло с Украиной, почему он в таком состоянии, а главное – как ему помочь? С каждой секундой, не обнаруживая ответов, русскому только больше хотелось взвыть и сделать что-нибудь глупое. Первое, что пришло в голову, когда отступил первый шок – это вытащить брата из лужи битого стекла. Его ничем не прикрытые бедра, ладони и предплечья уже были все в мелких кровоточащих царапинах, а от вида застрявших в плоти осколков Россию почти натурально мутило, несмотря на всё, виденное во время войны. Медленно, но верно отступали темнота и звон в ушах. Сердце колотилось где-то в горле, рваные вдохи утопающего выровнялись, мышцы гортани расслабились. Украина резко похолодел и тут же вспыхнул, стоило осознать, что русский в панике мечется вокруг него, напуганный произошедшим. Вот гадство. Россия вновь хватается за аптечку и принимается вытаскивать осколки у него из рук, отчего украинец в первый раз несдержанно шипит, но быстро прикусывает язык. Хмуро следит за манипуляциями брата с ватой и перекисью, пока сознание собирается в кучку и начинает работать нормально. У него дежавю. – Хватит, – резче, чем планировал, бросает УССР, когда чужие руки тянутся к осколкам, застрявшим в ногах. – Какого ты вообще это делаешь? – недоумевает он, пытаясь забрать медикаменты. – Я не лялька, сам справлюсь. Против воли голос срывается в рык, и Украина звучит грубо, словно обвиняя всё ещё встревоженного брата. Россия справедливо хмурится на его тон. – Что случилось? – заострять внимание на таких мелочах глупо, учитывая состояние УССР, а потому он спрашивает в лоб. Украина молчит, старательно избегая испытующего взгляда. Тошно от своей слабости, тошно от того, что он сам ни хрена не понимает. Образ УПА в зеркале неожиданно быстро исчезает из мыслей, словно сон, который забывается с пробуждением. Он остается один на один с кошмаром похуже. – Я в порядке, – наконец со вздохом выдавливает украинец, запуская пальцы в отросшую челку, зачесывая её назад. – Просто кошмар приснился… Взгляд России не меняется. Он явно не удовлетворён ответом, хотя способен поверить в то, что брата – как и многих сейчас – мучают кошмары. Помолчав немного и поняв, что УССР не собирается объяснять, русский тяжело вздыхает и смягчается. Присаживаясь рядом на корточки, он снова берёт в руки оставленную на полу перекись и одним взглядом спрашивает разрешения. Украина недовольно морщится, но позволяет тому вытащить всё стекло и обработать раны. Осторожные мягкие прикосновения, РСФСР, склонившийся над ним с максимально сосредоточенным лицом, запах медикаментов и совсем лёгкий – крови: всё это заставляет волнами накатывать воспоминания. Ещё до противостояния УПА с Красной Армией, но уже после того, как они поняли, что война – это сегодняшняя реальность. Как они буквально зализывали раны друг друга, не имея при себе аптечек в окопах и глухих чащах. Немецкие солдаты окружали их маленькие убежища из кустов и оврагов кольцом, кровь хлестала из открытых ран, а слюна воплощений действовала как обеззараживающее и обезболивающее средство – и вместо того, чтобы смачивать ею свои собственные раны, они, истерично посмеиваясь, проходились широкими мазками языком по ранам друг друга. Шутили, что после такого никогда не смогут стать врагами, даже если очень захотят, будто подписывали клятву на крови. Но чаще всего было не до смеха. В памяти отчетливо всплыл день, когда шрапнелью России задело плечо, и Украина, оказавшийся в команде вместе с ним, бледный, как мел, дрожащими руками зашивал рваную рану на живую. Россия шикал и скулил от боли, упрямо стискивая свернутую жгутом кофту в зубах, и всякий раз, когда украинец кидал на него полный испуга, вины и горечи взгляд, кивал, мол, всё нормально. Тогда Украина понял, что не стать ему медиком. Только чудом сам УССР за всю войну избежал по-настоящему сильных ранений, и в особенно паршивые минуты в него ввинчивалось иррациональное чувство вины за это. Впрочем, угрызения совести – обычное дело на поле боя, несмотря на то, воюешь ты за «правильную» сторону или нет. – Знаешь, – задумчиво произносит русский, когда с лечением покончено, и Украина в абсолютной неловкости, сам не понимая, как оказался в такой ситуации, лежит головой у него на коленях. По полу идёт сквозняк, и украинец покрывается мурашками от холода. Но скорее ад разверзнется под ними, чем он сейчас двинется с места, пока русский, погрузившись в какую-то задумчивую меланхолию, слишком тактильный и близкий в последнее время, не спеша перебирает его волосы. – Ведь мы за всё время так и не выбирались с этой дачи. А нас здесь поселили не навсегда. Мне кажется, или стоит всё-таки воспользоваться тем, что мы в Ялте, и куда-нибудь сходить? – Украина может почти физически ощущать, как РСФСР склонил голову и смотрит на него в ожидании ответа. – Думаю, ти маєш рацію, – после заминки хрипит младший и сам пугается собственного голоса. Спешно прокашливается, гадая, сколько еще ему придется краснеть. Он никогда не отрицал, что был социально неловким типом, но именно рядом с Россией больше всего боялся выставить себя дураком. А вот самому русскому как будто плевать на все его промахи и оговорки, и это одновременно и успокаивало, и бесило. Словно России в принципе плевать на него. Не только на ошибки, но и на достижения. – Тогда решено! – воодушевленно дергаются колени под его головой: это Россия радостно вскидывает руки и весь ходит ходуном, нависая сверху, словно сейчас же хочет вскочить и начать собираться. – Завтра мы идём на Ай-Петри! – Куди?.. – ошарашено пищит Украина.

****

      Нет, правда. Когда Украине сказали, что они едут в Ялту, он в первую очередь представлял, что, в лучшем случае, будет лежать ничком на каменном пляже и слушать мерный плеск волн. Представлял (даже если выглядело маловероятно, но всё же) покой, умиротворение, тихое единение с природой. УССР забыл, что у того же России, который и будет организовывать им движуху, когда отдохнёт и наберется сил, как говорится, «шило в одном месте». Поэтому теперь все трое (для наказания Беларуси на время турпохода объявлена амнистия) с объемными рюкзаками за спинами бодренько – если судить по первому в колонне – шагают в сторону одной из главных достопримечательностей Черноморского побережья. Которая, для справки, находится на высоте 1234 метра над уровнем моря. Кажется, будто то, чего добивается русский – это не заявленное «примирение», а именно наказание УССР за грехи. Многое встанет на свои места, если окажется, что всё происходящее с ними в Крыму – хитрый и чёткий план Советов. Украинец почти видит перед мысленным взором, как тот покуривает трубку и довольно щурится, слушая подробные отчеты своих людей о том, чем они трое занимаются в Крыму. Тем временем РСФСР чересчур жизнерадостно для существа, которому предстоит пешком подниматься в высокую гору, как заправский экскурсовод рассказывает им историю Ай-Петри и пути, по которому они идут. – Кореизскую тропу, как самую кратчайшую дорогу к Ай-Петринской яйле, знали еще римляне… Украина идет рядом, отставая на полшага, и исподтишка косится на старшего брата, хотя бы пытаясь улавливать суть этой мини-лекции. Он выглядит таким… счастливым, что УССР против воли улыбается тоже. Несмотря на то, что он думает по поводу турпоходов в горы, в груди приятно щемит. Хочется поймать активно жестикулирующую руку русского и сжать ладонь в своей – и идти так до самой вершины, не обращая внимания даже на открывающиеся великолепные виды. Будто только так украинец сумеет пережить адскую муку крутого подъема. Беларусь плетется за спиной. Одновременно приятно и паршиво. С прошлой ночи не происходило ничего странного. УССР спал спокойно, уткнувшись носом России в плечо, окутанный родным запахом, как райским облаком. Ни кошмаров, ни простых снов, ни скалящегося лица повстанца перед глазами. Украина не хотел думать, почему столь знакомый и любимый образ вдруг стал мучить его, вызывать страх и беспокойство. Наверное, потому что он не привык видеть лицо УПА, изуродованное ненавистью и злобой. Тот мог выйти из себя, но никогда украинец не видел его настолько пугающим. Будто монстр надел маску близкого человека. Подобные мысли, крутящиеся в голове во время долгого подъема, навевали грусть и беспокойство, в большинстве своем потому, что Украина никак не мог объяснить себе ту «паническую атаку». Разве что психика не выдержала давления и без его ведома решила отлететь. Россия тоже вопросов не задавал, предпочитая не допытываться, что украинец делал ночью, после чего русский нашел его кричащим в осколках разбитого зеркала. Однако УССР даёт руку на отсечение, что заботливый братик уже прокручивает в голове варианты его диагноза и имена знакомых врачей. Он всегда по-своему заботился о ближних. Наверное, на его месте Украина поступал бы так же. Что он чувствовал, когда РСФСР лежал в больнице, им же превращенный в месиво? Украина толком не помнит. Всё было как в тумане, словно он очень-очень долго не спал, а потом ходил сомнамбулой без единой мысли в голове. А рядом был УПА, принимающий решения за него. И вот свои чувства к повстанцу Украина помнит отчетливо – обиженная ненависть и безмерная благодарность. Ведь косвенно с его одобрения всё это и случилось. А в то же время… Жалел ли Украина, что взял тогда Россию в плен и сделал то, что сделал? Это было страшно осознавать, но… нет. Не жалел. Ни капли. Сколько он ни заглядывал внутрь себя, пытаясь отыскать и разбудить совесть, сострадание, даже банально здравый смысл, который подсказал бы ему, что УССР этот поступок принёс одни неприятности – всё без толку. Что-то чёрное, звериное внутри довольно утробно мурлыкало, стоило подумать, какие раны Украина оставил России. Даже не раны – метки. Он стёр с тела РСФСР все отпечатки, оставленные на нём другими, смыл их кровью, буквально вырезал. Провёл своего рода ритуал. Эмпатия? Нет, в этой ситуации её как будто и не существовало. Хотя был ли он эмпатичен в других случаях? – конечно! Даже сейчас, видя радостный блеск в глазах России, украинец сам готов был урчать от счастья. Когда русский был рядом с ним, обращал на него внимание, проявлял заботу и интерес – всё будто оживало, и его способность сопереживать – тоже. Но стоило русскому отвернуться, переключить внимание на кого-то другого, забыть об Украине – и у того отключалось вообще всё. Мысли, чувства, способность говорить. Тогда ему не оставалось ничего, кроме как слушать УПА, который всегда знал, что делать, когда у его подопечного отказывала способность мыслить. Он чувствовал себя в безопасности, под толстым слоем черного кокона, если передавал бразды управления Армии. Ибо страшно было представить, что наворотил бы Украина, начни он в таком состоянии сам принимать решения. Тогда он бы убил Россию еще раньше. И делал бы это раз за разом, невзирая на последствия – столько, сколько понадобиться, пока русский не посвятил бы ему всего себя, не признал бы, что остальные не важны. И такие мысли должны были пугать Украину, вводить в животный ужас от осознания собственной ненормальности. Но они только… настораживали. Подумаешь – размышлял он, – все в той или иной степени хотят, чтобы их любимые существа принадлежали только им. Это нормально. Нормально.

****

      Было непросто, но они справились. Вид на Ялту с вершины Ай-Петри открывался по истине невероятный, и Украина решил, что мучения того стоили. Деревня будто лежала на ладони, буквально – протяни руку, и коснешься крохотных домиков, проведешь линию дороги пальцем, и на подушечках останется песочная пыльца, погладишь пушистые верхушки парков. Сама Ялта ассоциировалась с большой мягкошерстной кошкой, а закат на море и вид на редкие огни уличных фонарей по вечерам ощущались так, будто кошка эта сладко потягивалась, выгибая спину, и устраивалась поудобнее, опускаясь мягкой темнотой на дороги, дома и горы, чтобы заснуть до утра. В этой аллегории Ялта была любимым питомцем России. Питомцем, которого он не может и не хочет приручать, – но лоснящаяся солнечными бликами на море кошечка по-своему любила его в ответ и охотно подставлялась под ласковую ладонь в те редкие моменты, когда сама решала его навестить. Вдыхая чистый свежий воздух и подставляя лицо горному ветру, Украина самым краешком сознания размышляет, сколько будет стоить его содержание в психиатрической лечебнице, и как это может отразиться на людях. Он всем сердцем надеется, что его нынешнее состояние – только его, а не отражение самочувствия украинского народа.       Глядя на огромные валуны, выступающие на вершине, буквально окаймляющие плато, Украина думал о том, почему здесь не поставили ни ограждений, ни даже предупреждающих знаков. Да, чтобы свалиться в пропасть, нужно еще постараться: забраться на глыбу, преодолеть парочку таких же, а потом найти удобное местечко, чтобы действительно спрыгнуть в никуда, а не на другой камень, поджидающий внизу сразу за первым. И всё-таки… Одно неплохое место он нашёл. Просто лениво прохаживался по периметру, раз уж его сюда затащили, любовался местностью и открывающимся видом на фантастической голубизны море, кажущееся отсюда не тонкой полоской, как с берега, а огромным куском гладкого зеркала, приукрашивающего отражение неба. Или, скорее, открытую баночку с аквамариновой гуашью, на краешек которой они теперь забрались, как вошки, и заворожено смотрят сверху. Россия, конечно же захвативший с собой фотоаппарат, полностью погрузился в работу у другого края, где вид открывался живописнее. Время от времени до них долетали его восторженные возгласы и вздохи, и Украина чувствовал, как сладко сжимается в груди от восторга: «какой же он всё-таки…» Попроси его кто-нибудь расписать достоинства русского и причины его любить – УССР бы повертел пальцем у виска и принялся перечислять все его недостатки. Но при этом хотелось глупо улыбаться всякий раз, когда он видел рядом довольного старшего брата. Достоинства, какие достоинства? Россия просто был, и это уже заставляло хотеть жить. Ветер немного сменил направление. Солёный запах, приносимый с моря, ощущался даже тут, заставляя вздыхать по несбывшейся мечте о ялтинском пляже. Беларусь чуть в отдалении подошел к тому самому краю, который облюбовал Украина, и любопытно свесил голову над самой пропастью. Кажется, тому тоже наскучило почти час бродить по маленькому пятачку вершины Ай-Петри, и воплощение решил пощекотать себе нервишки. «Любопытство кошку сгубило». УССР вздрогнул, когда в вое ветра ему послышался мурлыкающий голос УПА. Он стоял в добрых пяти метрах от РБ; Россия и вовсе затерялся в кустах на другой стороне плато, носящийся с новеньким, аккурат перед поездкой подаренным Советами фотоаппаратом, как с золотой торбой. Еще секунду назад приподнятое, настроение Украины ухнуло в эту самую пропасть с вершины горы. Беспокойство, страх, ненависть заклубились внутри, будто чернила, выброшенные каракатицей. Нет, нет, нет, он не должен поддаваться – на мгновение озарила здравая мысль – это не по-настоящему, это опять то самое, что привиделось ему в зеркале ночью. Психоз, глюки, шизофрения – не его настоящие мысли… Украинец сам не понимает, когда успевает подойти к Беларуси со спины. Не понимает, как тот не замечает приближения, и почему продолжает стоять у самого края, будто именно сейчас его чертовски захватил пейзаж. Строит из себя знатока искусства в Эрмитаже, часами простаивающего у копии Рождения Венеры. Бесит, бесит, бесит… «Почему он вообще здесь? – взрывается в голове Украины чужим голосом, смешанным с его собственным, – почему Россия позволил ему идти с нами? Простил, даже не делает вид, что злится на этого подонка за то, что он сделал, хотя так яро выжимал из себя праведный гнев!» «Нi, нi, нi!» – дыхание снова спирает, голова кружится, и виной тому не разреженный высотный воздух. Украинец в страхе отступает назад, но словно какая-то сила захватывает контроль над его телом. Он чувствует, что сам передвигает ногами, подбираясь всё ближе и ближе к РБ, но будто не по своей воле. Говорит себе, что не хочет, что это неправильно, отвратительно – но всё равно делает. Как в ту ночь в подвале. Как сейчас, не чувствующий раскаяния за случившееся. Он заставлял себя страдать от чувства вины, одновременно понимая, что чувство это ложное, которое нужно вдалбливать себе в голову, чтобы хоть немного прижилось. Глаза распахнуты в ужасе, руки дрожат, – а рот кривится в предвкушающем оскале. «Он заслужил» – эхом бьется в голове чужой и его собственный голос. – Укра..? – Беларусь оборачивается, лениво скользит по нему взглядом, а потом до него доходит, что тот стоит подозрительно близко. «Він заслужив» Украина пользуется тем самым крохотным преимуществом в физической силе. Его ненависть и желание отомстить оказываются сильнее страха и инстинкта самосохранения РБ. В глазах Беларуси удивление сменяется бессильной злобой проигравшего, – а украинца от этого затопляет ликование. РБ не издаёт ни звука, только нелепо взмахивает руками, оступается и, забавно заваливаясь назад, как актеры немой комедии, ухает в пропасть. УССР любопытно подаётся вперёд за ним, заглядывает за край. Да, это и правда идеальное место – лишь отвесная скала, на пути разве что пара каменных выступов, о которые стремительно удаляющееся тело Беларуси смешно стукается и чуть отпрыгивает, будто мячик. Верхняя губа против воли ползёт вверх, показывая ряд ровных зубов и чуть выступающие клыки Украины. В глазах застыл масляный блеск удовлетворения. Идеальное место для аттракциона экстремалов, нужно будет поделиться с русским. Но ещё секунда – и в голове щёлкает, а Украина будто просыпается посреди плато, как сомнамбула на краю крыши. Сознание охватывает первобытный ужас. Что он наделал? Только что столкнул Беларусь с обрыва? Воплощение загнанно оглядывается по сторонам с мыслью, что Россия всё видел и уже несётся к нему, готовя кулаки для расправы. Но вокруг тихо. Русского не видно. Только по приглушенному расстоянием шороху травы и треску веток он понимает, что брат всё ещё занят своими делами и, возможно даже, не в курсе произошедшего. «Ні-ні-ні, я не можу обдурити, він відразу зрозуміє, що я брешу, це неможливо, не може бути такого збігу, що Білорусь зірвався з обриву, а я просто поруч стояв…» «Може. Іди і скажи йому, що виродок підійшов занадто близько до краю, і земля під ним обвалилася. А ти не встиг його схопити. Це гори, тут таке часто-густо!». Украина сглотнул ком в горле. На негнущихся ногах сделал пару неуверенных шагов в сторону, где предположительно копошился Россия. Не сдержавшись, пару раз оглянулся на пустой край за спиной, а затем глубоко вдохнул и побежал. Не пришлось даже ломать комедию – он и без того был белым как мел, с огромными испуганными глазами и дрожащим от страха голосом. С обливающимся кровью сердцем смотрел, как русский меняется в лице по мере его слов, а потом срывается с места, бросив новый дорогущий фотоаппарат в траву. Украина потерянно таращится на тяжелую коробочку, одиноко поблескивающую линзой на солнце, и чувствует себя сейчас вот этой брошенной техникой. Беларусь, вестимо, был уже очень-очень далеко. Со странным смешком УССР подумал, что теперь тому хотя бы не придётся переживать утомительный трёхчасовой спуск с Ай-Петри.