парафин

Энджел — блестящий, распалённый, совершенно обнаженный перед ним. У него вообще во всём этот вычурный блеск, но только для него — расцветает даже на щеках глиттером с век от россыпи мокрых несдержанных поцелуев по всему лицу. Они дышат друг другу в губы, вслушиваются и жадно тянут в лёгкие воздух. Хаск засматривается открыто. Всегда засматривался, если честно — просто теперь нет смысла в отрицаниях и нелепых отведённых взглядах. Они совершенно обнажённые друг перед другом с первой откровенности лезвием под кожей, с первой рюмки на двоих, с первого немого признания в чём-то, над чем ни один из них не трудится подумать дольше пары мгновений. В смазанном желании они тоже признаются без слов. И всё наконец оказывается на своих местах. Потому Хаск льнёт носом к паху, дышат рвано, загнанно, а потом срывается на мокрые лижущие поцелуи. И Энджелу каждую секунду так душно, сладко, тепло-тепло — на этот раз без слюней, тягучей приторности и жара, жрущего изнутри. И Энджел вдруг видит в контакте их тел что-то запредельно интимное — что-то, чему бы он точно не позволил стать достоянием общественности. Он жмурится на протяжном всхлипе от неспешного движения языка по коже и плавится-плавится-плавится. Хаск задерживает губы на худых бёдрах и острых коленях — обращается с ним так, будто своё тело тот ему доверил. Хаск вылизывает тягуче-медленно и непрерывно наблюдает за каждой эмоцией на розовеющем лице с матовыми тёмными зрачками. Энджел капает на простыни парафином, реагирует всем телом на каждое прикосновение, натягивается струной и выгибается в спине дрожа, как оголённый нерв. Хаск не умеет грубо, резко, приторно-болезненно — так, чтобы до вытраханных мозгов и переломанных рёбер. Энджел понимает, насколько это не имеет значения, только когда тот с размеренностью, бурлящей осторожностью и нежностью толкается в него пальцами, позволяя привыкнуть. Энджел в одно мгновение на это даже усмехается — а в следующее уже растекается одной сплошной судорогой по кровати от переизбытка ощущений. Хаску неожиданно удаётся оказаться в каждой его поре, в каждой клеточке тела одновременно. Хаска неожиданно оказывается слишком-слишком много — аж желудок сводит. Его касания скользят по спине, считают позвонки и задерживаются на талии совсем невесомо, пока Энджел нечленораздельно-мокро стонет и извивается в его руках — умоляет двигаться, нетерпеливо толкается бёдрами, самостоятельно насаживаясь до основания. И Хаск прислушивается, как и бесчисленное количество раз до этого — двигается глубоко, срываясь на менее осторожные толчки, которые напитывают до предела вязкий ком возбуждения в животе. А у Энджела перед глазами расстилается темная пелена — пальцы непроизвольно сжимаются, рёбра выступают совсем очевидно, когда тот бессовестно выгибается до хруста в пояснице и скулит-скулит-скулит. Энджелу хватает пары мгновений и одного скомканного «какойжетыблятькрасивый», чтобы перестать различать границу между их телами и излиться себе на живот, срываясь на скулёж. Сквозь шум в ушах и гудящую дрожь по всему телу он отдалённо ощущает, как Хаск делает ещё пару особенно глубоких, отрывистых толчков — а потом стискивает его широкими ладонями до хруста и несдержанно громко хрипит в момент разрядки. Энджел льнёт к нему, вслушивается в сбивчивое дыхание и прикрывает глаза. Энджел — растрёпанный, доверительно обмякший в его руках. Восхитительно настоящий.