Природа любви

It's not the red of the dying sun The morning sheets surprising stain It's not the red of which we bleed The red of cabernet sauvignon A world of ruby all in vain It's not that red, It's not that red It's not that red, It's not that red Sabrina, Einstürzende Neubauten

***

Они договорились встретиться на площади перед входом в Небесную Арену. Хана запрокинула голову в попытке охватить всё здание взглядом. Необъятный небоскреб пронзал облака, словно копьё, разрывающее небесный свод и растворялся в нём. Материальное воплощение социального лифта, где люди сражались, а иногда и убивали друг друга за привилегии. Чем хитрее и умелее ты был в искусстве боя, тем выше ты поднимался. Начиная с двухсотого этажа жили сверххищники. Она презирала этот сияющий в лучах кровавого солнца обелиск насилия. Её представление о поддерживающем и сострадающем мире рушилось об Арену, которая продавала людям «чёрствый хлеб» для утоления их голода с помощью короткого контролируемого страха. Это правда, что краткосрочный, безопасный стресс дарит людям ощущение эйфории, как, например, падение с самой высокой петли на сагельтских горках. Наблюдение за фееричной битвой, ставки на победу или проигрыш, на жизнь или смерть, волнение за бойца, надежда на его победу — все эти эмоциональные потрясения люди редко переживали в своей обыденной жизни, они дурманили и вызывали зависимость. С рациональной точки зрения, Хане понятно, почему арена — святилище в этом городе. Но её все равно ужасала мысль, что любой человек мог прийти и сделать ставку на смерть одного из бойцов, а потом беспокоиться о благополучии другого, уже близкого ему человека. Такая непоследовательность вызывала у неё тошноту и головную боль. С другой стороны, было бы лицемерным утверждение, что она всегда была последовательной. Противоречие — часть дуальной человеческой природы. Было бы глупо не согласиться, что наш мир стоит на фундаментальных столпах — жизни и смерти, созидании и разрушении, удовольствии и страдании, сексе и насилии. Диаметрально противоположные состояния, которые не могут существовать друг без друга. К тому же, когда-то и она была частью подобных перформансов: плотоядные рты смотрели, как он пронзал её; каждый раз взрывались радостным ликованием, когда ему это не удавалось, и переходили на испуганные вздохи, как только она была на волосок от смерти. Пытаясь сбросить груз тяжких мыслей, навеянных видом арены, она наблюдала алый закат: как цвет артериальной крови, как цвет огранённого рубина, цвет его волос. На фоне такого неба арена приобретала еще более сардонический вид. Лучи угасающего солнца превращали стеклянный монумент в ярко-красный костер, который пожирал души всех, кто в него попадал. Вдруг её мысли прервала приближающаяся к ней фигура: его растрепанные волосы будто растворялись на фоне закатного зарева. Он выглядел, как всегда, безукоризненно: каждый предмет одежды идеально подобран и вписан в образ. Для встреч с ней он всегда выбирал черный цвет и простой, но элегантный, не лишенный акцентных деталей, ансамбль. Черный — цвет земли, отражающий меньше всего света, её любимый цвет. Вероятно, он знал это из-за цвета её ауры и использовал, чтобы быть уверенным в том, какие эмоции она испытывает при виде него. Чем ближе он приближался, тем больше деталей она могла увидеть в его образе. Он был одет как в одну из первых встреч около четырех лет назад: чёрная рубашка с обсидиановыми стразами на воротнике и планке, черные брюки с ремнём, пряжка которого была в виде украшенного стразами сердца. Этот ансамбль завершали чёрные замшевые туфли. Всё было безупречно и делало его похожим на абсолютную чёрную дыру, которая втягивала в себя кроваво-красный цвет неба. Он всегда выбирал одежду, которая немного обтягивала его точёное битвами тело, будто пытался показать товар лицом. Его вид всегда вызывал в ней очень противоречивые чувства: хотелось и бежать к нему, и бежать от него. Но в результате — она просто замирала. Сколько бы он ни пытался пробудить в ней инстинкт «бей», ей так и не удалось воспитать в себе желание применять физическое насилие по отношению к ближним. Она действительно считала все живые существа ближними — находила общее в частном, что вызывало у неё ощущение близости со всеми окружающими. Ей хотелось помочь, если они были в беде, и порадоваться с ними, если они были счастливы. Он же наоборот, находя родственные души, мечтал раздавить их под своим каблуком. Это желание сломать кого-то, похожего на себя, всегда казалось ей суицидальным: словно он мечтал избавить мир от собственного существования, перекладывая ответственность за собственное самоубийство на другого. Но он вряд ли вообще когда-либо задумывался об этом: вместо того, чтобы выйти к людям, устраивал охоту на них. Вызывать страх и отвращение было куда проще, чем любовь и уважение. И его ужасала сама мысль о том, чтобы быть слабым и зависимым от кого-то. Его чувства были понятны ей, поэтому, как только она нашла его, то сразу купила билет на бой с ним, пусть ценник и был неподъемным. При всем своем отвращении к Арене, она пришла сюда ради того, чтобы снова выдернуть его из разрушающего одиночества. Её преследовал невыразимый ужас, потому что она чувствовала, что он одинок. Когда ты один, некому остановить тебя от опасного поступка, либо похвалить, если ты сделал что-то почётное. Некому разделить с тобой горе или радость. Некому обнять тебя и поделиться своим теплом. Человеку нужен человек — и не просто для компании. Люди относятся к высшим социальным приматам, которым для развития участков мозга, отвечающих не только за рациональное мышление, но и за эмпатию, нужна социализация, нужно общение, нужна любовь. И если еще было не слишком поздно… Поэтому ей отвратительна мысль вновь оставить его одного, как тогда: ощущение, будто она предала единственного, такого похожего и не похожего на неё человека, не покидало её всё это время. Она презирала себя за это, и это мучило её. Но тогда была вынужденная мера — она буквально не могла выносить его общество, но невозможность прикоснуться вызывала душевную боль. Сейчас же она могла протянуть руку и дотронуться до него, если только ей это будет позволено. Он остановился напротив, в шаге от неё: его лицо, как обычно, украшала нечитаемая улыбка. Какое-то время он рассматривал её холодным, расчетливым взглядом, будто пытался найти подвох. После чего спросил: «Пойдем?». Она коротко ответила: «Да». Она поддалась разрывающему её желанию и протянула ему руку, будто это — предложение мира. Ей хотелось коснуться его, убедиться, что он реален. Но она не стала бы трогать его без разрешения, врываться в его личное пространство. Если он отвергнет её сейчас, на то его воля. Она снова заходила в клетку к монстру, пытаясь накормить его с ладони; приручить и получить драгоценное доверие. Он какое-то время смотрел на её руку, размышляя над тем, принять ли приглашение. Минуту спустя он взял её руку в свою, и ей стало понятно, почему он колебался. Для него легко контролировать мимику своего лица или каждую мышцу в своем теле, но не вегетативную нервную систему: множество реакций нашего тела не подвластны контролю, они легко могут выдать наши чувства. Его ладонь — влажная, однако вечер прохладен. Ситуация была стрессовой для него: знал, что не может всё полностью контролировать, значит, это — небезопасно. Её нежность и доброта по отношению к нему всегда сбивала его с толку. Это была неожиданная обратная связь, ведь после жестокости, которую он выказал своему оппоненту на Арене сегодня, она должна была плюнуть ему в лицо, а он улыбнуться и с торжествующим видом разочарованно произнести: «Я же тебе говорил». Она уверена, что он еще накажет её за этот жест. Но пока что они просто держали путь туда, где он забронировал им столик на вечер. Вокруг арены всегда было людно, особенно после какого-нибудь нашумевшего боя. Натолкнуться можно было на кого угодно. И этот вечер — не исключение. Вдруг из толпы зевак вылетела группа юных девушек: все они имели у себя хотя бы один атрибут одежды из мерчандайзера её спутника, который арена продавала, чтобы подогревать интерес фанатов. Разумеется, он очень популярен среди юных фанаток из-за своей яркой внешности и эксцентричного образа, а его поклонниц влекло к смерти и загадочной опасности, которую он презентовал этому миру. Это великолепное зрелище, как одна из фанаток, похожая на Арлекино, быстро и грациозно передвигалась на тонких шпильках. Безумно привлекательная, молодая, с яркими розовыми волосами и в одежде, нарочито подчеркивающей всю её фигуру. На прыгающих грудях этой фанатки было растянуто улыбающееся лицо её спутника, что только ещё больше увеличивало гротескность ситуации. Она в несколько больших изящных прыжка долетела до них и преградила им путь со словами: «Хисока, трахни меня сегодня, я сделаю всё, что только попросишь, — молила сладким ядом в голосе она, бросив презрительный взгляд на его спутницу, после чего продолжила: — я уж явно буду получше этой старой сучки». Ну разумеется, как мило, спасибо за комплемент. Подростки, по мнению Ханы, ужасающие и недальновидные существа: неразвитые лобные доли делают их жестокими и уверенными в своей исключительности. Девчонка даже не подозревала, насколько опасным для неё был этот жест. Хане стало в миг жутко от мысли, что может произойти. Хисоку не интересовали люди до тех пор, пока они не становились у него на пути: тогда он просто убивал их. Лицо фокусника искривила злобная усмешка, и он выпустил в сторону наглой фанатки импульс своей подавляющей ауры. Лицо девицы тут же искривилось от ужаса, вскрикнув, она пошатнулась и упала на землю. Шпильки и в правду не самая устойчивая обувь где бы то ни было. И, пока её подружки помогали ей прийти в себя, Хисока быстрым шагом, прорываясь через толпу, словно ледокол, вынырнул с площади, стремительно утягивая свою спутницу за собой. Хана бросила короткий взгляд на его резной профиль: его лицо было сосредоточенным, но кроме этого оно больше ничего не выражало и не давало окружающим даже мельчайшего проблеска чувств. В таком темпе они довольно быстро добрались до выбранного им места рандеву. Удивительно, что он вообще нашел что-то в пятницу вечером в этом районе после такого нашумевшего боя. По всей видимости, дело в его привилегиях: не было ни одного человека в этом городе, который не был бы одержим Небесной Ареной и её звездами. Очевидно, он не побрезговал воспользоваться тем, что полагалось ему по праву победителя. Хисока практически никогда не отказывался от предлагаемых удовольствий. Дают — бери, бьют — ударь в ответ еще сильнее. На входе их встретил радушный метрдотель в возрасте, что сразу узнал её спутника и со словами: «Добро пожаловать, господин Мороу, — он поклонился и только после заметил Хану, — и его прекрасная спутница. Прошу, следуйте за мной!», сопроводив их к столику. Место было удивительным: ресторан был расположен в старом доме какого-то давно почившего богача, как было сказано на табличке у входа, и владелец видимо хотел собрать в одном помещении атрибуты разных культурных периодов, которыми сам наслаждался при жизни. Сразу за входом, словно тонкий мост между двумя эпохами, возвышалась лестница в Яппонском стиле. Её изогнутые перила, тщательно вырезанные из благородного дерева, украшались резьбой с драконами и фениксами, символизирующими древние легенды и мифы, а под ногами простирались ступени из полированного мрамора, словно каменные драгоценности, отражающие блики света, которые падали с высоких окон. Поверх лестницы плелась деревянная арка, украшенная ветвями сакуры и бамбука, создавая атмосферу спокойствия и гармонии. Освещение было слабым, и свет, проникающий сквозь кроны деревьев за окнами, играл на поверхности стен, создавая игру теней. Взгляд Ханы скользил по узорам и резьбе, словно стремясь погрузиться в волшебный мир Востока, где время тянулось медленно, а душа находила утешение в красоте и древних традициях. Преодолев лестницу, они оказались в освещенном свечами коридоре, вдоль стен которого располагались полки с книгами. Хана еле справилась с желанием прикоснуться к корешкам каждой из них. Манящий своими фолиантами коридор заканчивался залом, который больше напоминал грот и оранжерею в одном лице. Входя в этот удивительный уголок, она словно погрузилась в иной мир, где время текло медленнее, а мысли расцветали, словно цветы весной после долгой зимы. Покрытый мхом и лишайником каменный вход казался вратами в сказочный лес, а зеленые ветви плюща, спускающиеся с потолка создавали потрясающий свод. По сторонам высаженные в горшках и вазонах цвели экзотические растения — орхидеи, фикусы и даже бамбук, и изящные статуи казались среди этой зелени частью природы, будто ожившие сказочные персонажи. В сердце сада располагался небольшой фонтанчик, чьи струйки воды ласково брызгались в мерном ритме, создавая особую атмосферу. Красный закатный свет проникал сквозь стеклянные стены, преломляясь на водной глади и создавая танцующие отблески на потолке. Здесь, среди этой природной красоты и гармонии, можно было укрыться от шума мира, забыть о буднях и погрузиться в мир слов, мыслей и вкусной еды. Хисока знал, как удивить её, что это пугало и радовало разом. В зале уже были люди за другими столиками, и метрдотель проводил их к столику у панорамного окна. Оно выходило на пешеходную улицу, на которой уже зажглись вечерние фонари, а пешеходы либо спешили куда-то по своим делам, либо просто прогуливались. Хана какое-то время наслаждалась видом, пока им не подали меню. Каждый молча сделал свой выбор: в меню было много блюд, не содержащих в себе продуктов животного происхождения, что вызвало облегчение — она не только насладится атмосферой и интерьером, но и в добавок сможет нормально поесть. Всё это казалось странным и, как всегда, вызывало у неё смешанные чувства. Ресторан явно выбран с теплотой и заботой о ней, но её спутник выглядел холодным и отстраненным, будто всё это — великая случайность. Хисока смотрел на неё пронзающим, как две желтые луны, взглядом, будто уговаривал Вселенную изменить ускорение свободного падения над стулом его спутницы, чтобы её раздавило под тяжестью атмосферного давления. Хана чувствовала, как его взгляд оставлял на ней кратеры. Спустя несколько давящих минут такой тишины, его идеальный рот искривился в жестокой улыбке. Он наклонил голову набок и спросил: «Потрудись объяснить, что привело тебя ко мне?». У Ханы был заготовлен ответ на этот вопрос, поэтому она, не колеблясь, ответила: «Я хотела увидеть тебя. Хотела узнать, как ты живешь. Неужели это так странно?». Её ответ заставил его брови подняться, словно он был удивлен, что кого-то в этом мире волновало его благополучие. Неужели он настолько заигрался в свои игры, что не могло остаться на этом свете человека, которому было важно знать, что у него все хорошо? Если и так, то она приняла верное решение, и ему нужна помощь. Он и до этого был опасен — как для окружающих, так и для себя, но если из-за своей склонности к самоизоляции и неумения поддерживать долговременные отношения, он совершенно потерял связь с реальностью, то ей просто необходимо снова наладить их общение во что бы то ни стало. Он ничего не ответил и перевел свой взгляд куда-то вдаль, будто пытался разглядеть там подходящий выход из сложившейся ситуации. Но ничего не мешало ему уйти: в конечном итоге он мог просто проигнорировать её появление на арене. Значило ли это, что он тоже хотел её увидеть? Что он жаждал оказаться в её обществе не меньше, чем она — в его? Либо у него был, как всегда, свой собственный жестокий план на её счет? Когда официант принёс им первые блюда, они приступили к трапезе. Еда была великолепной и, даже если сама встреча ни к чему не приведёт, она сохранит в памяти это прекрасное место: может, даже посетит вновь со своими друзьями, когда будет путешествовать в следующий раз. Они, как всегда, быстро и начисто опустошили свои тарелки: такова уж была их общая привычка, выработанная годами. Хисока откинулся в кресле и сел намеренно расслабленно, как ей показалось, — у Ханы от неё было ощущение дискомфорта, будто её спутник только и искал повода, чтобы подскочить и сбежать. Он загадочно улыбнулся, оскалившись, и его глаза, как два полумесяца, ехидно смотрели на неё. Немного понаблюдав за ней, он сказал: «Ну, ты посмотрела, как я живу. Не хочешь ли рассказать, как ты живешь?». Непонятно, действительно ли ему интересна её жизнь, но она всё равно доброжелательно улыбнулась и ответила: «Хорошо. Мне очень приятно, что ты поинтересовался. Сейчас я учусь в университете Республики Мимбо, в который мечтала попасть. Временами тяжело, ведь я на десять лет старше своих однокурсников, но справляюсь». Он снова отвёл от неё взгляд и, уставившись вновь куда-то вдаль, ответил: «Значит, у тебя всё хорошо, какое блаженство». У неё было тяжело на душе от этого разговора, будто она принуждала его к чему-то. Но ведь он сам нашёл её после боя и предложил пойти куда-нибудь вместе. Когда-то давно, ещё при первой встрече, он сказал, что любит поболтать — это было правдой, он любил поболтать о чём угодно, что не касалось его самого и его прошлого. Сейчас же Хана и сама была частью давно позабытой им истории, а смотреть в глаза своему прошлому, по-видимому, было не самым комфортным процессом для него. Но это ничего: для того, чтобы привыкнуть к этому, нужно было время. Оставшуюся часть ужина она ждала какого-нибудь подвоха, что он, например, вот-вот плеснет ей вино в лицо и испарится, но ничего не произошло. Ему просто нравилось держать её на цыпочках и смотреть, как она извивается под его взглядом. Когда они закончили, он, как всегда, галантно расплатился за ужин, и Хана с радостью приняла этот жест, так как она уже отдала бóльшую часть своих денег за билеты на перелёт и бой в Арене. Он, в свойственной ему джентльменской манере, предложил проводить её до отеля, и она не отказала: он всё равно был недалеко. Они шли рядом по ночным улочкам, не касаясь друг друга, и ей казалось, что она иногда ловила на себе его взгляд, хотя он и не поворачивал головы в её сторону. Опять повисла давящая пауза, которую Хана пообещала себе выдержать. Оказавшись у входа в отель, Хана предложила ему подняться, на что он просто пожал плечами и молча последовал за ней. Она уже и забыла о его привычке отвечать на любой вопрос плечами, не давая при этом никакого конкретного ответа. Раньше этот жест хоть и раздражал её, казался более легким и игривым, но сейчас он выглядел тяжелым, будто его плечи тянул к земле невидимый груз. Она прилетела сегодня и остановилась в этом отеле всего на три ночи: он был рядом с ареной, и, если вечер покажет, что есть смысл остаться подольше, то она подыщет что-то подальше и подешевле. Хисока вошел в её номер после неё и сразу же расположился в кресле, закинув ногу на ногу, словно это — его номер, а она — гостья. Хана робко заняла место на кровати напротив. Какое-то время они просто смотрели друг на друга, пока, по-видимому, ему не стало скучно. Он встал и грациозно направился к ней: было ощущение, что у него в роду были кошачьи — настолько плавными были его движения. Он подошёл вплотную, глядя на неё сверху вниз, пока его колено настойчиво раздвинуло ей ноги и скользнуло вверх по внутренней поверхности её бедер. При контакте его коленной чашечки с её пахом, она громко выдохнула, но тут же подавила желание. Это было приятно, и, если бы она была здесь ради секса, то уже бросилась бы на него, но цель её визита была вовсе не в этом. За время их разлуки она научилась иначе выражать свои чувства и заботу, ведь необязательно должен быть интимный контакт для этого, поэтому она просто продолжала смотреть ему в глаза, не давая ни положительной, ни отрицательной обратной связи. В конечном итоге ему это наскучило: он убрал ногу, выставил бедро, положил на него руку и устало спросил: «Ну и чего ты от меня хочешь?» Хана ответила его излюбленным жестом и пожала плечами, продолжая смотреть ему в глаза. Она заметила, как он сжал челюсти, его взгляд стал жёстким, и все-таки решила дать более развёрнутый ответ: «Я уже сказала, что хочу узнать, как ты живёшь, и хочу снова стать частью твоей жизни». Он наклонился к ней: его лицо было настолько близко, что кончики их носов соприкасались, но у обоих не было ни малейшего желания поцеловать друг друга. Он положил одну руку ей на шею и стал поглаживать её сонную артерию большим пальцем, периодически надавливая. Он испытывающе смотрел ей в глаза, не моргая. Момент был тяжелым, и каждая мышца в теле Ханы напряглась. Немного погодя он спросил: «А с чего ты взяла, что я хочу, чтобы ты была частью моей жизни? — он сильнее сдавил её шею и прошептал: — я могу убить тебя хоть сейчас, ведь ты абсолютно беззащитна передо мной. Просто раздавить твою хрупкую шейку одним движением, и всё — тебя больше нет». Хана обхватила его запястье своей рукой и почувствовала, как по его коже побежали мурашки. Да, наконец-то прозрачная реакция, а не вся эта напускная бравада. Вдоволь насладившись откликом его тела на её прикосновение, она спокойно ответила: «Контракта больше нет, Хисока. И условия для активации моей защитной способности соблюдены, так что я могу нарушить твою мозговую активность в любой момент». Его глаза расширились, и он улыбнулся, будто даже искренне: «Ты? Экзорцизм помог? — резко закрыв глаза, его лицо побледнело. — Как давно?». Хане показалось, что у неё комок подкатил к горлу, либо это рука Хисоки сжала её шею сильнее. Этого вопроса она боялась больше всего: её ответ мог его не устроить, но она все равно попыталась выдавить из себя слова: «Я… мне… — замялась она. Было ощущение, что он закрыл глаза лишь чтобы дать ей возможность свободно высказаться, отчего она протараторила: — буквально в течение месяца с тех пор, как получила от тебя данные». Он кивнул, но всё еще не смотрел на неё, пока его рука выдавливала из неё кислород, будто петля. Пустым голосом Хисока произнёс: «Поправь меня, если я не прав: за три года у тебя появилось желание увидеть меня только сейчас?». С каждой секундой она чувствовала, как воздух ускользает от неё, черная пелена начинала окутывать её сознание: она попыталась сделать вдох, но рука Хисоки была непреклонна. Бессмысленно было пытаться разжать его кисть — он всегда был безумно сильным, а сейчас и вовсе в состоянии аффекта. Это был далеко не первый раз, когда он душил её, поэтому у неё был заготовлен план: Хина сконцентрировала ауру в шее, чтобы он не успел задушить её, и активировала «Белый шум». Физический контакт и прямая угроза жизни — необходимые условия для активации способности, и были соблюдены. Он резко отдернул руку, схватился обеими руками за голову и застонал: атака не смертельна, она даже не приносила вреда — Хана всего лишь посылала хаотичные импульсы в разные участки мозга нападающего, чтобы на время вывести его из дееспособного состояния. Обычно «Белый шум» дестабилизировал нападающего на время, напрямую зависящее от его силы и ауры, поэтому вряд ли на Хисоке эффект продлится долго. Он упал на колени и еще около минуты держался за голову. Приходя в себя, Хисока стал быстро моргать, пытаясь сфокусировать зрение на ней. Хана смотрела на него: он действовал на импульсе и недооценил её. Впрочем, так было с любым противником, ведь его самоубийственная уверенность в себе когда-нибудь обязательно выйдет ему боком, поэтому она решила напомнить ему об этом: «Ты недооценил меня. Если бы я не имела ничего против твоего убийства, ты был бы уже мёртв — у меня было достаточно времени». Он встал и, пошатываясь, рухнул в кресло напротив, после чего оскалился и прошипел: «Не учи меня жить! Ты мне кто?». Хана спокойно ответила: «Я — никто, ты совершенно прав. Поэтому я здесь. Я волновалась за тебя». Было заметно, что его привычная маска спала: он выглядел бледным, озлобленным и нервным. Он материализовал свою колоду и начал её перемешивать, видимо, чтобы поправить свой фасад. Хана много раз видела, как он это делает. Ей казалось, она поняла зачем: шум соприкасающихся друг с другом карт, полный контроль над ними, повторяющиеся действия — всё это успокаивало, а иногда стимулировало. Она тоже использовала колоду, которую он подарил ей, когда слушала аудиокниги: это добавляло дополнительный визуальный и физический стимул и помогало сосредотачиваться на материале. Она снова вспомнила, как много у них общего, но какие они при этом разные. Немного погодя, закончив с картами, он сделал ловкий жест рукой, и колода испарилась в воздухе. Он щёлкнул пальцами, и в его руке материализовался телефон. Играючи балансируя его на своем указательном пальце, Хисока подпер другой рукой подбородок, начиная дырявить взглядом свою собеседницу. И Хане всегда нравились его тонкие, изящные, длинные пальцы с острыми, как когти, ногтями, — при виде них она чувствовала легкое возбуждение. Они не всегда делали ей больно: иногда они ласкали её и доводили до экстаза, а иногда поддерживали и обнимали. Это всегда был какой-то баланс между болью и наслаждением, страхом и доверием. Он заметил это и ехидно улыбнулся: «Поспорим?». Хана нахмурилась и спросила: «На что и зачем?». Хисока подбросил телефон и поймал его: «Поспорим, что ты сама захочешь прогнать меня. Затем, чтобы, — он покрутил рукой, словно указывая на всё вокруг, — прекратить всё это. Меня устраивает моя жизнь, и я не хочу ничего менять». Хана понимающе закивала: нет, ей правда было понятно его нежелание снова пускать её в свою жизнь, ведь он выстроил новый быт, новую рутину и не был ничего ей должен. В ней кричал её синдром спасателя, она почему-то убедила себя, что ему нужна помощь и только она может его спасти. Рационально она понимала это, знала, что невозможно вот так просто взять и изменить кого-то. Хоть он и держал свои действия в рамках Арены и закона, он всё еще был опасным серийным убийцей. Но Хана была абсолютно уверена, что у неё всё ещё осталось кое-какое влияние на него: «Я соглашусь, если ответишь на мой вопрос». Он удивленно посмотрел на неё, продолжая играть со своим телефоном: «И какой же?» И Хана задала его: «Во-первых, почему ты все еще здесь? — она сделала паузу, ожидая ответа, которого как обычно не последовало, и решила попытать удачу с другим вопросом: — Во-вторых, почему ты всё ещё не убил меня? У тебя была масса возможностей, например, перерезать мне горло». Он выпрямился и, как обычно, пожал плечами: «Я не знаю. Для этого нужна причина?». Хана понимающе улыбнулась и ответила: «Мне кажется, тебе — да». Он саркастически улыбнулся и развел руками: «Что ж просвети меня, о, Великая Всезнайка». «Скажи, что будет, когда все достойные быть убитыми тобой люди в этом мире закончатся? Что ты будешь делать?». Хане действительно были любопытны его мысли по этому поводу, она имела смутное представление о его влечении к битвам, к нахождению на грани жизни и смерти, о его неконвенциальной сексуальности, но если он так активно бежал от своего прошлого, то думал ли он когда-нибудь о своём будущем. Он, продолжая поддерживать идеальный баланс гаджета на указательном пальце, ответил: «Не думаю, что такое возможно. Каждый день рождаются новые люди, вероятно, кто-то из них окажется исключительным на мой вкус». На последних словах он перешёл на стон, будто заглянул на кухню и увидел, как повар готовит самое изысканное блюдо, которое ему не терпелось проглотить. Вечно он так делал: обесчеловечивал своих жертв, приписывал им характеристики продуктов питания, либо называл их игрушками, а потом, словно ребенок, топтал, пытаясь понять пределы их прочности. В этом не было ничего удивительного или необъяснимого: люди часто так поступают с другими, приравнивают их к неодушевлённым предметам, чтобы исключить из своего эмпатического круга. Хана притормозила поток своих мыслей и задала вопрос, который волновал её сейчас: «Я правильно понимаю: не далек тот день, когда ты начнёшь убивать детей?». Он зло рассмеялся: «Обижаешь, но даже если и так? Какой смысл жить дальше, если ты уже достиг своего пика? — он презрительно фыркнул, — к тому же, это явно лучше, чем умереть в канаве». Глаза Ханы расширились, у неё защемило сердце: он явно знал, как сдвинуть окно её внимания. «Ты ведь не просто так упомянул канаву, — в ответ он торжественно улыбнулся. — Знаешь ведь как меня трогают такие вещи. Оказывается, ты не только эксперт по пику человеческого развития, но и по канавам». Он оживился: «Ну знаешь, там грязно и склизко, — он поморщился и вздрогнул, — а если лежать в канаве слишком долго, то можно замерзнуть, либо грязь может присохнуть. Её особенно тяжело отмывать от волос. Как и кровь». Хана молча смотрела на него, пока он также дырявил её взглядом, ожидая какой-либо реакции, отвращения или жалости, в целом — это не имело значения. Он уже как всегда перевел разговор в другое русло, так и не ответив на вопрос, и это будет только продолжаться: попытки вытянуть из него хоть что-то обычно заканчивались провалом. Поэтому Хана просто разочарованно выдохнула и продолжила: «Тебе явно виднее. Так что за спор?». Он просиял: «Я тут недавно открыл старую почту, а там целый роман, — Хана напряглась, она знала о чём речь, — и я вот, знаешь, о чем подумал: почитаем вместе? Я уверен, у нас найдётся, что обсудить и о чём поспорить». Хана решила немного оправдаться: «Я писала это в терапевтических целях. Там не о чем спорить, это просто мои мысли и чувства. Да я даже не знала, — она раздраженно махнула рукой в его сторону, — что у тебя до сих пор есть доступ к этой почте — я думала, что просто отправляю эти письма в космос!» Он многозначительно улыбнулся: «Ну что ж, твой космос получил их, давай обсудим». Хана презрительно фыркнула, сузила глаза и скептически спросила: «Ты не слишком много на себя берёшь? К тому же, я не понимаю: я же не прошу тебя перестать заниматься тем, — она небрежно вновь махнула рукой, — чем ты там обычно занимаешься». Он самодовольно улыбнулся: «Вообще-то я занимаюсь очень важными вещами». Хана рассмеялась: «Только не говори, что это что-то общественно-полезное». Он прикрыл ладонью лицо и начал сдавленно хихикать. Видимо, ему так понравилась шутка, которую он придумал, что это продолжалось около минуты. Когда он наконец отсмеялся, он ответил: «Я убежденный дарвинист, всего лишь помогаю естественному отбору». Глаза Ханы расширились, и она безмолвно то открывала, то закрывала рот, пытаясь подобрать слова. Видимо, её реакция его так раззадорила, что он продолжил: «Так что это ты виновата в гибели несчастных, это же ты подсунула мне «Происхождение видов!» Она укоризненно ткнула в него пальце: «Эй! Ты его даже не дочитал! И вообще, видимо, на тебя сильно повлиял тот парень с перевернутым крестом, раз ты теперь оправдываешь себя научными трудами и философскими концепциями». Он театрально вскинул руку и принял позу, будто сейчас начнет читать монолог Гамлета, и произнес: «Как там было? Человек, решивший растратить хотя бы один час своего времени, еще не дорос до того, чтобы понимать всю ценность жизни». Хана поморщилась от того, как он использует эту цитату в повседневной жизни: воистину, мозг человеческий ленив и склонен во всем находить подтверждения своей точки зрения. Она устало выдохнула, его ребяческое поведение часто утомляло: «Я так погляжу, ты именно на этом утверждении построил свою методику деления людей на тварей дрожащих и право имеющих, — он как обычно самодовольно улыбнулся. — А я вот другую помню: себялюбивые и недружелюбные люди не могут сплотиться, а без сплочения мало чего можно достичь. Мне она больше нравится. Может, попробовать сплотиться вместо того, чтобы давить друг друга? Или будешь продолжать гоняться за злым гением и любителем геноцидов?». Фокусник надулся и устало откинулся в кресле, продолжая играть со своим смартфоном, крутя его между пальцами. Он даже не смотрел на Хану, будто надеялся, что её не существует, либо что она растворится в воздухе, если её игнорировать. Так прошло несколько молчаливых минут, пока его лицо вновь не изменилось в диаметрально противоположную сторону в соответствии с его излюбленным макияжем, и он просиял, как звезда, какое-то время ехидно улыбаясь, после чего выдал: «Не лучше ли попасть в руки убийцы, чем в мечты похотливой женщины?». Хана резко выдохнула и прикрыла рот рукой. Придя в себя, она ответила: «Фу, какая мерзость! — она с отвращением поморщилась. — Удивительно, но это — самое омерзительное из всего того, что ты мне говорил». Он звонко рассмеялся, и это заставило её улыбаться: напряжение будто растаяло в воздухе, а ведь с момента, как они зашли в номер прошло всего полчаса. Удивительно, как он умудрялся растягивать каждую минуту на час и вытягивать за это время из своих собеседников все соки. Она отвыкла от этого. Хана решила вернуть разговор в прежнее русло и спросила: «Так что на счёт спора? А что, если ты решишь остаться, тогда что я получу?». Он обаятельно улыбнулся и указал рукой на себя: «Меня». Хана закатила глаза и взорвалась смехом, но потом резко остановилась: «Этого мало. Но у меня есть идея, — он вопросительно поднял брови, и она продолжила: — Ты поможешь мне с тем, над чем я сейчас работаю. А еще, — она сделала паузу и заговорщицки улыбнулась, — заключишь со мной новый контракт». Он какое-то время смотрел на неё так, словно пытался раздавить её своим ледяным взглядом. Однако, по какой-то одному ему известной причине, его взгляд резко смягчился и стал теплым, будто кто-то налил ему горячего чая с ромашкой. Непонятно, наигранно это было или же искренне, но он мягко ответил: «Ладно, — он встал и подошел к ней. — Двигайся, я предпочитаю читать в расслабленной позе». Хана подвинулась и уступила ему одну сторону кровати. Он грациозно улегся в своём чёрном наряде, будто и не человек вовсе, а чёрная пантера, решившая отдохнуть на извилистой ветке. Хисока открыл письмо на смартфоне и уже было открыл рот, чтобы издать первые звуки, но рука перекрыла ему доступ к стройным буквам на экране. Хана решила прояснить: «Не нужно судить меня, — он вопросительно посмотрел на неё, — я паршивый писатель: это мой профессор посоветовал мне писать, чтобы переосмыслить некоторые события, и это помогло, — она замялась, — как видишь». Хисока некоторое время разглядывал её лицо, словно пытался найти там новые морщинки. Будто удостоверившись, что их не прибавилось и не убавилось, он кивнул, аккуратно взял её руку и поцеловал ладонь. Этот жест взорвал что-то теплое внутри неё, словно солёную карамель, которая сладким сиропом полилась по всему телу. Вот всегда он так делал: сначала изматывал её своими играми, а потом будто в награду за терпение дарил немного ласки, словно такого его нужно обязательно заслужить. Доказать свою верность, принять его отвратительным и жестоким, чтобы он потом снял этот обманчивый костюм хотя бы на время, пока он вновь не почувствует, что ему нужно укрыться за ним. Но ей это нравилось, она была скучающим индивидом: её забавляли эти человеческие перетягивания каната, правда только до тех пор, пока они не были боями на истощение. Внезапно его голос наполнил комнату, он полился ей в уши, словно мёд, мягкий и тягучий. Временами он становился низким, а иногда тихим, как шёпот. И, хотя он редко читал вслух, когда ей удавалось его убедить, она получала огромное удовольствие. Пусть даже в том случае, если конец вечера не будут соответствовать её ожиданиям, она сохранит этот приятный момент в своей памяти, как маленькую победу и будет радоваться ей каждый раз, когда всё падёт прахом, потому что из этого и состоит жизнь: из маленьких приятных событий, которые можно записать себе на подкорку, даже если их разделяет ад.