Крах без-опасности

Чимин чиркает ручкой на маленьком карманном календарике, отмечая галочкой число, обведенное красным. Сегодня тот самый день. То самое число. Он ждал этого с нетерпением и трепетом и, наконец, дождался. Глянцевая поверхность календарика отражает падающий свет комнатной лампы, и Чимин суетливо поднимает взгляд на часы, а после переводит в окно. Время близится к концу обеда, Юнги скоро должен прийти с работы. Гон Юнги в это полугодие подошел четко и строго по расписанию, как подходил все предыдущие четыре года, которые они с Мином провели вместе. Чимин ждал этого момента, как не ждал, кажется, результатов экзаменов для поступления в университет. То было жизненным пустяком, а это — Мин Юнги, с которым нужно будет выглядеть очень убедительным и милым, чтобы получить исключительное согласие на еще не озвученное предложение, — Чимин, вообще-то, уже выдвигал его в самом начале их отношений. Теперь Чимин не станет просто предлагать Юнги, будто у того есть возможность сказать «нет». Он засыплет Юнги аргументами, весомыми и неопровержимыми. Один такой неопровержимый аргумент как раз находится в его заднице и продолжает настойчиво толкаться глубже, скользя по влажным растянутым стенкам. Чимин настроен серьезно и отступать от своего решения не намерен. Выходя из их с Юнги спальни, он недовольно куксится и поправляет шортики, грубо впивающиеся меж ягодиц и давящие шовчиком на пробку. Он проходил с ней три дня, чтобы все прошло как надо. Гладко, как по маслу. По смазке, скапливающейся внутри. Чимину без разницы, каким образом это случится, все обязано быть идеально. А под этим всем может быть… очень многое. Он должен быть готов совершенно точно к каждой возможной ситуации. Абсолютно. Провести гон Юнги вместе с ним стало идеей фикс еще несколько месяцев назад. Чимин долго думал об этом, разрождался, и когда принял решение добиться усталого «Ладно, Чимин-и», смиренного «Хорошо, Чимин-и» или желательно заинтригованного и возбужденного «Конечно, Чимин-и», начал свою подготовку. Сначала — морально, потом — физически. Потому что к сексу с волком нужно быть готовым на всю тысячу процентов из возможных ста. Юнги — оборотень, и это причина, по которой Чимин не может провести со своим любимым гон вот уже целых четыре года. Юнги нужно обращаться и трахать так, чтобы самка понесла от него. Чимин — обычный человек. Простая человеческая омега, которой обрести сущность волка с настоящей кровью и плотью не посчастливилось. В их роду природное начало давно изжило себя. И хоть понести Чимин все еще может и очень хочет, справиться с огромным зверем в постели — не то, что дано всем. Юнги боится причинить дискомфорт и, не дай бог, боль и боится вполне закономерно. Чимин уже встречался с его волком лицом к лицу несколько раз. И то, что он усвоил от присутствия рядом такого внушающего существа — размерами волк может в холке доставать человеку до плеч. Волк Юнги как раз один из таких. От мысли о том, какое сильное и большое существо уже этим вечером будет нависать над ним, вдавливая в постель, невольно поджимаются пальчики на ногах. Омежье нутро трепещет, прося дать ему это как можно скорей, а разум едва ли не в панике вбрасывает адреналин в кровь. Это даже немного устрашает — насколько Чимину волнительно от того, что он собирается сделать. О чем собирается просить. И вместе с тем он так хочет… Чимин замирает на мгновение, вспоминая, ничего ли не забыл подготовить, и, перебрав весь списочек законченных дел, не сдерживается — возвращается обратно в спальню, чтобы проверить наверняка. Просто на всякий случай. Убедиться. Матрас, уложенный на пол и аккуратно застеленный постельным бельем, красиво окантован рядочком из их с Юнги одежды, пары совместных вещей вроде пледа, которым они укрываются в вечер фильмов, и нескольких мягких игрушек. Чимин собрал все подушки в квартире и уложил их в изголовье самодельной кроватки, чтобы ему всегда было за что держаться, пока Юнги будет сладко терзать его. И позаботился о том, чтобы в перерывах на сон Юнги мог укрываться вещью, которая пахнет Чимином: чтобы под носом волка сам Чимин и ароматная омежья шейка, а тело окутывало нечто большее, теплое и не менее ароматное. Отчего-то Чимин уверен, что, несмотря на альфью сущность его парня и на то, что у альфы будет проходить гон, чувство безопасности тому необходимо почти так же, как омегам оно необходимо в течку. Нужно будет что-то знакомое, теплое и родное, во что можно закутаться, закрыться от остального мира на сладкие мгновения. Они проведут эти долгие и жаркие дни наедине друг с другом. Чимин — кусая уголки подушек и с взбухшим волчьим узлом внутри, Юнги — окруженный теплом и запахом, в жаре омежьего тела. Чимин судорожно выдыхает, чувствуя, как капелька естественной смазки просачивается наружу, игнорируя крупную пробку и скатываясь на ткань шорт, и не может не поправить тканевую перемычку между ножек снова. Совсем непригодные для носки шорты. Хорошо, что ему они нужны для того, чтобы их снять. Подушек много, рядом лежат мягкие игрушки про запас. Он надеется, что к окончанию гона останется хоть что-то не растерзанное и не разодранное острыми когтями. Предусмотрительно присмотрев новый матрас, Чимин даже ждет того, что Юнги раздерет всю мягкую поверхность в порыве страсти. Новенький матрас получше, чем их нынешний. Но вот по игрушкам он будет тосковать — было бы неплохо, останься хоть одна в живых. В светлую головку неожиданно закрадывается мысль, которую Чимин упустил, пока подготавливал спальню для них с Юнги. Будет ли омежье гнездо для волка в гоне уютным? Не будет слишком? Чимин делал его с расчетом на то, что это привлечет Юнги, соблазнит быть ближе и смелее. Он совсем не подумал о том, что гнездо может оттолкнуть. Юнги его любит слишком сильно, чтобы позволить себе смело ступить на омежью территорию — это именно то, чего Чимин не учел. Но ведь он делал это все ради своего альфы, тот же не сможет отказать только из-за того, что гнездо омежье? Чимин взволнованно кусает губы, стараясь не поселять в своей душе сомнение, — Юнги его учует. А если учует хоть каплю неуверенности, категорически откажется от чиминовой затеи, на все аргументы «за» выдвинув один аргумент «простив» — Чимин не уверен. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Из коридора доносится два щелчка и шелестящий шум. Чимин вздрагивает от неожиданности и снова бросает взгляд на часы. Юнги пришел. Ему кажется, что еще рано, что в этот раз Юнги отпустили с работы слишком быстро, Чимин не успел собраться с духом. Но стрелки часов показывают, что время беспощадно, а Мин уже отработал положенную половину смены, прежде чем уйти в недолгий отпуск по причине гона. Собираться с духом Чимину приходится за считанные секунды. — Чимин-и, я дома, — прикрикивает Юнги, оповещая о своем присутствии, чтобы то не стало для омеги неожиданностью. Голос у Мина уже проседает, похрипывает так горячо и соблазнительно, что Чимин только сильнее начинает паниковать, сбиваясь со всякой мысли. Он должен собраться, он должен… — Чимин, я купил твое любимое пирожное, — Юнги за двумя стенами, но потрясающий рокочущий звук все равно бьет по взбудораженному омежьему нутру. Чимин судорожно выдыхает, недовольно и почти отчаянно морщась от того, что в голове начинается трепещущий хаос, и сжимает бедра, тихо скуля на внезапную предательскую вспышку возбуждения, запульсировавшую внизу живота. Что ж это такое-то… Ни спокойствия, ни холодного рассудка, с которым Чимин хотел встретить Юнги дома. Он торопливо поправляет шорты в третий раз, стаскивает из гнезда одну игрушку, пряча ее в ящике тумбы, и даже успевает выскользнуть из спальни и прикрыть дверь — Юнги к этому моменту уже разулся и повесил ветровку на крючочек. То, что так отчетливо шелестело, оказывается внушительных размеров пакетом с продуктами. В этот раз Юнги закупился так, словно Чимину придется жить голодной одинокой жизнью целую неделю, а то и две, а не три-четыре дня. Юнги еще не знает, что следующие три-четыре дня Чимин не собирается проводить один, — долетает следом мысленное, и Чимин сглатывает скопившуюся во рту слюну. — Привет, нежность, — Юнги теплеет на глазах, стоит омеге появиться в поле его зрения, и звучит тихо и ласково в сравнении с тем, как выкрикивал пару мгновений назад. Чимин и сам не может сдержать смущенной улыбки, несмотря на внутреннее волнение — видит, как Юнги соскучился по нему. Соскучился, пока был на работе какие-то полдня, и авансом за будущее расставание. — Привет, — Чимин привычно подходит к альфе, чтобы получить прохладные из-за остывшей на улице одежды, но самые чувственно теплые объятия. Поднимается на носочки, крепко обхватывая сильную шею, и довольно пищит, когда Юнги поднимает, плотно прижимая к себе — не позволяет стоять босыми ногами на пыльном и холодном полу. По весне отопление доходит до коридора в самую последнюю очередь, пол здесь всегда холодит. Чимин, наверное, впервые не торопится обхватить Юнги бедрами за талию. В нем все еще пробка, которую едва ли прикроет тонкая перемычка шорт, если он обнимет Юнги ногами тоже, а еще Мин наверняка уложит свои восхитительно большие ладони Чимину на ягодицы, оправдываясь тем, что держать удобней, и тогда омежьи планы точно будут раскрыты. — В нашей кофейне сменилась продавщица. Молоденькая такая и будто совсем без опыта. Представляешь, говорю ей: «Дайте мне меренговый рулет», а она таращится на меня, как на недалекого. Пришлось на пальцах разъяснять ей, что мне нужно. Понабирают же всяких, — негодует Юнги, подхватывая пакет с продуктами и продолжая держать Чимина одной рукой. Чимин понимающе мычит, пытаясь не растекаться слишком очевидно от того, как альфий рокот звучит близко к чувствительному ушку, а сильная рука преступно легко удерживает на весу. Юнги всегда такой забавно вредный и ворчливый в предгоне, из раза в раз находит, на кого пожаловаться. Гормоны бушуют, устанавливая свои правила на тот короткий срок, когда приходится отдаваться во власть природе и инстинктам, — это так же одна из причин тому, почему Юнги каждый раз сводит Чимина с ума проседающим тембром голоса. Урчащий, сугубо альфий звук, заставляющий желать… много всяких вещей. Чимин жмурится, пытаясь выбросить из головы мысли о всем том, что Юнги в гоне может с ним сделать, что Юнги с ним сделает. Потому что сначала разговор. Им надо поговорить. Потом все остальное. Приятное, жаркое, преступно сладкое… — Ужасно, — тихо выдыхает Чимин, не уверенный, что говорит о глупой продавщице, не знающей, как выглядит меренговый рулет. У него такое чувство, будто в предгоне здесь он, а не Юнги. Излишне взбудораженный, чувствительный и озабоченный. Ему так нужна ласка и внимание, что он просто не смеет жаловаться на свои фантазии, делающие его внизу все более влажным, несмотря на затыкающую пробку. Юнги заходит вместе с ним на кухню. Вернее, заносит его вместе с пакетом. Ставит сначала продукты на стол и только после с огромной неохотой опускает Чимина на пол. И все же предгон Юнги ощущается так же отчетливо, как Чимин думает о собственном возбужденном состоянии. Альфа немного дерганный, немного резкий и очень, очень липучий — горячая ладонь не отрывается от талии Чимина все то время, пока Юнги раскладывает продукты по местам, игнорируя в упор вопрос удобства. А еще Юнги довольно болтливый. — Чем занимался сегодня? — спрашивает он, запихивая яйца в дверцу холодильника одной рукой. Чимин кусает губы, опуская взгляд. Не будет же он говорить о том, что в спальне их ждет гнездо, строившееся несколько часов? К счастью, Юнги достаточно болтливый для того, чтобы задать еще один вопрос следом, давая Чимину пару секунд, наконец, собраться с мыслями и подвести их к волнующей Чимина теме, делая, в общем-то, все вместо омеги. — Ты еще не собирал сумку с вещами? Я тут подумал, может, взять с собой еще одну футболку? Запрячу ее подальше, чтобы не как в прошлый раз. Мне не понравилось носить пальто на голую грудь. Да, Чимин должен был собрать для Юнги сумку с вещами, которые тот смог бы использовать, проводя гон вдали от дома. Вместо того, чтобы собрать ее, он обустроил им гнездо, и сейчас самое время сказать об этом. Чимин делает глубокий вдох, открывая рот, чтобы произнести все вслух, но Юнги невольно перебивает, слыша тяжелый выдох. — Думаешь, лишнее? — Юнги… — В целом, ты прав. Мне просто стоит быть осторожнее. У меня не так много футболок, которые можно было бы порвать и не пожалеть об этом. Было бы грустно разодрать, там, линкин парк или александрию, — Юнги почти тараторит, чему Чимин искренне удивляется — не в стиле Мина торопиться в чем-либо. Альфа выглядит неожиданно взволнованным и даже суетливым, будто спешит куда-то. Из длинных пальцев едва не выскальзывает бутылка молока. Юнги ловит ее до того, как она предпринимает попытку сбежать из крепкой хватки, и только плотнее стискивает пальцы на чиминовой талии, даже не дергаясь для того, чтобы убрать горячую ладонь с омежьих изгибов. — Юнги, — Чимин зовет настойчиво и твердо, преодолевая собственное волнение и игнорируя щекочущее низ живота будоражащее чувство. — Да? — Юнги притормаживает суетливое запихивание еды в холодильник и бросает на него заинтересованный взгляд. Останавливает свой хаотичный мир на Чимине, который с трепетом и разрастающейся жаждой осознает — Юнги невероятно тяжело держать себя в трезвом уме рядом с омегой. Взгляд темный и глубокий. Пожирает Чимина, глотая по маленькому кусочку, растягивая удовольствие. Юнги не задерживается им на омеге надолго, но этого достаточно, чтобы придать Чимину уверенности в том, что его намерение, его уже совершенные действия — не просто так. Им обоим нужно это. А Юнги это необходимо сейчас, как никогда раньше. Во всех его движениях и жестах сквозит скопившаяся сдерживаемая сила, которую ему нужно куда-то деть. Направить. Желательно в правильное, верное русло, которое сделает Юнги хорошо. Так, как надо. Не сожрет своего обладателя изнутри. Чимин не думал об этом раньше, но думает сейчас: разве это не вредно, не опасно — так сдерживаться? Каждый раз Юнги давит в себе ту мощь, которая дана ему природой. Не дает ей выхода. Не позволяет реализоваться, превратиться во что-то полезное, правильное… сладкое. Чимин не думал об этом раньше, поэтому теперь его почти пугает то, насколько он был легкомысленен по отношению к своему любимому. Насколько беспечно отпускал Юнги в большой мир, оставляя его на самого себя. Считал, что Юнги лучше знает, как ему поступать. Какие действия предпринимать. Проводить гон с омегой или не рисковать. Раз Юнги сказал, что лучше не надо, почему Чимин должен сомневаться? Теперь Чимин невольно думает, что ему было просто удобно — не брать ответственность и не заботиться о чужом уязвимом состоянии. Не тратить силы на то, с чем Юнги справляется сам. Этим мысли отзываются в груди неприятно и колко. Так не пойдет. Чимин не позволит себе отлынивать от своих прямых омежьих обязанностей, а Юнги — перегорать внутри и терять своего волка. Уж об одном-то волке на двоих они позаботятся как следует. — Проведем гон вместе. Чимин выпаливает, и это получается недовольно и капризно, словно с претензией, которой в самом деле он не имел. Юнги с непривычки вжимает голову в плечи и замирает с бутылкой сока в руке — последней вещью из продуктового пакета, не зная, что недоволен Чимин собой, а не им. Высказывать недовольство альфе, чувствительному в предгоне и физически, и эмоционально — то же, что лупить по заднице добродушную любвеобильную собаку. Чимину становится безумно стыдно за такую оплошность. Он неловко откашливается и исправляется, проговаривая со всей доступной ему мягкостью: — Я очень хочу позаботиться о тебе в этот раз, — Чимин прикусывает язык, мысленно советуя себе сначала думать, потом говорить. И дополняет: — Во все последующие разы тоже. Позволь мне, Юнги. Я сделаю все, что надо. Чимин старается звучать убедительно настолько, насколько может. Даже если бы он был не искренен и врал, то сейчас поверил бы самому себе, услышав это. По крайней мере, он хочет думать, что не выдает желаемое за действительное. Хватка на талии становится сильнее. От нее на коже наверняка останутся следы. Юнги отворачивает голову, пряча затапливающие радужку зрачки, и молча убирает сок в холодильник, заканчивая с продуктами. Слишком медленно в сравнении с тем, как торопился до этого. Чимин нетерпеливо провожает несчастный персиковый сок взглядом и делает судорожный вдох, потому что потом Юнги смотрит на него. Голодно. Так необузданно и дико. Это… приятно. Омега внутри затихает. Будь у Чимина такой же внутренний волк, омега бы поджала хвост, склоняя голову. Безукоризненно бы подчинилась, признавая альфьи потребности. Признавая то, что с удовольствием стала бы способом их удовлетворения. Чимин кладет ладошки Юнги на грудь, невесомо прикасаясь подушечками пальцев к ткани, и чувствует сквозь одежду, как Юнги пышет жаром. Гон уже на пороге, и Чимин сейчас не делает ему легче. Он понимает это по тому, как Мин укладывает свои ладони Чимину на талию, словно через усилие и самоубеждение не делать этого прижимает к себе, сдавливая изящные изгибы грубыми пальцами. Юнги пытается держать в руках себя, а получается — только омегу. — Мы говорили об этом, Чимин. Это небезопасно для тебя, — Юнги так тих, что Чимин практически читает по губам. Следит, как они размыкаются и смыкаются, а между ними блестят прорезающиеся крупные клыки. Настолько соблазнительно и многообещающе, что он судорожно выдыхает, сжимая дрогнувшие бедра и стискивая ткань футболки на сильной груди. — Ты говорил. Я не сказал, что не хотел, — как не сказал и что хотел бы. Но Чимин не произносит этих слов, вместо них шепча другие. Уверенные. Убеждающие согласиться и проиграть ему. — Ты не опасен для меня. Юнги жмурится так, словно ему становится больно от услышанного. Он жарко выдыхает, согревая чиминовы щеки, и не сдерживает отчаянный звук, скользнувший меж слов. — Я никогда не причиню тебе вреда, — никогда и ни за что, Чимин знает. Он верит Юнги. Порой сильнее, чем самому себе. Юнги ослабляет хват пальцев, соскальзывая с талии на спину, бережно и ласково, будто бы извиняется за причиненный дискомфорт. Греет в объятиях, даря то самое чувство покоя и защищенности, с которого когда-то зародилась омежья влюбленность. Юнги оглаживает тонкий стан большими ладонями, накрывая ими всю поясницу, и с сожалением пытается объяснить: — Но мой волк… — Он тоже выбрал меня, Юнги. И не сделает мне больно. Чимин не позволяет ему сомневаться. Не вслух. Иначе Юнги точно не решится, услышав из собственных уст свое же убеждение — он опасен для хрупкой омеги. Юнги прикипает взглядом к небольшим ладошкам, которые тянутся обнять его за щеки. Слова, причиняющие боль и пытавшиеся сорваться с губ, умирают неозвученными. Юнги смиренно жмется к одной из ладоней и трется о нежную кожу, теплясь в уюте маленьких объятий. Чимин таким способом просит смотреть на него, но Юнги не может — у него черное море затапливает радужку, а позвонок гудит, обещая долгую и мучительную расправу, если он продолжит усиленно держать себя в узде. Его омега крохотным жестом дарит чувство защищенности, прося вверить себя ему и вместе с тем довериться собственному волчьему нутру. Юнги не может спорить с Чимином — волк правда выбрал. Еще очень давно, даже быстрее самого Юнги. Но как же Чимину объяснить тогда, почему они не могут провести гон вместе? Неужели Юнги ни разу не произносил вслух слова о том, в какой форме он проводит свой гон? Неужели Чимин готов к подобному? — Я подготовил все для нас, — тихонько произносит омега, оглаживая большими пальцами теплую кожу скул. И Юнги стискивает руки в кулаки поверх чиминовой спины до побеления костяшек. Чимин не представляет, на какие ужасные вещи обрекает его. Юнги начинает смиряться с мыслью, что этот гон будет самым сложным в его жизни. — Посмотришь? Я старался для тебя… …Потому что Юнги не может отказать. Он молча кивает, собирая все силы, которые в нем есть, и направляя их на то, чтобы продержаться. Трудно догадаться, что именно Чимин приготовил, что посчитал нужным для их совместного гона. Кажется, что это может быть что угодно. Чимин ведет его из кухни, по коридору в сторону спальни, и Юнги задерживает дыхание, надуваясь, как шар, весь пропитанный напряжением. Волк настойчиво царапает ему разум изнутри, отзываясь на мысли о том, что они проведут гон вместе с омегой. С их омегой, что предложила себя сама. Когда Чимин открывает дверь в спальню и пропускает туда сначала альфу, Юнги понимает, что сдержаться не сможет. Это катастрофа. Критическая, ломающая его точка невозврата. В ушах стоит шум. Юнги словно вживую слышит, как лопаются цепи и оковы, которыми он сковывал себя четыре года, навешивая с каждым гоном на себя железо тяжелее. Чимин стоит все еще на пороге. Юнги не нужно оборачиваться, чтобы знать. Рецепторы отчаянно вопят, разбуженные и потревоженные — омега за ним прямо сейчас сладко течет, пока он рушится, как личность, едва ли не по-настоящему превращаясь в животное. Голодное, жадное и беспощадное. — Тебе нравится? — Чимин спрашивает взволнованно и тихо. Переживает, что Юнги в любой момент может сказать ему нет и попытаться уйти — это обидит чиминову омегу, старавшуюся для альфы, но Чимин пойдет за ним, чтобы превратить отказ в согласие. А у Юнги подтекает крыша, капая на сдающие и сдающиеся нервы. С минуты на минуты ее прорвет, и это будет уже сорванная дамба, которую Юнги не сможет остановить. Он не рассчитывал. Не был готов. Его хватило бы на дольше, если бы не Чимин, просящий провести гон вместе. Заботящийся о волчьем комфорте. Текущий и старающийся угодить. «Я старался для тебя» «Проведем гон вместе» «Я сделаю все, что надо» — Ты уверен, Чимин? — в голосе звенит сталь, от которой Чимин вздрагивает. Это последнее, что держит альфу сейчас. Если Чимин собственными крохотными ручками сорвет последнюю цепь — Юнги пропал. — Мы больше не будем теми, что прежде. Юнги уже сейчас не уверен в том, что сможет остановиться, если Чимин скажет ему нет. — Я не готовил бы все это, если бы не был готов сам, — отвечает, подходя к Юнги ближе. Чимин сказал ему да. Он льнет, обнимая со спины, и тычется лицом в плечо, чтоб потереться о Юнги щечкой. Юнги стоит весь напряженный — настолько, что Чимину чудится, будто тот стал больше в размерах. Такой сильный и крупный альфа… Юнги хватает, лишь чтобы спросить: — Ты разрешишь мне войти в гнездо? Чимин сразу согласно мычит. Гнездо было сделано для альфы. Юнги обязан там быть. Омега внутри исходит довольством, желая скорее оказаться в гнезде вместе с альфой, нетерпеливо жмется к скрываемой под горячей кожей силе, подталкивая Чимина сделать объятия тесней и крепче. Ему обжигающе горячо от того, как нагревается Юнги, и волнительно поэтому же. Это ведь нормально для оборотней, да? Юнги подозрительно тих и слишком недвижим. Чимину хочется уже чего-нибудь — от собственного нетерпения и интереса. Ему совсем не страшно. Немного, может, боязно. Потому что Чимин, все-таки, не супергерой. Лечь под волка — настоящий подвиг, который Чимин выбрал совершить. Он просто очень влюбленный. Поэтому, когда Юнги наконец говорит: — Ложись в него первым. Чимин без промедления выпускает Юнги из рук и направляется к подушкам, чтобы улечься поудобнее. Пособлазнительней. Не знает, что приближающийся к гнезду омега — это последнее, что Юнги будет отчетливо помнить. Мягкие одеяла и подушки встречают Чимина остужающей прохладой. Немного будоражащей — в сравнении с нагретым телом Юнги гнездо почти холодное. Чимин прикусывает губу, думая о том, что будет очень возбуждающим тот факт, что Юнги его согреет. Гнездо, которое Чимин укладывал, и самого Чимина. Он опускает голову на подушку и поворачивает ее к альфе, продолжающему стоять в центре спальни и смотреть. Чимин не знает, что должен сделать еще. Почти успевает пожалеть, что не умеет читать мысли. К счастью, Мин отмирает быстрее. Юнги просто подходит к нему, со всей аккуратностью переступая борта омежьего гнездышка, и опускается на импровизированную постель следом, нависая над Чимином. Жар мгновенно окутывает его, впитываясь в прохладную постель тоже, как Чимин и предполагал. Юнги смотрит нечитаемо. Настолько, что даже Чимин, проживший с ним бок о бок четыре года, не может предположить, что крутится в его волчьей голове. Мягко поерзывая, он укладывается так, чтобы прижаться бедрами к бедрам альфы. Юнги не предпринимает ничего, пока омега мелко возится, поэтому Чимин позволяет себе действовать первым и скользнуть ладонями по напряженным плечам. Он давит ладошкой альфе на спину совсем немного, и этого оказывается достаточно, чтобы Юнги лег корпусом на Чимина и уткнулся лицом в ароматную шею — тоже ведомый чиминовой рукой в волосах. В их спальне их феромон давно смешался, образуя что-то теплое и невероятно уютное. А из-за того, что Чимин собрал в одном месте огромное количество вещей, пахнущих ими, феромон для чувствительного носа альфы в гоне должен стать практически удушающим. И даже так, выделить омежий запах из родной смеси ароматов — то, что действительно важно. Чимину так кажется. Другой своей частью, более эгоистичной и бесстыдной, он надеется на то, что Юнги после этого гона не допустит даже мысли оставить омегу одного, а себя — на растерзание природе. Возможно, перестанет бояться причинить вред. Юнги словно приходит в себя, начиная двигаться не по омежьей указке и не по чиминовому желанию. Горячее дыхание прижигает участки кожи на шее, и Юнги, судорожно вынюхивающий у него что-то в изгибе, не делает легче. Чимин запрокидывает голову, открываясь для него, и едва сдерживает удовлетворенную похвалу: «Вот так». Вместо слов, Юнги касается рука, пальцы зарываются в волосы и благодарно, поощрительно массируют кожу головы. Омеге нравится такое внимание. Движения Юнги становятся хаотичными. Нос ерзает по плечу, двигается к месту за ушком, от чего Чимин судорожно выдыхает, и спускается ниже к ключицам. Юнги еще ни разу не обнюхивал Чимина столь откровенно и жадно. Даже во время течек был обходительным и сдержанным. Старался не сделать лишнего, не напугать и не оттолкнуть своими действиями. То, как длинные пальцы бесстыдно задирают домашнюю футболку, открывая альфе доступ к груди и беззащитному животу, как Юнги сразу же спускается ниже, обводя топорщащийся неловко сосок кончиком носа, а после прижимаясь к нему щекой — в корне отличается от того, как Юнги ласкает Чимина обычно. Это неожиданно… заводит. Нетерпеливость. Несдержанность. Бесстыдно демонстрируемая жажда до омежьего тела. Юнги не прикасается к его груди языком. Проделывает то же самое с другим соском, вынуждая просяще выгнуться навстречу. Чимину неловко настолько же, насколько он заинтересован в том, что альфа пытается сделать. Он почти решается спросить, как Юнги вжимается лицом в дрогнувший животик и недовольно, раскатисто рычит. Крупные ладони скользят под поясницу, окольцовывая и прижимая плотнее, вжимая Чимина животом в альфье лицо. И от этого Чимину уже не просто неловко. Он едва не горит от стыда, стремительно краснея щеками и стараясь не закрывать руками поплывший складочками животик. Собственные пальцы подрагивают, застыв в рассыпающихся волосах Юнги. Чимин напоминает себе, повторяя как мантру, что обещал Юнги сделать все. Если тому нужно это — он подчинится. Примет такую смущающую, стыдливую вещь. Альфа совсем не жалеет его, ерзая лицом по коже и будто пытаясь проникнуть под нее. Чимин не понимает, что тому нужно. Юнги не говорит ни слова, только непрерывно рычит, заставляя омегу внутри сжиматься в сладком чувстве подчинения, а Чимина — исходить смущением и позорно течь. Когда он чувствует на животе скользнувший язык, то от внезапности вздрагивает, весь покрываясь мурашками, и тоненько пищит. Юнги всегда был немного диким. Характером, привычками, повадками, поведением. Он может с особым вниманием заботиться о том, чтобы дома всегда была еда, чтобы было тепло и хорошо спалось. Но до сих пор не понимает, для чего покупать несколько видов сока, когда есть чай и молоко. Ему проще думать, что меренговый рулет делает его омегу счастливым, чем о том, что это просто вкусно. И он так же не понимает, почему купить обувную полочку в коридор приоритетнее, чем взять ковер, который бы спасал ножки Чимина от холода. Он оставляет это на Чимина лишь потому, что верит, что тот гораздо лучше альфы справится с тем, чтобы навести в доме уют. Юнги никогда не был таким же диким в постели, обходясь с Чимином исключительно бережно, со всей присущей ему нежностью. Поэтому сейчас Чимин, смущенный донельзя, не выдерживает и укладывает ладонь альфе на загривок, прося вернуться обратно к шее, а не терзать чувствительный и уязвимый животик. Он уверен, что они еще дойдут до того момента, когда Чимину будет без разницы, где находится лицо его альфы, но прямо в эту минуту он скорее провалится сквозь землю, чем даст Юнги вгонять его в краску такими откровенными действиями. Юнги, благо, слушается и в этот раз, позволяя увести себя выше и уткнуть обратно в ароматную шею. Облегченно выдыхая, Чимин с благодарностью оглаживает широкую спину, испытывая неподдельный восторг от силы, которая перекатывается по мышцам вслед за его движениями. И никак не ожидает, что горячее тело начнет увеличиваться прямо под его руками. Чимин ни разу не видел Юнги в процессе обращения. Не видит и сейчас. Ошарашенный взгляд упирается в потолок, по ушам ударяет треск рвущейся одежды и хруст того, о чем он старается не думать. Руки соскальзывают с чужих плеч, ощущая не ткань, а жесткую длинную шерсть, и адреналин, уже смешавшийся с кровью с самого утра, бьет снова с такой силой, что на мгновение темнеет перед глазами. Чимин жмурится, напрягаясь всем телом, чтобы сбросить с себя мандраж, а когда открывает глаза, не видит больше потолка. Над ним, сверкая хищным взглядом, нависает огромный волк. Осознание того, что он остался с гигантским оборотнем в гоне наедине в закрытом доме, настигает его в полной мере спустя мгновение после того, как длинный язык обводит блеснувшие клыки, смачивая пасть. Чимину, кажется, становится плохо. То, чего он не учел и не смог бы учесть при всем желании, пока готовился — волк больше него в разы. Тот не казался ему слишком огромным, когда они стояли бок о бок в случавшиеся редкие моменты минового обращения, хоть зверь и выглядел большим и внушающим. Теперь, когда Чимин лежит под ним, взбудораженный, перевозбужденный и сжавшийся, на фоне волка он выглядит крохотным. А волк на его фоне — огромным. И никакие подсчеты при подготовке Чимина не тянут на масштабы, с которыми он встретился лицом к лицу. Задние лапы не умещаются на матрасе, понадобилось бы еще не меньше половины такого же, чтоб уместить волка на мягкой поверхности. Чимин лежит, почти что не дыша, пока пытается это осознавать. Волк терпеливо стоит и смотрит на омегу, не сдвигаясь. С чиминовых губ слетает совсем глупое и оторопелое: — Привет?.. В ответ не реагируют. Адреналин, пронзивший каждую клеточку тела, возвращается обжигающей волной в грудь и живот, срывая с губ Чимина судорожный выдох. Становится безумно жарко. Так сильно, что сию минуту хочется раздеться. Жар тягучим возбуждением скапливается в паху, мучительно стягиваясь узлом, из-за чего Чимин понимает, что не боится. Чимину не страшно. Он в безумном предвкушении и не может поверить своим глазам. Волк снова облизывается, не сводя немигающего взгляда с омеги, и, оказывается, исходит слюной — рядом с Чимином на подушку, скатившись с шерсти, падает оборвавшаяся нить волчьей слюны, густой и вязкой. Это странно. Чувства неописуемые и непередаваемые. Чимин не может контролировать сам себя: руки дрожат и не слушаются, а по телу, едва затихнув, снова проходится волна жаркого возбуждения. Он не понимает, что с ним происходит. Что нужно делать? Пробка — не единственное, чем он готовил себя к этому моменту и к этой… встрече. Пришлось вычитать все возможные форумы о том, как спариваются волки и как сексом занимаются оборотни. Чимин честно глотал всю информацию, которую только находил. Но альфа перед ним стоит неподвижным монолитом, не двигаясь с места, застыв так же, как застывал Юнги немного раньше, а у Чимина абсолютная пустота в голове и судорожная попытка добиться от себя хоть одной здравой мысли. Волк не бросается на него, как обещали интернетные всезнайки, лишь только смотрит, чего-то ожидая. Не успевает собирать слюни, не сводит с Чимина взгляда, наверняка ведь тоже возбужден, но не шевелится. Чимин действует на чистом интересе и растерянности, когда протягивает руку к волчьей морде и зарывается в темную шерсть кончиками пальцев. Волк не торопится откусить ему руку по локоть, убеждая в том, что не опасен. По крайней мере не настолько, чтобы Чимин не вышел отсюда живым. Длинный язык вываливается из пасти, выглядя таким мягким и мокрым, что сложно сдержаться и не прикоснуться. Чимин практически собственноручно пихает руку зверю в пасть, когда оглаживает большим пальцем нежную поверхность языка, и замирает, когда альфа начинает вылизывать ему ладонь. Сладкая волна мурашек проходит по плечам, спускаясь на загривок. Это безумие — то, как легко Чимина прошивает возбуждением. Над ним нависает гигантский волк с полной пастью клыков и острыми когтями. Покрытый шерстью, дышащий смертоносной опасностью. А Чимина пробивает дрожью, когда язык проскальзывает между указательным и средним пальцами, открывая для омеги совершенно новую и незнакомую эрогенную зону. Чимина посещает мысль, что он не должен так реагировать на волка, на животное, но посещает она лишь на мгновение. Потому что в следующее волк прикрывает золотистые глаза от неведомого Чимину удовольствия и открывает их уже переполненными голодной нежности, от которой у Чимина в голове пролетает ответное и ласковое: «Мой альфа». «Мой Мин Юнги» От волка пахнет так же, как от Юнги. Чимин вдыхает воздух полной грудью и тихо скулит от того, как у самого рот наполняется слюной. Альфий подавляющий феромон окутывает с макушки до пяточек, настойчиво въедаясь в кожу. Кроме него — теплый запах шерсти и ненавязчивый омежий аромат. Чимин не чует ничего лишнего и закрывает глаза, краснея кончиками ушей — концентрированный запах альфы заставляет его течь так сильно, что намокают шорты. И он уверен, что Юнги это чувствует. Волк это чует и рычит. Несдержанно, совсем по-звериному, принимаясь вылизывать чиминовы пальчики активнее и торопливее, переходя языком на кисть. Чимин плевать хотел, что природная сущность Юнги — животное, готовое повязать его в облике человека. Что сам он — человек, готовый принять волчий узел. Чимин делает это для Юнги, желая отдавать столько же, сколько получает в обычной их жизни. Он был готов к тому, что произойдет сегодня. Необходимая мысль, с которой Чимин не смог найтись сразу, приходит в голову, как маленькое озарение. Он сглатывает и отнимает у волка свою руку, перепачканную в слюне. Влага дошла до рукава задранной футболки, пропитав ткань, и Чимин торопится снять ее, а вместе с ней и шорты. Волк слизывает с собственной пасти влагу, проходясь языком по клыкам несколько раз, пока Чимин, действуя инстинктивно, переворачивается на живот и поднимается в колено-локтевую. Его роста и объема преступно мало. Нужно быть как минимум в два раза больше, чтобы Юнги смог… Чтобы они смогли удобно… Довольный альфий рык разносится по спальне утробным грохотанием, сбивая Чимина с мысли, в которой он сомневается, что сможет выдержать вес волка, если встанет у стены и тот обопрется на него передней частью тела. Мысль вообще-то дельная и может сработать, Чимин станет идеально удобным для того, что волк мог… войти в него. Но альфа двигает чем-то кроме своей головы и слишком привлекает движением внимание Чимина, чтобы он мог думать. Рокочущий и соблазнительный звук не затихает, переливаясь у Юнги в груди, и звучит настолько удовлетворенно, что омега ощущает его как похвалу в свой адрес. Чимин непроизвольно прогибается, красуясь перед альфой, и поворачивает голову, чтобы увидеть, что волк сходит с места, устраиваясь удобнее возле блестящих от смазки ягодиц. Все еще стоя на прямых лапах, тот выглядит повелительно и мощно. А опуская к Чимину одну только голову, так явно ответно красуется для омеги своими размерами и силой, что Чимин тоненько скулит, сладко напрягаясь до поджатых пальчиках на ногах. Волк, едва не достающий двух метров в ушах, пышущий жаром и имеющий власть раздавить Чимина своим огромным телом, сейчас стоит с опущенной головой, красуясь перед омегой так, словно пытается убедить, что достоин, что он хорош для доверившейся ему самочки. Такой отзывчивый и терпеливый, с шикарной темной шерстью — Юнги остается безумно горячим, стоя на четырех лапах, а не на двух ногах. И этот красивый горячий волк находится мордой прямо возле ягодиц Чимина, подергивая заинтересованно ушами. Не девшееся никуда смущение затапливает с головой, а вместе с ним — развратное, непреодолимое желание принять все, что волк ему даст. Альфа касается холодным носом намокших бедер и откровенно обнюхивает там, где до сегодняшнего дня Чимина ни разу не обнюхивал даже Юнги. Он вздрагивает от неожиданности и прохлады и сжимает в пальчиках угол подушки, позволяя себе робкую просьбу. Единственное, что продолжало немного волновать его. — Юнги, — зовет, почти уверенный, что не получит отклика. Но альфа навостряет уши и отзывается глухим звуком. — Будь осторожен с клыками, пожалуйста. И с когтями. Волк дергает головой, как будто отвечает короткое «Разумеется». Чимину кажется, что он слышит это слово у себя в голове. Конечно, ему всего лишь мерещится. Но то, что альфа реагирует, словно понимает, о чем говорит Чимин — приятно удивляет. И обнадеживает. Возможно, это так и волк правда понимает. Чимин отчего-то ни разу не пытался узнать у Юнги о том, как тот ощущает себя в ипостаси зверя. Если после того, что с ним сотворит этот альфа, Чимин еще сможет помнить о маленьких интересных вещах, он обязан будет об этом узнать. Горячий язык после прохладного носа, мажущего по ягодицам, не становится внезапностью, но Чимин все равно вздрагивает. Упругий и длинный — он проскальзывает прямо поверх пробки, продавливая ее глубже, а из Чимина вырывая жалостливое хныканье. Чимин вжимается грудью в одеяла, судорожно выдыхая, и откровенно стонет, когда его лижут снова, широко проходясь по всей промежности. Влага мешается между собой, делая его сладко испачканным и в смазке, и в слюне. Волчья голова совсем ненадолго отодвигается от его бедер. Под сомневающийся и недоумевающий скрипучий звук, звенящий в горле зверя, Чимин шепчет скомканное: «Сейчас». Он тянется дрожащей рукой за спину, чтобы вытащить из себя крупную пробку, и замирает сразу же, как только слышит рычание. Грозное, угрожающее рычание. Так и застывает, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, выбирая неправильное место для того, чтобы спрятаться — прямо под носом у волка. Остаться в груди ему было бы надежнее. Настолько, насколько надежно лежать под злостно рычащим зверем. Чимин плавно убирает руку, возвращая ее на подушку рядом с собой. Грохочущая позади угроза затихает, и из-за этого Чимин может слышать, как пульсирует все тело, а в венах холодными ожогами отпечатывается новая волна адреналина. От перепадов и передозировки адреналина в крови начинает кружиться голова. Это непонятное ему чувство, которому Чимин не может дать определение. Что-то внутри удерживает его зажатым и замершим, натянутым под голодным хищным взглядом. Это что-то пугающе похоже на страх перед опасностью. Чимин старается разобраться в считанные мгновения, которые у него есть, и у него не получается этого сделать. Но утешающим шлейфом на разум ложится понимание, что он не боится расстаться с жизнью или получить от волка увечья и все то, что способно сделать с человеком хищное животное. Неопределенное чувство, окутывающее его с головы до ног, дарует отчетливое ощущение того, что звериная природа — это то, что близко ему самому. Интуитивно, на подсознании все его существо принимает обрушившееся переосмысление. Чимин просто знает, что он такой же, как оборотень над ним. Он тоже волк, который не имеет возможности обратиться. Это вдруг успокаивает в нем все то, что бушевало. Сознание обретает тихую и приятную умиротворенность, а омежья суть откликается на эти мысли так отчетливо и ярко, что он и правда ощущает себя тем, кем должен был быть. Он все еще самка для Юнги. Необходимая, желанная, любимая. Он тот, в ком и Юнги, и его волк видят свою неповторимую и единственную волчицу. Понимание прошивает приятной волной мурашек по позвонкам. Именно поэтому ни Юнги, ни его волчок не набросились на Чимина, как голодающие на деликатес. Игнорируя текущий, выпирающий из мешочка член и жажду повязать омегу как можно глубже и плотнее, альфа терпеливо ждет возможности обслужить Чимина собой, а не себя — им. Покрыть омегу с дозволения. В маленьких человеческих руках внезапно оказывается столько головокружительной власти, что он чувствует себя почти снисходительным по отношению к альфе, когда волк снова опускает голову к округлым бедрам. Волчица. Юнги сделает все для него, жертвуя теми потребностями, ради которых Чимин стоит в их спальне на коленях, пока волчий язык вылизывает его вокруг стоппера пробки. Чимину будет достаточно сказать Юнги нет, чтобы тот наступил себе на глотку и подчинился решению самки. Переводя потяжелевшее дыхание, он прикладывается щечкой к мягкой подушке, заглядывая за плечо, и плавно виляет бедрами — так, словно у него по-настоящему есть собственный хвост. Без того влажный нос волка пачкается в смазке, вместе с ним — шерсть на морде, пока альфа податливо следует за виляющей перед носом мокрой и сладко пахнущей промежностью. Напугавший омегу мгновением ранее гневный звук не идет ни в какое сравнение с тем довольным и сытым урчанием, которое разносится по спальне, отражаясь от светлых стен. Юнги ест Чимина, откровенно чавкая и благодарно порыкивая, как самое настоящее домашнее животное, которое угостили вкусненьким. А Чимин охотно принимает ласку, звонко поскуливая, когда упругий язык особенно отчетливо давит на краешки дырочки, напористо подлезая под пробку. Альфа готовит его, как готовил бы волчицу перед спариванием, будь Чимин таковым, и эти образы возбуждают Чимина так сильно, что приходится свести напрягшиеся бедра и замереть, пережидая обжигающую волну удовольствия. Волк пользуется его неподвижным положением, вдруг проезжаясь гладким ребром твердых клыков по ягодицам, едва не цепляя нежную кожу опасно острыми концами. У Чимина крупно дергаются подрагивающие бедра. А после альфа плавно тянется назад, и омега громко, несдержанно стонет, потому что зажатая клыкастой пастью пробка настойчиво раскрывает его. Сжимающиеся стенки ануса, привыкшие удерживать в себе нечто большое и подавляющее, растягиваются неохотно и туго. Чимин вдавливает самого себя лицом в постель, чтобы протяжный стон, переходящий в крик, не звучал так жалко и громко. От стыда краской заливается вся шея и ушки, а волк безжалостно продолжает тянуть, пока пробка стремительно не выскальзывает из импульсивно сжимающегося ануса, утягивая за собой излишки смазки, залитой внутрь прямо с тюбика. Чимин судорожно со стоном выдыхает, расслабляя побелевшие пальчики, которыми невольно стиснул край подушки, и мутным взглядом врезается в стену. Металлическая крупная пробка с глухим звуком падает на матрас, а после скатывается на пол, звонко бряцая по твердому покрытию. Даже если волк не собирается убивать Чимина так, как он мог этого ожидать, тот явно сделает это другим способом. Едва успевая перевести дыхание, прежде чем язык ввинчивается в незакрывающуюся растянутую дырку, Чимин догадывается — каким именно. — Ах-альфа… — возбужденный стон слетает с губ прежде, чем он тычется обратно в подушку, превращая бесстыдный развязный звук в просящее тонкое мычание. Волк отзывчиво урчит, посылая со скрипом голосовых связок довольное поощрительное грохотание, будоражащее омежью суть. Гибкий волчий язык не создан для того, чтобы трахать, как это мог бы делать Юнги в своей человеческой форме, но с каждым широким мазком по промежности проникает внутрь раскрытой дырки, цепляя за верхнюю стеночку и чувственно натягивая ее. Чимин большой силой воли удерживает себя от того, чтобы зарыться пальцами в мех между упругими ушами и не мешать альфе вылизывать его, но не удерживается от того, чтобы благодарно простонать. — А-альфа, ах… т-так хорошо. Так хорошо, альфа… Удовольствие волнами накатывает на обласканное перевозбужденное тело, подводя Чимина к грани. С члена крупными вязкими каплями стекает смазка, пачкая помятое развороченное гнездышко, которое он строил с особым усердием. Он даже тянется к покрасневшей налившейся головке, чтобы помочь себе поймать ускользающее наслаждение и кончить на лакающем его языке, слыша, как собственные стоны все больше наполняются отчаянным неудовлетворенным оттенком. Несмотря на изведенное состояние Чимина и на все еще отзывчивое и удовлетворенное слитное рычание позади, волк вылизывает его недолго, недостаточно, чтобы Чимин успел кончить. Альфа отстраняется, отставая от мокрой аппетитной задницы, истекающей природной и искусственной смазкой, никак не реагируя на капризное омежье мычание. И через мгновение по сторонам от головы Чимина, немного спереди перед ним, встают мощные лапы, весом продавливающие вмятины в матрасе. Чимин чувствует горячее прерывистое дыхание над собой, прямо в макушку; как перебирают задние лапы волка в поисках удобного положения. Он поднимает голову, чтобы встретиться едва осознанным поплывшим взглядом с таким же полубезумным и глубоким альфьим. Вся шерсть на волчьей морде вымокшая, местами топорщится сосульками. Альфа неустанно облизывается, собирая каждую оставшуюся на его пасти капельку омежьей смазки, и не сводит с него темного взгляда. Чимин чувствует, как что-то мокрое попадает на поясницу, а сразу же следом на нее опускается безумно влажный скользкий член. Его подкидывает на постели резко и безжалостно: он выгибается в спине, толкаясь задницей навстречу первому толчку члена, и впивается пальцами в мягкие одеяла, подминая и собирая те под себя. Будь на его руках острые когти — порвал бы все к чертовой матери и не обратил внимания. Волк импульсивно толкается бедрами снова, в одно мгновение заходясь в безудержном интуитивном темпе, а Чимин просяще скулит, будто это поможет альфе оказаться внутри него, а не на ягодицах. Горячий член невероятно мокрый, метит всю поясницу и меж ягодиц густой и скользкой смазкой. От мысли, как влажно будет внутри, когда альфа толкнется, смешав всю эту влагу, Чимин тоненько стонет и возбужденно закатывает глаза. Ненадолго волк поднимается на задних лапах и снова мнется ими, пристраиваясь так, чтобы попасть. Чимин безвольно роняет голову на постель, с чувством вдавливая лоб в матрас, чтобы привести себя хоть как-нибудь, но в чувства, а после шкрябёт еще немного мягкого под себя и шепчет судорожное: — Сейчас… я помогу. Пульсирующий член в руке горячий, почти что обжигающий парадоксально тому, как холодят оставленные после него следы смазки на ягодицах. Пульсация приятная, соблазнительно отзывается на прикосновения дрожащих пальцев. Но Чимин не позволяет ни ей, ни мыслям о том, какой непривычной формы член находится в его ладони, отвлечь от нужного. Он даже привстает немного на носочках, чтобы было удобнее, и старается успеть, прежде чем волк зайдется снова в быстром темпе, чутко реагируя на сжимающие его естество пальчики. В этот раз Юнги не промахивается. Слитным толчком волк загоняет член в омегу и сразу делает следующий толчок, мчась за звериными рефлексами. Чимин, оторвавшийся коленями от постели на жалкие сантиметры, валится обратно на нее и звонко кричит: — Б-блять! Юнги! — альфа в ответ впервые рычит возбужденно. Так, что омега в нем заставляет выгнуться навстречу долбящему члену, мешая Чимина с позорным состоянием жалко скулящего комка. — Юнги, ч-черт… Господи, блядство… Сильные толчки бедер размазывают его по постели. Чимину приходится сжимать все, что попадается под пальцы, чтобы держаться и не съезжать вперед. Крупный тяжелый член давит внутри на каждую стенку, чудом не выскользнув из задницы, когда Чимин ошарашенно рухнул на постель. Чимин не может сделать ничего, кроме того, чтобы подставиться и звонко скулить от будоражащей и разрушающей грубости. Альфы так много, и член огромный — бьет прямо по животику, кроша омегу изнутри. Он коротко стонет на каждый таранящий толчок, повизгивая так, что после, вспомнив это, устыдится тому, как некрасиво мог звучать. Волк над ним низко и беспрерывно рычит, не прекращая и даже не сбавляя темпа. Аккомпанирует омежьему стенанию. Когда альфа выскальзывает из него, соскальзывает членом вниз и проезжается по поджатым переполненным яичкам, Чимин кончает, срывая голос и пачкая одеяла еще больше. Большое количество смазки развратно хлюпает, вытекая вслед за звериным членом. И это происходит быстро, но даже так мгновение кажется ему благодатной передышкой. Юнги толкается на инстинктах бедрами еще несколько раз, выдаивая из Чимина послеоргазменную дрожь, и постепенно сбавляет темп, ненадолго сводя движения на нет. Он опускает морду к Чимину, распластанному на постели, и коротко обнюхивает. Проверяет, все ли в порядке. И может ли он продолжать. Чимин осознает это и не позволяет себе оттягивать момент, когда волк снова трахнет бескомпромиссно и безжалостно. Омега в нем остро негодует, вынуждает игнорировать дрожащие конечности и подставиться опять. Они прервали оргазм альфы, не удержавшись на ногах. Они виноваты в этом. Чимин по новой тянется рукой за спину, чувствуя, как волнами исходит поверхность матраса, пока альфа пристраивается к омежьей заднице. Второй раз насадиться получается более ловко, чем в первый, но ощущения такие же ошеломляющие. Член настойчиво и жестко растягивает дырку под себя, срывая с пухлых чиминовых губ похрипывающие, но все такие же звонкие стоны, а из его дырки выбивая расплескивающуюся с краев смазку. Чимин считал, что подготовился ко всему, чего бы альфа ни захотел дать. И Чимин еще никогда так сильно не ошибался. Что-то недалеко над головой глухо лопается и скрипит, но посмотреть, что это, нет сил. Чимин после оргазма слишком чувствительный, и все силы уходят на то, чтобы не соскользнуть с долбящего волчьего члена. Он тычется носом в подушку, надсадно поскуливая, и тянется рукой выше по матрасу, чтобы ухватиться за что-нибудь. К его неудаче чем-нибудь оказывается игрушка кошечки, которая не помогает удержаться на месте и быть хорошей насадкой на член для Юнги. Альфа рычит, вдалбливая необузданное желание в Чимина, вытрахивая излишки хлюпающей смазки. Чимин не успевает даже подмахивать бедрами. Хотя бы немного. Только позорно мочит постель омежьими жидкостями. Толчки такие быстрые, движения резкие и разрушающие. Волк втрахивает его в матрас, не давая сделать хоть что-нибудь. Не позволяя подумать о том, чтобы хоть что-то сделать. Чимин давится собственными стонами, захлебываясь хныканьем и чувствуя, как намокают щеки. Альфа врезается горячим членом в припухшую чувствительную простату, трахая теперь только в нее. И это слишком-слишком. Чимин не справится. Тонкий скулеж срывается на писк. Стимуляции ужасно много, ему становится почти что больно. От удовольствия все тело трясет в крупной дрожи, и он царапает постель крохотными человеческими ноготками, собирая под себя большой комок одеял, игрушек и небольших подушек, лишь бы не сняться с члена. Лишь бы не соскочить, когда на каждое давление в простату тело интуитивно дергается вперед, чтобы избавиться от терзающего наслаждения. Подушка промокает от слез и скатывающихся с языка слюней — не только чиминовых, но и волчьих. Сквозь вымученные сладкие стоны ему не слышно, как начинает запыхаться волк, толкаясь все неистовей за тем, чтобы получить оргазм. Бедра дрожат, стремясь разъехаться в стороны, не держат, но собранный Чимином же комок под животом и грудью не позволяет такой роскоши, как завалиться снова пластом. Все ниже опускающийся волк чувствуется уже спиной и поясницей. Чимин зажат мягкими одеялами и огромным звериным телом. Голова альфы оказывается совсем близко к нему, прямо над плечиком. Пушистый мех щекочет кожу, но Чимин уже слабо вменяем, чтобы заметить. Сквозь частые всхлипы и затуманившееся сознание он наконец слышит тяжелое волчье дыхание и, желая помочь и поддержать хоть как-то, отпускает плюшевую кошку, чтоб со второй попытки зарыться дрожащей рукой в густой мех на морде. — Давай, Юнги… Д-давай, еще н-нем-ах! Ч-черт! — толчки становятся рваными и размашистыми, выбивающими из Чимина остатки разума. Он полубезумно шепчет, заканчивая то, что хотел сказать, отчаянным скулежом. — Еще н-немного, еще… Это похоже на то, как если бы он просил дать ему больше. Но даже в смелых мечтах он больше не осмелится на эти просьбы. Волк совсем по-собачьи пыхтит, пока Чимин откровенно плачет на члене, не видя мир перед собой из-за слез. Он только слышит волчье негромкое поскуливание и чувствует, как замедляются движения пушистых бедер, вбивавшихся ему в ягодицы. Тяжелый член трется о распухшие края раскрасневшейся дырочки, а острые клыки сверкают опасно рядом с шеей и врезаются в игрушку кошки, распарывая ее и матрас под ней. Чимин, чей мутный взгляд в мгновение затухает, это не видит — с первой струей плеснувшей внутрь волчьей спермы он теряет сознание. Тьма не окутывает его надолго и не крадется ближе, чтобы обнять и утащить в свои глубины. Забытие длится совсем немного, похожее на то, как если бы Чимин решил прикрыть глаза на пару сладких минут. И все же от маленькой передышки ему становится легче. Он чувствует изменения в теле, когда открывает глаза и шумно выдыхает. Волк все еще над ним, почти лежит на нем и быстро дышит, и правда походя на собачку, а не на грозного дикого зверя. Чимин устало приподнимает руку, вновь зарываясь в теплую шерсть на волчьей морде. Альфа прихватывает его кисть зубами и принимается лизать маленькие пальчики, слабо подергивая головой. Движение большого тела посылает по ним обоим отчетливый волнообразный импульс. Чимин хрипло изнеможённо стонет, ощутив, как в нем дергается тяжелый член, выплескивая порцию спермы в забитый животик, а разбухающий узел отзывчиво пульсирует. Дырочка интуитивно пытается сжаться, и он только растерянно смаргивает пелену перед глазами, когда понимает, что она совсем не может этого сделать. Не может сжаться. Со следующей порцией спермы, грязно смешавшейся со всей жидкостью внутри него, узел пульсирует еще отчетливее, продолжая расти. Чимин растянут до предела, и альфа до сих пор вяжет его, но это все еще не все. Маленькая подлая мысль закрадывается в голову и щекочет нервы — узел волка может быть гораздо больше того, которым вязал его Юнги в своем обычном состоянии. И если тот так и продолжит увеличиваться… Нет. Чимин не сможет его принять. Он уже переполнен и до невозможного растянут. Дырочка еле справляется, раскрытая до предела, но узел, черт возьми, увеличивается, и Чимин начинает паниковать. — Альфа, я… я не могу. Я не могу его принять, альфа, — раздраконенное сознание мечется в попытке придумать, что делать. Он не сможет слезть с узла прямо сейчас. Он, чтоб его, не слезет с гребаного узла. Это будет еще опаснее и травматичнее, чем если он будет смиренно пытаться принять его до конца. Волк продолжает кончать в животик, делая его болезненно наполненным, прижатым к куче одеял. — П-подожди… Альфа… Юнги! Чимин взволнованно прикрикивает, разменяв звонкость голоса на хрипоту. Юнги лишь слегка сдвинулся, но теперь огромный узел давит на разбухшую простату и Чимина внезапно выгибает в сухом коротком оргазме. — Н-нгх! Ю-юнги! Юнги постой! Ах, блять, нет. Нет-нет, господи, черт… — дрожь пронзает тело и он снова кончает, не уверенный, второй это раз или незаконченный предыдущий оргазм. Он просит альфу так, словно тот может чем-нибудь помочь. Выжатый до последней капельки член болезненно пульсирует, дырочка тянется, едва подстраиваясь под крупный размер. Чимин чувствует себя насаженной на иголку бабочкой и жалостливо хнычет, разбито всхлипывая. Волк опускает голову ближе к омеге, касаясь мокрым носом чувствительного ушка. Чимину щекотно от шумного горячего дыхания. Но все его внимание сейчас внизу, на измученном члене и дырке, которую еще немного — и порвет под таким сильным давлением. Оно становится тяжелым и дискомфортным. Чимин близок к тому, чтобы умолять пощадить его. Он доверяет Юнги. Беспрекословно и полностью. Но не может быть уверен в самом себе, в возможностях своего тела. Он просчитался и признает это. Конечно, даже если бы ему предложили вернуться в прошлое, он неизменно выбрал бы сказать Юнги «да». Но сейчас хочется только маленькой жалости и чтобы член был, господи, меньше. Хотя бы чуточку. Длинный язык шершаво проходится по плечу и шее, широкими мазками принимаясь вылизывать омежью ароматную железу. Чимин роняет голову на мокрую подушку, плаксиво хныча, и принимает неторопливое вылизывание волка, как будто бы совсем не волнующегося и целиком уверенного в том, что омега сможет принять его полностью. Все, что альфа ему даст. Облизывает шею, плечи и разлет лопаток — куда может достать гибкий язык. Чимин все еще сладко ноет от болезненного растяжения, громко и почти обидчиво мычит, когда волк заполняет его спермой по новой. Но начинает понимает, что нежная ласка успокаивает внутреннюю панику. Альфье внимание приятно и заставляет млеть. Альфа здесь, с ним рядом. Неторопливость волка осаждает панические мысли. Тот лижет все так же по-звериному мазками, скользя по шее и ушку, спокойно продолжает наполнять омегу спермой. Теперь Чимин из-за щекотливого чувства поводит плечом. Слишком щекотно и приятно. Он бы легко мог возбудиться, не будь он выжатым, как скукожившийся лимончик. На замену суетливому метанию сознания приходит насмешливая мысль, что натяжение от огромной пробки в сравнении с разбухшим узлом было жалким и пустяковым, несмотря на то, что Чимину действительно пришлось повозиться, чтобы вставить ее в себя. Юнги кончает, кажется, последний раз, потому что сам устало выдыхает и складывает голову Чимину на плечо. Движение снова отдается во всем его крупном теле, из-за чего член внутри проскальзывает по сперме и смазке, игнорируя туго сжимающиеся мышцы ануса, и вдавливает узел в простату. Чимин вскрикивает, звуча значительно тише, чем в самом начале. Его член слабенько дергается, выдавливая из себя крохотную каплю спермы, сразу впитавшуюся в постель. — Ты убьешь меня, — судорожно выдыхает Чимин, роняя голову обратно на подушку и мягко хлопая волка по щеке, когда тот бурчит что-то непонятное. Вряд ли Чимин научился разговаривать по-волчьи после того, как потрахался с волком. Юнги не на что рассчитывать. Между ног под животом почему-то слишком мокро для того, кто кончал на сухую несколько раз. Чимин тянется рукой к паху, прощупывая мокрые ткани одеял и простынок, и заодно вытаскивает те из-под себя, давая вздувшемуся животу больше пространства. Одеяла и правда липнут, испачканные в сперме. Чимин догадывается, что Юнги заставил его кончить еще раз, прежде чем перейти к сухим оргазмам, когда он был в отключке. Но эта мысль мелькает уже где-то на периферии, медленно отдаляясь от усталого создания. В этот раз Чимин просто засыпает, утомленный и разомленный настолько, что хватает пары мгновений тихого покоя. Весь гон Юнги проводит в облике волка и после первого их раза берет Чимина еще трижды: дважды у подоконника, всем телом вжимая омегу в прохладную поверхность и не позволяя рухнуть на пол; и один раз снова в гнезде, разрушенном и растасканном, которое Чимин пытается соорудить заново, прежде чем его ебут за эту сладкую попытку быть заботливым. Он честно благодарит всех богов, которых знает, за то, что волку не нужно слишком много, хотя на третий и на четвертый раз в нем почти не остается ничего живого, что могло бы сгодиться для альфы, чтобы быть использованным. После их первого раза альфа будит его длинным упругим языком, скользящим меж ягодиц. Чимин, не выспавшийся и утомленный, надломленно поскуливает, прося дать ему еще немного времени, чтобы передохнуть. Но Юнги, так и не сменивший облик на человеческий, продолжает настойчиво лакать вытекающие излишки спермы и смазки из опухшего и легко раскрывающегося отверстия. На второй раз Чимину уже не требуется растягиваться и держать в себе пробку некоторое время, Юнги достаточно потрудился во время первого узла. Дырочка Чимина не закроется, как должна, наверное, еще неделю после этого, совсем разрушенная и измученная. Но волк все равно как будто бы пытается закрепить результат, накачивая омегу таким количеством спермы, что Чимин чувствует себя влажным даже изнутри и растянутым до того, что паника опять накрывает его ненадолго. Юнги вылизывает ее из него и во второй раз тоже — усердно и с чувством. Чимин подозревает, что именно этого волк добивался. Несмотря на все чиминовы желания, которые были в нем до того, как он лег в гнездо с волком, ни одно из них не исполняется, и он ни капли не разочарован. Юнги не нужно было чувство безопасности, забота от омеги и укрываться теплым ароматным одеялом во время сна. Те, влажные и выпачканные в сперме, совсем непригодны для таких дел после того, как Чимин хорошенько подмял их под себя и пометил, подставляя жаждущее омежье тело альфе на растерзание. Юнги необходимо было его наиближайшее присутствие, — желательно, как можно больше и дольше на текущем члене, — и самому заботиться о Чимине. И именно этим он занимается, обхаживая омегу и неустанно вылизывая каждое доступное местечко на его теле. Чимин довольно скоро начинает чувствовать себя перманентно мокрым, поэтому проснуться на четвертый день сухим и не сжарившимся от ручной огромной грелки под боком оказывается почти что непривычным. Шумно вздыхая, он проверяет сначала свою способность двигаться, разминая пальчики на руках и ногах, и только после заводит руку за спину, чтобы проверить одного озабоченного волчонка. Ладошка ложится на гладкую и теплую кожу, не обжигающую повышенной температурой. Чимин непонимающе шарит по гладкости, натыкаясь своими пальчиками на чужие, и судорожно выдыхает, поворачиваясь почти сразу же. Двигаться быстро слишком тяжело, поэтому ему требуется немного времени и повозиться, чтобы повернуться к альфе лицом. Когда он встречается с осознанным ласковым взглядом полуприкрытых век, в груди от нежности сводит болезненным спазмом. Чимин, оказывается, соскучился. — Юнги, — выдыхает он тихо совсем осевшим голосом. За эти дни ему не нужно было много говорить, но он так много и бесстыдно шумел, что голос отказывается слушаться. Юнги тепло улыбается, и Чимину срочно необходимо поцеловать эти губы, растягивающиеся в красивом изгибе. — Привет, нежность. Как ты? Чимин его все-таки целует. Сцеловывает накопившуюся в альфе ласку и благодарность и отдает всю накопившуюся в самом тоску. Ему было безумно хорошо с волком. Но не знать, о чем Юнги думает и хорошо ли себя чувствует — мучительно. Теперь они могут вдоволь наговориться и нацеловаться. Чимин — замечательно. Он торопится поделиться этим, отрываясь от мягких губ едва и ненадолго. Юнги даже смеется, и этот звук — самое прекрасное, что ему доводилось вновь услышать. От переполнившей его любви он сходит с ума. — Смотри, что ты наделал, — тихонько и мягко нарушает тишину Чимин, когда они, нацеловавшиеся и успокоившиеся, лежат в разворошенном гнезде на продырявленном матрасе. Он указывает на место, которое лопнуло с глухим звуком в первый день, и Юнги усмехается, видя выскочившую из разреза накренившуюся пружину. Смутно сквозь волчьи воспоминания Мин припоминает, как Чимин заботливо затыкал это местечко игрушками и покрывалом, чтобы никто из них не поранился. — И вот это. Короткий пальчик опускается на место, прокушенное волчьими зубами, когда волк выбрал кошку и матрас вместо того, чтобы цапнуть за холку омегу. Юнги мог убить Чимина тогда, если бы сделал это, но Чимину не нужно этого знать. Юнги, в общем-то, тоже. Волк не дает этим темным воспоминаниям просочиться в уютное и теплое мгновение между ними. Юнги берет указывающий чиминов пальчик в два своих и ласково переплетает все остальные, подносит к своему лицу, чтобы поцеловать костяшки. Чимин подтягивается ближе, тыкаясь носиком Юнги в шею. — Чимин, — зовет Юнги, и тот ленивенько мычит. — Не испугался?.. Большая ладонь мягко гладит по выгибающейся спинке, щекоча поднывающую чиминову поясницу. Чимин удовлетворенно вздыхает, отзывчиво реагируя на такую уютную человеческую ласку. — Испугался, — отвечает он и легонько шлепает Юнги по груди в протесте, когда тот напрягается, чтобы сказать явно что-нибудь разочаровывающее и нехорошее в свою сторону. Чимин быстрее дополняет. — Но мне понравилось. Ты был… впечатляющим. — Настолько, что ты готов повторить? — Юнги хмыкает, рисуя на нежных омежьих изгибах рисунок звездочки. В его голосе сквозит безобидная, но очевидная издевка. Поэтому, когда Чимин с хмурым и воинственным видом четко проговаривает: — Настолько, что я не готов выпускать тебя в гон куда-либо больше. Юнги вскидывает брови, ожидая объяснения. Чимин его ему дает. — Только будешь делать все это в мою течку. — Чимин, на тебе живого места нет, — ответно протестует Мин. Чимин тут же отбивает это: — Проделаешь то же самое со мной течным — я и моя омега будем счастливы, если ты не оставишь от нас и мокрого места. Он настойчиво тычется обратно в изгиб плеча, где пахнет альфой лучше всего, давая понять, что разговор окончен, решение принято. И все же Юнги берет последнее слово, мягко убирая упавшую на омежью щечку прядку волос: — Очень сомневаюсь, — Чимин определенно будет настолько мокрым, насколько можно вообразить. Юнги задумывается о его словах, понимая, что на этих условиях они могли бы ввести такую маленькую дикость в их рутину. Это было бы очень… интересно.