Ещё один день

      Две одинокие души. Настолько разные, насколько похожие. Противоположные полярности одной планеты. Разве такое вообще бывает? Чтобы люди, столь по-разному смотрящие на мир, сидели сейчас в тишине, что стала их собственным языком.       Шифром, доступным только им двоим. Как когда в детстве с кем-то придумываешь свой язык жестов и используешь его в компании. Вещь незначительная, но так сильно сближающая. В любых вселенных, где Веритас остаётся собой — он бы ни за что не подпустил к себе такого, как Авантюрин. Не потому, что тот плохой. Просто так бывает в жизни — тяжело ужиться с теми, чьи взгляды не сходятся ни в одном графике.       Но эта вселенная особенная. В ней их кривые графика имеют свойство пересекаться. И, смотря на них, это не кажется чем-то значительным. Тем не менее почему-то таковым является.       Авантюрин падает виском на плечо. И это удивляет, ведь Веритас совершенно точно уверен — у него были проблемы со сном. Можно ли назвать это комплиментом?       Некое признание на подсознательном уровне. Чужое сопение выступает звуками дождя — совсем не мешает, наоборот, успокаивает. Создаёт впечатление, что так должно быть. И страшно шелохнуться — ненароком нарушить момент, когда две души начинают сиять в унисон.       И всё-таки стоит уложить его. Авантюрин даже не просыпается — мычит что-то неразборчивое, сильнее кутаясь в одеяло, что даже носа не видно. А Веритас, как страж, отгоняет воображаемые тени обратно в свои углы. И не замечает, как засыпает сам.       Глаза открываются, когда за окном уже светло. Мышцы слегка ноют от неудобного полу-сидячего положения       и чужих конечностей. Веритас потирает слипшиеся глаза, промаргивается, как будто сопящий Авантюрин растворится, как это бывает в фильмах. Сколько вообще сейчас времени? Чтобы дотянуться до телефона, приходится аккуратно приподнять чужую руку. У Авантюрина чуткий сон. Новое знание, которое Веритас выделяет маркером в воображаемых записях. — Прости, не хотел будить. Авантюрин непонимающе смотрит вокруг. Вытирает слюну с щеки, на которой отпечатался узор подушки. И падает обратно, отворачиваясь к стене.       Хозяйничать не у себя дома — странно. А ещё странно всё-таки это делать, потому что уходить к себе кажется чем-то некрасивым.       Ведь Авантюрин просил остаться? Утренний свет проникает сквозь жалюзи, рисует бледные полосы на полу, лишь слегка растворяясь, когда облака становятся кучнее. Две кружки ставятся на стол, пока в соседней комнате слышатся копошения. Ситуация кажется абсурдной. И знакомой. Некогда Веритас уже оставался здесь на целую ночь, точно так же встречая Авантюрина утром на кухне. И если тогда он отчитывал хозяина квартиры за количество выпитого, чувствуя себя при этом максимально уверенно, то сейчас — вся уверенность куда-то исчезла. Авантюрин садится за стол, прикрывая зевки ладонью. Тишина становится почти осязаемой.       Веритас ждет. Он всегда ждет, и это ожидание давит сильнее любого принуждения. Кружка остывает в руках. Почти символично. Авантюрин набирает больше воздуха в лёгкие. Вот-вот хочет заговорить, но останавливается. Взгляд направлен на слегка дрожащие руки, на потрескавшуюся от холода кожу, и эта мелочь вдруг кажется невыносимо важной. — Я знаю, что поступил отвратительно, знаю, что мог и должен был предупредить, но… не знаю, боялся? — Чего? Авантюрин смотрит в чайную гущу, ловя в ней сырые блики света из окна. — Это тяжело объяснить. Я… у меня… — пальцы нервно крутятся вокруг друг друга. — В общем, я уже встречался с Яшмой. В детстве. И, наверное, я должен благодарить её, что сейчас нахожусь не в тюрьме? Веритас сводит брови к переносице. И совсем не понимает к чему клонит Авантюрин. — Мой отец… — слово кажется чужим и незнакомым, — Он погряз в долгах. Больших долгах. Настолько больших, что… что не смог их отдать. И тогда… Услышанное звучит, как шутка. Очень плохая, отвратительная шутка. Но Авантюрин не смеётся, даже не улыбается. И это ужасно. Ужасно, потому что Веритас не знал.       Представить не мог. То, что пережил Авантюрин и рядом не стоит с проблемами, которыми Веритас забивал свою голову. Становится даже стыдно.       Что ругался,       что упрекал. Ведь то, какой Авантюрин сейчас — действительно чудо. Обычный человек бы сломался, если не пополам, то на четыре части точно. Веритас смотрит. С опаской, с сожалением. Видит, что Авантюрин не ищет в нём ни осуждения, ни сочувствия. Видит, что он даже не поднимает взгляд. Говорит так, будто зачитывает протокол допроса. — И не надо меня жалеть или что-то в этом роде, — завидев реакцию, выставляет руку вперёд. — Это всё равно не оправдывает моих поступков. Я виноват, и всё на этом. И Топаз расскажу. Но сам, когда правильный момент будет. Слова крутятся на языке — неполные и обрывистые, — но Веритас сильнее сжимает ладони под столом, не позволяя им сорваться с губ.       Не сейчас и не здесь. Авантюрину нужно время. Им нужно время. Веритас это понимает. Вновь кивает, переводя взгляд на кружку. — Уже пора собираться на пары, — Авантюрин поднимается с места. Фраза звучит настолько обыденно, что выбивает из реальности. Полёт от бездонной пропасти прошлого к рутине настоящего. — Да… Да, конечно. Учёба.       Веритас так и не написал Топаз. Даже не намекнул, что при встрече будет не один. Авантюрин настоял. Точнее, единожды попросил, и то вчера. Некрасиво, если честно. Будь Веритас на её месте — едва ли бы был доволен, что тот, кого искренне считаешь пропавшим, приходит как ни в чём не бывало.       Или нет. Сам-то вполне спокойно принял звонок, спустя недели молчания.       Топаз, уткнувшись в телефон, стоит с сигаретой в руках, пряча пальцы под рукава, потому что холодно, а курить хочется. И Авантюрин на секунду замедляет шаг, как бы решаясь. Уходить, сжигая мосты, проще, чем ступать по углям и не обжигаться. Он ускоряет шаг и останавливается напротив Топаз, которая голову поднимать и не собирается. И…       что делать дальше? Сказать «привет»? Или обнять? Или… Авантюрин перехватывает сигарету из её рук, делает большую такую тяжку и вставляет фильтр обратно меж пальцев. Топаз открывает рот, чтобы возразить, но замолкает, когда видит. Так и продолжает стоять, почти не моргая. Сигарета падает на асфальт, затухает с тихим шипением в маленькой лужице, такой же, какая скапливается в уголках глаз и неприятно щипает. Обнимает.       Крепко, будто Авантюрин сейчас развеется, и это — его прощание. Утыкается в чужое плечо, жмурясь и стараясь не зареветь. Авантюрин хочет что-то сказать, и она ему не даёт. Мотает головой, шмыгая носом. Веритас наблюдает со стороны, сильнее натягивая шарф на лицо. Пишет короткое «встретимся на паре» и уходит. Наверное, им обоим будет так проще, раздели они этот момент на двоих. Да и смотреть на такую Топаз тяжело — совесть колет остро куда-то в спину, норовя проткнуть лёгкое насквозь. Ведь Авантюрин первым делом позвонил ему. Что приятно в той же степени, в какой неловко. Топаз переживала и не находила себе места. Топаз была готова ринуться в полицейский участок и устроить там настоящий скандал.       Не Веритас. Кто и заслуживает первым узнавать о таком — так явно она.

***

      Постепенно всё возвращается на свои места. Топаз и Авантюрин списывают друг у друга проверочные работы, получая при этом разные оценки. Ночуют вместе, по выходным приглашая Веритаса и Март в их пижамный кружок. Смеются и спорят, обсуждая свежие сплетни. А Веритас по-доброму закатывает глаза, каждый раз повторяя, что лезть в чужую жизнь — очень некрасиво, но при этом и сам отпускает далеко не лестные комментарии, когда Март рассказывает об очередных интрижках. Всё становится таким, каким было до.       За исключением Веритаса. Его стало много. Он спрашивает о самочувствии, говорит больше обычного, даже первый подходит к ним в столовой. Авантюрин совсем не против, нет. Просто… не такой реакции он ожидал.       Его приняли.       Его, кажется, поняли? Слова Ханаби не сбылись, хотя должны были. Стал бы Авантюрин терпеть к себе такое отношение? Скорее нет. А они терпят. И если реакцию Топаз понять можно — более эмпатичного человека, чем она, Авантюрин просто не встречал, — то Веритаса понять невозможно. Принципиальный, умеющий чётко выставлять личные границы, за которые Авантюрин переходит регулярно. И прощает.       Вот так просто. Без какого-то подвоха. Веритас удивительный человек. Ведь в Авантюрине он продолжает видеть кого-то стоящего его внимания. Кого-то, у кого искренне интересно спросить о самочувствии, и чьи шутки вызывают пусть лёгкую, но улыбку. Веритас удивительный хотя бы потому, что Авантюрин может не быть болтливым шутом в его присутствии и чувствовать себя как-то даже комфортно. Это вызывает смешанные чувства. Что-то между виной и искренней благодарностью, которую стыдно произносить вслух. У нормальных людей такое не обсуждается, а просто делается, без костылей в виде чёртиков в голове. Но у Авантюрина назвать нормальным себя не получается даже перед зеркалом наедине с собой.       Топаз и Март идут чуть впереди, обсуждая какие-то новые посты в соц сетях любимой парочки для сплетен. Авантюрин и Веритас идут чуть дальше — ширина дороги не позволяет шагать всем нога в ногу.       Или же позволяет. Они прощаются на развилке и дальше идут вдвоём, вновь общаясь на их привычном языке — молчаливом и неторопливом. Если включить воображение, то, наверное, Веритас бы сейчас предпочёл рассказать что-то из багажа своих знаний, а Авантюрин бы находил странные и забавные сравнения с чем-то абсурдным и простым. — Не хочешь прогуляться со мной до одного места? — Веритас переводит на него взгляд. Поначалу даже не сразу понятно, что это — не воображение, а ему и правда задали вопрос. — Домашнего задания не сильно много, почему бы и нет?

***

      Место, куда Веритас их сейчас везёт, — оранжерея. Она находится в соседнем районе города, прям на окраине. Из окна виднеются несколько больших стеклянных зданий, которые поначалу кажутся маленькими, что удивляет, ведь по рассказам и информации в интернете в ней собрано достаточно большое количество разных растений, в том числе экзотических. И только когда они подъезжают ближе, здания оказываются большими — в этажа так четыре точно, если не больше. Внутри почти нет людей. Зато есть влажный и плотный воздух со сложным ароматом цветущих растений и земли. Солнечные лучи пробиваются сквозь стеклянный купол, как бы тянутся к листьям, на которых остаются их мерцающие узоры. Веритас ведёт их в первое здание — самое маленькое из представленных. — Это моё любимое место, — идёт на полшага впереди. Авантюрин рассматривает всё вокруг, почти спотыкается о свои ноги, когда Веритас решает остановиться. — Я думал, тебе по душе больше всякие музеи. — С этим местом связано множество хороших воспоминаний. Моя мама любила растения. И Жуань Мэй. Авантюрин украдкой глядит на Веритаса. — Я бы хотел, чтобы с этим местом появились новые, не менее тёплые, воспоминания. И переводит взгляд на него. А Авантюрин невзначай отворачивается, потому что неловко это — слышать такие слова, когда совсем их не заслуживаешь.       И всё же приятно. Приятно, что кто-то делится с тобой частичкой себя.       Веритас выступает гидом — достаточно привычная его роль. Авантюрин указывает на интересующие его растения, слушает внимательно и после — задает вопросы. Или отпускает совершенно неуместные шутки, посмеиваясь с серьёзности рассказчика. Веритас надеется, что листья азалии сохранят его маленький секрет — он тоже посмеивается с этих глупых шуток. И внимательно смотрит на Авантюрина, пока тот аккуратно касается их лепестков, думая, что его никто не видит. — Смотри, — Веритас кивком указывает на причудливое растение с зелёными лопастями, напоминающими раскрытую пасть, — Это Венерина мухоловка. Хищное растение. — Хищное растение? Авантюрин с хмурым удивлением пододвигается ближе, рассматривая маленькие листья. — И как вот это способно на кого-то охотиться? — изгибает бровь. — Когда насекомое ползёт по этим листьям и задевает волосок мухоловки два раза подряд — она быстро захлопывается, не позволяя жертве выбраться. — То есть, если я всуну туда палец — мухоловка попытается его съесть? — И да, и нет. Это растение может вычислить, возместит ли полученная пища потраченную на переваривание энергию. Глаза Авантюрина сверкают неподдельным любопытством. Он осторожно тянет палец к растению, но Веритас мягко перехватывает его руку. Вместо этого находит около небольшую тонкую палочку и, совсем невесомо, подносит её к раскрытой ловушке. Мухоловка схлопывается, но не сильно — палку получается с лёгкостью убрать. — Как видишь, она поняла, что к ней попал инородный объект, не являющийся живым существом, потому позволила убрать его. Авантюрин завороженно смотрит, восхищённо вздыхая, словно увиденное — волшебство, не иначе. Его глаза горят ярким, почти детским восторгом, и эта реакция настолько искренняя, что Веритас невольно улыбается. — Я никогда такого не видел, — Авантюрин снова наклоняется ближе к мухоловке, рассматривает её медленно открывающиеся створки, будто в принципе их действия есть какой-то секрет. — У нас такого не было. Я вообще… мало что видел. Веритас кивает и ничего не говорит. Понимает, что Авантюрин жил в детстве, лишённом простых радостей изучения мира через игру и любопытство. И понимает, насколько ему может быть необходимо это сейчас. — А что было у вас? — вопрос слетает с губ слишком просто, как бы не звучит навязчиво, но и показывает интерес.       Потому что ему и правда интересно. Авантюрин на мгновение замирает. Его взгляд гуляет сквозь густую листву, прячет среди них тени, что незаметно мелькают на лице. — Сказки, в основном, — пожимает плечами, возвращая взгляд на мухоловку. — Одни и те же. Я их знал наизусть, потому что других не было. Но менее интересными они от этого не становились. — Я никогда не читал сказок в детстве. Авантюрин поворачивает на Веритаса голову и поднимает бровь в удивлении. Такие слова было странно слышать от человека, который, казалось бы, имел доступ ко всему, что только можно пожелать. — Серьёзно? — Вполне. Мне казалось, что они слишком… нелогичны. — Прям ни одной? — переспрашивает, и в его голове звучит что-то похожее на жалость. Веритас отрицательно качает головой. — Но мне бы хотелось прочесть, — говорит тихо, — Теперь. Авантюрин отвечает не сразу. Отворачивается к каким-то папоротникам, сбрасывая подушечками пальцев с них влагу. — Я бы мог одолжить тебе одну. «Красавица и Чудовище», думаю, слышал. Веритас замирает. Это предложение, с виду совершенно обычное, чувствуется, как приглашение.       К себе. В самую душу. Или так просто хочется думать?       Кампус виднеется через лобовое стекло. Веритас ни разу не ощущал на себе абсолютное нежелание возвращаться домой. Не такое, когда собственная комната становится камерой пыток, другое — приятное. Похожее на юркую бабочку, которую поймал и не хочешь отпускать, понимая, что другую такую больше никогда не увидишь. — Держи, — Авантюрин протягивает небольшую, слегка потрёпанную книгу с выцветшим переплётом. Веритас кивает, осторожно забирая её из чужих рук. А, когда они прощаются, он проводит ладонью по обложке. Будто через книгу Авантюрин лично почувствует это касание.       В комнате не горит свет. Только небольшая настольная лампа, стоящая на комоде. Рядом стынет кружка с крепким чаем и двумя ложками сахара. Книга лежит на коленях, и трогать её почему-то не хочется. Хочется изучить,       скользить пальцами       по корешку, всё ещё хранившему историю в отпечатках. Веритас открывает книгу. Страницы пахнут старой бумагой. Немного пылью, немного чем-то неуловимо напоминающим Авантюрина. Первые строчки ложатся на сердце неспешным ритмом. История о красавице, что увидела больше, чем уродливую оболочку. О чудовище, что скрывало боль за внешней грубостью. Страница за страницей. Создаётся ощущение, что читает он вовсе не сказку. Историю Авантюрина. Лишь отчасти, возможно. Историю чудовища, страдающего от одиночества. Историю маленького человечка, лишённого и вынужденного скалить зубы. Историю с крупным шрифтом и наивным очаровательным стилем картинок, пожелтевшими слегка. Историю, которой ему самому так не хватало в детстве. Чужую.       И теперь немного его собственную. Слова рождают образы. Авантюрина, маленького и беззащитного. Авантюрина, с искренней улыбкой и детским удивлением в оранжерее. Авантюрина, промокшего, дрожащего и потерянного.       Просто Авантюрина.       Того, кто позволил себе быть слабым. Того, кто позвал Веритаса. Именно его. Эти образы такие простые. И такие же сложные. Веритас всегда доверял логике, фактам. Но сейчас, читая эти строки, приходит понимание, что истина находится где-то глубже. В чём-то, что нельзя измерить или доказать.       Почему именно он? Вопрос всё ещё звенит в воздухе.       Сказка продолжается. Красавица постепенно узнаёт чудовище. Видит его доброе сердце, его боль и страх. Может ли и Веритас быть в этой сказке тем, кто видит? Книга прислоняется к груди. Вдыхая запах старых страниц, прикрывая глаза и воображая образы — он тонет. В мыслях. В словах, что нельзя произнести вслух.       В страницах, что хранят ещё один маленький секрет.