jealous heart

Вечер удивляет красивыми горизонтами, виднеющимися из окна автомобиля. Парни весь день были заняты друг другом. Юбилей отношений сам себя не отметит. И вот после неплохого ресторанчика, где парни пропустили по паре бокалов вина, в закуску уплетая карбонару, они ехали домой. Николай после трапезы настоял на маленьком ягодном торте, не зря. Воспоминание как такой холодный для всех брюнет, позволяет кормить себя с рук сладким изделием надолго задержится в памяти. Мысленно парни все ещë в этом прекрасном заведении, но сейчас они едут по перекрестку. Вообще, день можно назвать идеальным, если бы не одно но. Любовь Достоевского играться с эмоциями людей, откровенно изводить. А тут выдался шикарный момент подбить на ревность того, кто обычно очень скуп на реальные эмоции, тому лучше просто улыбнуться. Фёдор стреляет глазами на соседнее сидение. Ещë немного и Николай просверлит в нëм дыру. Брови того чуть нахмуренны. Разноцветные глаза ловят каждое шевеление худого тела. Брюнет не прогадал, Гоголю трудно держать себя под контролем. Ничего, всё идёт по плану, пусть чуть позлиться. Из запотевшего окошка виднеются очертания знакомой улочки. Пара минут, и они будут в родной квартирке. Темный закат идеально дополняет вид на дряхлую девятиэтажку. Переливы розово-оранжевого неба в сегодняшний вечер можно назвать завораживающими. Легкий ветер играет со светлыми волосами Гоголя. Федор ловит себя на мысли, что ему эстетически нравиться как блики играют на этих белоснежных локонах. Кидание взоров на это чудо помогает отвлечься от ощущения времени. Достоевский упускает момент когда Николай быстро прощается с водителем, обходит машину с задней стороны и открывает тому дверь. Тянет брюнета за локоть на себя и идет к металлической, старой двери. Шариться по карманам в поисках ключей и залетает в подъезд. Фёдор за эти полторы минуты не чувствует ног, настолько резко и быстро они оказались в лифте. Надо было заказывать такси прямо до подъезда, а не до нужной улицы. Сердце покалывает, норовит вырваться из вздымающейся груди. Тяжело было угнаться за своим партнером, когда буквально всю жизнь имел освобождение от физкультуры. А если не будешь поспевать, тебя потянут за собой. Фёдор иногда не понимает, как его правая рука еще не отвалилась от подобных махинаций.

***

Лампочка в старой кабинке лифта то и дело мигала, звуки подъема точно были не для слабонервных. Вокруг все скрежетало и потрясывалось. Идеальная атмосфера, чтобы начать разговор. - Ты не представляешь как я зол. - говорит строго блондин. Медленно, делая длинные паузы, обдумывая каждое слово. Пережимает чужую кисть руки и хмурит брови в сторону Федора. - Почему же, вроде мы отлично провели время… - играется. Невинно отводит взгляд, будто не он сегодня вывел светловолосого парня из себя. Придает голосу ну слишком наигранные томные нотки, давая прочувствовать их своему партнеру. А тот пусть воспринимает как хочет. Смотрит из-за плеча, улыбается, в глазах блестит азарт. Он прикусывает кожу большого пальца, смотря на сожителя. Знает, его руки тоже слабость для блондина. - Ты вел себя отвратительно. Хочу сжать тебя за волосы и впечатать в стену. - Николай доминирует, возвышается над брюнетом, что невинно строит глазки стоя в углу. Лифт с громким грохотом открывается, парни открыв дверь в квартиру, оказываются в прихожей. Хотя скорее Федора чуть ли не вбрасывают в открытую дверь. Гоголь будто не видящий ничего такого в своих спешных и грубоватых действиях, спокойно снимает грязные кеды и кидает на коврик. Опирается о дверной косяк спальни и ждëт брюнета. Достоевский же, кое-как поднимает ноги, устало скидывает лакированные черные ботинки и не смотря на блондина мимо которого пришлось пройти, вваливается на кровать в спальне. Николай медленными шагами подходит к изголовью. Смотрит на уставшее, но точно довольное, бледное лицо. Кожа Федора словно белый мрамор по виду, и бархат по тактильным ощущениям. Это идеально сочетается со смольными растрепанными волосами, разбросанными по подушке. Глаза прикрыты, но от чего-то Гоголь уверен, тот спать не собирается. - Будешь просто смотреть? Я явно ожидал большего - тихо, вырывается из брюнета. Он только полностью отдышался, так что голос звучит так хрипло, так спокойно, тому будто совершенно не о чем переживать. Рождается мысль не просто причинять легкую боль, а заставить парня метаться по их белоснежной кровати от ощущений. Если тот так желает, Гоголь с удовольствием перейдëт к более активным действиям. Он Садится около чужих ног, слышит чуть скрипучий звук пружины матраса. На чужую ляжку приземляется теплая ладонь, мягко поглаживает, изучающе ползает от коленки до ширинки приталенных брюк иногда проходясь до голени и обратно. Брюнет наконец опирается на руки, открывает глаза. Фёдор смотрит расфокусировано, но не менее заинтересованно в эти разные гетерохромные глаза. Николай же невинно отводит глаза, позднее и вовсе их щуря, выражая хитрое удовольствие и продолжая на ощупь трогать худое тело. Мягкие поглаживания через пару секунд превращаются в пощипывание чужой чувствительной кожи. Но не менее нежно, боясь вспугнуть и вызвать негативную реакцию. Чувствуется натяжение черной ткани под пальцами, слышится шуршание материала за которым находиться терзаемая вниманием часть тела. Ощущать это холодное тело рядом с собой, несмотря на законы термодинамики заставляет пылать изнутри. Греет душу, греет мысли, и подогревает интерес. Все тело темноволосого такое тонкое, хочется не то сломать ему все косточки, не то обращаться как с дорогим хрусталëм. Такова его натура, метаться из одной крайности в другую. Постепенно пальцы гладяще заходят за спину, задирают белую рубашку без единой складки и пройдясь кончиками по отчетливым ребрам, касаясь позвоночника, надавливают. Фёдор чувствует грубость чужой кожи, потертости на подушечках пальцев. Поджимает ноги и смотрит откровенно в никуда, не скрывая своей прострации. Достоевский не понимает нравиться ли ему происходящее или покраснения в области щëк от откровенно тошнотворного алкоголя из ресторана. Мысленно корит себя за противоречия. Ему не могут так сильно нравиться простые касания чужой руки. Но ему черт возьми нравиться. Нравится мысль куда ещë могут полезть эти шаловливые пальцы. И они залезут. Пройдутся везде куда их владелец сможет дотянуться. Он знает почему Гоголь все это делает. Знает, что это может прекратиться, стоит только завести разговор. Но ему этого не надо. Ведь такой настоящий, чуть расслабленный и расторопный блондин нравился ему гораздо больше. Шуршащий рубашкой, подвинувшийся ближе и взявший чужую ладонь в свободную руку, сильно сжавший еë, был самым желанным человеком во вселенной. Николай чувствовал как чуть хрустнули тонкие пальцы, обворожительно улыбнулся и посмотрел в чужие, такие родные глаза. Тот всегда выглядит так, будто все идет по его планам, это так бесит. Есть навязчивое желание увидеть в темных омутах смятение. Сегодня у него есть повод разгуляться на чужом теле. - Знаешь, раз у нас сегодня праздник, я был бы очень рад начать распаковывать свой подарок - тянется через всю кровать к горлу, берет первую пуговицу и вытаскивает еë из петельки. Фёдор выпадает в осадок. Не привык он к званию "подарка". Так что бледная кожа слегка румяниться у скул. Блондин же пододвигает воротник в сторону, смотрит на такие ярко выраженные ключицы, дергающийся кадык, и небольшие шрамы. Хочется издать смешок, у бедного Федора очень нежная кожа, любые раны заживают долго, а сегодня он планирует искусать свою любовь везде, куда позволят. Достоевский смотрит на того снизу, и примерно понимает что творится в этой голове. Видит и то, как взгляд блондина падает на старые засосы, становиться будто голодным. Все же они оба немного извращенцы. Гоголь немного неуклюже садиться на чужие бедра, убирает черную прядь волос за ухо, смотрит на чуть приоткрытые красноватые губы. Шепчет в красноватое ушко о том что собирается нарушить привычный устой - "Никаких засосов на видных местах" и искусать его так, чтобы каждый видел кому он принадлежит. Он дикий собственник. Реакция поступает незамедлительно, Фёдор медленно взглатывает, отворачивает голову и задирает еë наверх. Ждет чужих губ на собственной коже, пристраивает руки на талии, легонько сжимая и побуждая не медлить. Все же использовать ревностный характер своего партнера было хорошей идеей. Гоголь начинает медленно, сперва просто обдавая кожу своим теплым дыханием. Медленно пододвигает губы к сонной артерии, слегка надавливает, ловля чужой слегка ускоренный пульс. Прицеловывает кожицу рядом, ведëт влажный след к кадыку. Обнажает клыки и легким прикусом проходится по старому красному следу на шее, пару сантиметров вверх и язык водит по коже где намеревается оставить свой личный автограф. Наваливается на тело партнера, одной рукой проводит сквозь чужие волосы, другой заставляет выгнуться навстречу своим ласкам, давя на средние позвонки. Стоит впиться в участок поближе к подбородку, Фёдор громко вздыхает, усиливает хватку за чужие ноги. Вакуум созданный чужим ртом ощущается так правильно, покусывания в процессе будто задевают всевозможные нервные окончания, мысль "пусть сжимает зубы сильнее" будто была озвучена в слух. Ведь стоило только дать реакцию в виде непроизвольных полустонов, как Николай расстегнул ещë пару пуговиц и спустил рубашку с чужих плеч. Полностью снимать еë было рано, ибо мерзлявый брюнет явно потерял бы привычный настрой. Так что белая ткань держится на двух жалких пуговицах, и не падает только за счет того, что она заправлена в брюки. Легкий холодок проходиться по груди, минуя разве что участки кожи, по которым проходятся горячие ладони, и где побывали пухлые, чуть влажные от собственной слюны губы Николая. Резкая боль охватывает тело, но потом чувствуется незамедлительное извинение в виде рук, смахивающих многочисленные капли крови с левого, хрупкого плеча. Стоит только Достоевскому посмотреть тому в глаза, как Гоголь показушно подносит пальцы ко рту и медленно слизывает с них кровь. По-искреннему смакует, показывает как ему приятно. Кожа брюнета покалывает, некоторые участки шеи покрыты испариной, верх блаженства. Оставалось лежать безынициативным пластом, потому что рушить чужой агрессивный настрой, непростительно, это можно сравнить с грехом вселенского масштаба. Брюнет даже не почувствовал как потерял хватку за чужие бока. Руки цеплялись за простыни при особо волнующих душевное равновесие поцелуях, аж до кома в горле, что является не выпущенным стоном. Конечности слегка потряхивало, было очень хорошо. Кожа к коже, губы к губам, они все что есть друг у друга. Вот только эти руки и губы будто не знают предела, переворачивают Федора на спину, проводят те же махинации с задней частью шеи. Поцелуи уже настойчивы, хочется слегка повернуть голову, но ему мешает чужая рука. Брюнет утыкается в подушку, стараясь меньше вздрагивать от резких укусов, нет, они не были болезненными, скорее резкими, выбивающими воздух из легких. Знает, что потом будет рассматривать свою шею, и вспоминать как сдерживал желание выстонать просьбу о большем. Сейчас голова совсем пуста, разве что присутствуют два желания. Желание окончательно снять мешающую рубашку и желание страстно поцеловать Николая в губы, прикусывая их, заставив хоть в поцелуе поменяться ролями. Пожалуй вторым он и займется. - Ммм... Коль погоди, посмотри на меня. - фраза тихо звучит из чужих покусанных губ. Прерываясь тяжелыми вздохами между словами, Фёдор смог еë договорить. Брюнет поворачивает голову и ждëт реакции. Николай быстро отлип от левого плеча, и вопросительно глянул в эти фиолетовые омуты перед собой. Его протянули к себе и впились в эти мягкие губы, такие нежные, понятно почему их было так приятно на себе ощущать. Языком раздвигает губы, проходит по нижнему ряду зубов, избегает чужого языка. Между тем кусает верхний угол губы, слыша тихий звук недовольства. Потом все же проходя по внутренним сторонам щëк, переплелся с шаловливым языком. Чуть сбавляет напор, отстраняется, чувствуя как между ними рвется тонкая ниточка слюны. Запредельный восторг играет в разноцветных глазах, щеки теперь красны у обоих и простит Федора бог за такие грешные мысли, но у Николая наверняка уже стоит. А брюнет к этому точно близок. Николай обожает эти губы, тонкие и потрескавшиеся. Бледные, подстать хозяину, но всегда дарящие спокойствие. Сливаясь с их хозяином в глубоких французских поцелуях он понимал, перед ним его личный мир, его галактика, его смысл. И если его вселенная хочет развести его на жаркую ночь, он не отступит, а примет правила игры. Но иногда ему все же сносит башню. Как можно не потерять голову, когда перед тобой такое хрупкое на вид тело, терпеливо принимает грубоватые ласки. Тебе позволено кусать его до красных пятен, слышать хриплые стоны, которые брюнет считает чем-то постыдным. Но ведь если тебе приятно, то они сами вырываются наружу. Так что Гоголь обожает эти сдержанные звуки, обожает эту бледность, а чувствовать из-за чрезмерной худобы каждую косточку при мягких касаниях, отдаëт возбуждением не в тело, а в мозг. То что между ними происходит глубже чем просто желание заняться интимом. Это желание отдаться не только телом, но и душой. Стать одним целым не только платонически, но и телесно. Доставить обоим удовольствие, сделать этот момент только для них. Касаться друг друга в таких местах, что говорить стыдно, но вспоминать очень приятно. Спокойно усевшись на кровати Достоевский сам решил наконец откинуть рубашку, которая точно бы потом помешала дальнейшим действиям, положил на пол, аккуратно сложив. Николай тоже соизволил раздеться, пиджак просто был откинут в угол комнаты, рубашка после того как в ней расстегнули пару пуговиц и сняли через голову, отправилась туда же. Брюнет смотря на это лишь слегка цокнул, снова приблизился к Гоголю, и теперь сидел на чужих бёдрах. Приятно усесться на эту мягкую часть тела, а ещë куда приятнее подтвердить свою догадку. -Эхх... Если бы ты знал, как приятно ощущать твое влечение ко мне, особенно физически - лукаво приговаривает, смотрит прямо в глаза. Чуть сползя вниз к коленям, касается выпуклости рукой, водит по ней пальцами. - Словами тут явно не отделаешься, так что моя очередь одаривать твоё тело удовольствиями - одна рука лежит на паху, другая мягко проводит искусанными подушечками пальцев, по розоватым губам, не открывая взгляда от чужого привлекательного лица. Тот без стеснений смотрит в ответ в фиолетовые омуты, проходят мгновения и блондин решается что-то сказать. - Ты просто шикарен. Знал об этом? - произноситься на грани слышимости. От жаркой обстановки у Гоголя уже спирало дыхание. Фёдор, а это время приступал к шаловливой пуговице на чужих полосатых штанах, что кое-как поддалась бледным пальцам. Потом слышится громкий звук расстегивания ширинки, Николаю приходиться поддаться и чуть приподнять таз, что было весьма неудобно, учитывая их позу, но не спихивать же возлюбленного, что обычно не тактилен, но сейчас сам оседлал блондина. Божечки, это даже звучит возбуждающе… Аметистовым глазам предстала картина того, как по черным боксерам расползлось пятно от природной смазки и как отчетливо выпирала оттуда головка. Аж руки чешутся потрогать, при этом не отводя взгляд от чужого лица, чтобы ловить каждое изменение в мимике. Пару секунд раздумий и узловатые пальцы оказываются под чужим нижним бельëм. Гоголь увидел не менее прекрасную картину. Чужой оголенный торс на уровне его глаз, подогревал бурлящее чувство внутри. Впалый живот, аккуратная, будто женская талия, грудная клетка с аккуратными бусинами сосков. Дальше идëт уже обследованная вдоль и поперëк шея. Фëдор конечно тоже хотел бы по рассматривать подтянутый торс, на котором проглядываются кубики пресса. Потрогать пухлые бедра, поводить невидимые узоры по крепкой, атлетичной спине. Но сейчас интимная часть тела более уязвима, прикосновения там вызовут более яркую реакцию. Николай чувствует как касания к органу стали ощутимей, отчетливо почувствовались движения по стволу, натирание головки заставляет спускаться на тихий скулëж. Головка истекает предэякулятом, Фёдор аккуратно смахивает эту бесцветную субстанцию на постельное бельë. По взгляду видно, доволен своей позицией. Вниманием не обделена каждая тонкая венка. То рука спуститься к яичкам, то отодвинет крайнюю плоть. Видя чужой экстаз, рука окольцовывает орган, и толкается вниз. Стоит движениям ускориться, заставить вскинуть голову от чувств, как руки и вовсе убираются. Николай весь горит. Фёдор кладëт голову на мускулистое плечо, прицеловывает за ухом. Блондин сводит бедра, кладет свою руку поверх чужой, ускоряя темп, ему становится ещë жарче. Вбивается в чужой кулак, но соблюдает размеренный темп, не хочется кончить раньше времени. Другой рукой сжимает все что попадется под руку. То ухватиться за чужой бок. То чуть грубовато сожмëт эстетичную шею. Удивительно, но последнее выбивает не просто вздох, а самый громкий на данный момент стон. После чего руку с шеи ненавязчиво убирают худые конечности. - какой сдержанный, я то думал ты на меня ещë в лифте набросишься… А ты все оттягиваешь момент полного удовлетворения… Не пора ли начинать? Не знаю как ты, но я хочу тебя внутри себя, здесь и сейчас - шепчет прям на ухо, заставляет чужое тело покрыться мурашками. В блондинистой голове возникает блестящий ответ. - А может я специально тебя мучаю своей любовью? Ммм… Я люблю, когда ты говоришь о своих желаниях прямо и открыто. - амурный гетерохромик чуть гнется, чтобы поравняться с брюнетом, мягко трется носом о чужие скулы, улыбается. Федор чувствует вместе с этой улыбкой укус за щеку и сильную хватку на плечах. То ли нежная грубость, то ли грубая нежность, трудно как-то обозначить статус таких вечеров. Достоевскому удается вырваться из плена чужих рук, но лишь для того что бы выдать заветное - Господи, давай уже займемся сексом? - скорее это не произносят, а бормочут на спех. Кажется теперь лицо Федора горит сильнее обычного. - Ууу, Феденька решил поторопить события? Отличная идея, как всегда. Одну секунду, мой дорогой - Несмотря на собственный подрагивающий член, Гоголь полностью снимает штаны, а после идёт к шкафу, открывает маленький ящик и берет оттуда полупустой тюбик. Фёдор в это время лег на спину, развел ноги, и разбирался с пряжкой ремня, та никак не поддавалась слегка трясущимся пальцам. Блондин кидает тюбик смазки на кровать, сам садиться между чужих ног, и решает слегка помочь. Аккуратно отводит руки Достоевского в сторону, сам вытаскивает кожаный ремень, а после хитро улыбается. Эта вещь точно поможет разнообразить их ночь. - Фееедь, ты ведь любишь сюрпризы? Так что закрой глаза, буквально на секунду и не двигайся. - Тебе повезло, что я тебе доверяю. - тихим голосом раздался ответ, и тот действительно закрыл глаза. Николай сложил ремень вдвое, чтобы его конец образовал петлю, затем продел последнюю в пряжку. Осталось только расправить петлю внутри, образовалось двойное кольцо, в которое сейчас будут помещены руки Фëдора. Он аккуратно берёт того за руки, прижимает конечности друг к другу, и быстро затягивает, потянув за свободный конец ремня. Естественно темноволосый парень от удивления вскакивает и кидает взгляд на свои связанные руки. Николай явно довольный своей импульсивной идеей, подносит к себе эти тонкие запястья, поглаживает фаланги пальцев, и не может налюбоваться этой картиной. Он забрал у Федора частичку его свободы, это так будоражит сознание. - Хм, и что, ничего мне не скажешь? - игриво начал Гоголь, медленно поднимая глаза, смотря из-под белоснежных ресниц. Скажет, точнее хочет сказать, что это его лишь ещë больше раззадорило. Что этому наглецу можно всё, даже затянуть узел сильнее, но не до конца растоптанная гордость немного вразумляет поплывшие мыслишки. - Пока что моё положение меня устраивает, так что если хочешь чтобы я молил об освобождении, то действуй гораздо жестче - после своих слов закидывает связанные руки блондину за спину, прижимает к себе и развязно целует. Как бы он не хотел признавать, но эта ситуация его не напугала, а возбудила, заставила поддаться ощущению уже переходящему в экстаз как при выбросе окситоцина. Гоголь же успевал только подлавливать чужой язык и ответно исследовать чужую ротовую полость. Стоит прервать поцелуй, как Федора легким нажимом руки на грудную клетку, заставляют лечь обратно. Со связанными руками он не может даже воспротивиться. Николай сильнее него, и сейчас власть в его руках. Обоих это устраивает, оба в похотливых мечтах представляли такую картину. И эта картина ещë лучше, чем они представляли., Оба парня красны лицом, и уже достаточно наигрались с телами друг друга. Блондин аккуратно берет в руки края чужого нижнего белья, ощущая тазовые кости. Аккуратно тянет в низ, оставляя партнера полностью голым. Боже, Достоевский и не ощущал того, как сильно желал Николая в постели, стоило полностью снять низ, как оголенный член резко подскочил вверх, сверкая красной головкой. Стыдоба да и только. Голова брюнета тут же воткнута в подушку, тот сразу перевернулся на живот, поднимая бедра, согнувшись в коленях. Так будет гораздо приятнее. Руки тоже быстро нашли себе место, Николай завел их тому за спину, слегка неудобно для брюнета в плечах, зато выглядит безупречно. Перед глазами целое темное ничего, зато слышен звук откручивания крышки и шорохи. Имея музыкальный слух удается понять, что Николай уже выдавил смазку на ладонь и сейчас разделял еë между пальцами. Потом чувствуется что-то холодное у анального прохода, смазку нанесли и туда. Потом уже там ощущаются и руки, одна держит таз, не позволяя отстраняться, вторая давит одним пальцем, заходя на две фаланги внутрь. Брюнет не ощущает сильного дискомфорта, скорее неприятность ощущений. Гоголь не видя никакой реакции полностью погрузил внутрь один палец, начал прокручивать, смазывая стенки, вышел оттуда и нанёс ещë немного смазывающей субстанции. Вскоре в анальном отверстии были два пальца, погруженные внутрь на половину. Блондин разводил их, делал поступательные движения вперëд-назад, иногда видя полное отсутствие сопротивления, второй рукой разводил мягкие половинки задницы и наблюдал как собственные пальцы входят всë глубже. Это давление на стенки кишечника не было неприятным, наоборот, если пальцы входили до упора, то упирались прямо в простату, тогда стенания вырывались сами собой, в этой черноте пред глазами начинался звездопад. От полного позора спасала подушка, в которую уже вцепились мертвой хваткой. Ибо выражение лица брюнета выдавало весь спектр эмоций. На темных ресницах видны хрусталики слезинок от стимуляции. Сами глаза прикрыты, стоит их открыть, как зрачки сами собой закатываются от экстаза. Пунцовые щеки идеально выделяются на бледной коже. Будто элегантный художник сделал пару взмахов кисти, позволил расцвести красным пятнам, на белом холсте. Фёдора бросает то в жар, то в холод. Но его лишают этого удовольствия достав пальцы. Снова раздается шуршание. Николай решает снять последний элемент одежды на себе, оглаживает ствол глядя на тело перед собой. Член давно жаждал разрядки, внизу уже болезненно тянуло. Навязчивое желание кончить, да и довести Федора до откровенных стонов, билось об черепную коробку. Гоголь одним размашистым толчком входит на половину, Федор тяжело сопит, поддается бедрами чуть назад, его буквально распирает изнутри. Вроде стенки кишечника неприятно саднит от грубого входа, но стоило чуть слезть с члена, как крупная головка давит на чувствительную железу внутри. Легкая боль вперемешку с удовольствием, дарует идеальный коктейль ощущений. Он кусает подушку, собственные губы, лишь бы его было не так слышно. Николай глядя на извивающегося партнера спокойно ждет пока стенки, что плотно окольцевали член, хоть немного расслабятся, а пока лишь закидывает голову в верх, и наслаждается узостью чужого тела. Изучая взглядом потолок, чуть прикрывает глаза. Отсчитывает минуту, хватается за чужие хрупкие бедра, смотрит на слегка подрагивающую спину. Фёдор потихоньку свыкается с ощущениями, старается сильно не трястись от распирающего внизу возбуждения. Им обоим хорошо, а будет ещë лучше. Поворочавшись на подушке, Фëдор дал добро на дальнейшие фрикции. - Начинай уже, знаю что хочешь поиметь меня - слышно его плохо, но слуху Николая удается различить в таких похабных словах, нотки стыда - Горю этим желанием с момента как мы вошли в квартиру, Мой милый. Пощады не жди, буду исполнять свои желания. - И начинает толчки, сначала медленно. На пробу. Постепенно темп набирал обороты, Гоголь по прежнему иногда наклонялся к брюнету, и мягко целовал уже расцвётшие на шее пятна. Иногда грубо беря под талию, то гладяще слегка придерживался за плоский живот, но не сбавлял темпа толчков, что только ускорялись. У брюнета будто окончательно поплыли мозги … Он полностью ногой, но тело будто окутала жара. Он плавится от чужих прикосновений, кажется эти пальцы везде. Слишком уж быстро их владелец водит по нижней части чужого тела. Внизу все раздается импульсами удовольствия, стоит Блондину совершить движение бëдер. Разгоряченный член то слегка толкается внутрь, то входит до упора, заставляя чуть ли не задыхаться от чувств. Кровь давно пролила к щекам, причем перекочевала явно из верхних конечностей. Руки, что первое время чуть болели, сейчас не ощущались, даже при желании, сейчас ими не пошевелить, перед глазами ничего. Сейчас все его тактильные чувства раскалены до предела, всё так сильно давит на нервную систему, что, когда Гоголь в порыве страсти уткнулся в чужое плечо, и мягко прицеловывал загривок, Достоевский повернул голову строну и протяжно проскулил. Может данная поза и хороша для проникновения, но Достоевскому было тяжело даже настраивать темп, он пытался помахивать бедрами, но тогда его хватали под ноги и брали в темпе на своë усмотрение. Гоголь добился своего, брюнет полностью принадлежит ему, физически, морально и психологически. Всего в какой-то момент становиться на так много, казалось будто скоро жильцы данного дома прочувствуют как Фëдору хорошо. Он уже полностью погрузился туловищем на кровать, головка члена получала дополнительную стимуляцию. Иногда удавалось повернуть голову в сторону блондина. Он выглядел так властно во время того, как замедлял толчки, входя до упора. Блаженно вздыхал от узости партнëра. А замедлял он их каждый раз когда видел на себе чужой фиолетовый взгляд. Как красное личико искажалось в просящей ускориться гримасе. Но Гоголя на долго не хватало, и он возвращался к привычному грубоватому темпу. Оба просто поддавались возбуждению, желая просто ловить кайф. Николай обожал этого человека, это тело, этот голос. Через время, он совсем потерял голову, почти полностью выходил из чужого отверстия, и почти молниеносно вгонял член до упора. Как это было приятно. Особенно в момент фрикций вдыхать запах брюнета, соприкосаясь, а его спиной. Тот пах книгами, затхлостью, и черным чаем. Но именно этот аромат тот по истинному мог назвать любимым. Фëдор уже не может, чувствует что скоро придëт разрядка, хотелось сказать об этом партнëру, но горло предательски хватало воздух вместо произношения чего-то членораздельного. Собственная чувствительность откровенно подводит. И тут до ушей доноситься знакомый звонкий голос - О господи… Мне с тобой так хорошо… - проходит пара секунд молчания, по прошествию которых речь продолжается - Вижу, тебе тоже… А теперь пойми что только я смогу доставить столько запредельных удовольствий твоему телу… Не надо быть таким вызывающим в следующий раз. . Мне ведь так противна мысль, что я могу тебя лишиться... - Тот говорил с придыхом, видимо не только брюнету вскружило голову. Достоевский и вправду поступил подло по отношению к такой ранимой натуре. Но он готов забрать эти слова назад, ведь чужие руки сцепились на его шее, железной хваткой. Ладони сцепились в середине горла, нажимом проходясь по кадыку, сжимали сильно, казалось будто в легких резко кончился весь воздух, вместо привычных стонов выходили хрипы. Гоголя это заводило ещë сильнее, будто второе дыхание открылось, всё ещë толкаясь в чужое нутро, он намеренно выбирал самый лучший угол для проникновения, каждый раз он бился именно в простату, хотя до этого он лишь не намеренно еë задевал. Сжимал шею всë сильнее, лишь на секунды расслабляя хватку, ведь он лишь хотел доставить обоим удовольствие, а не лишить Фëдора жизни. Это стало добивающим. Достоевский обильно кончил на простыни. Проход сжался и Николай совершил несколько глубоких толчков, после чего кончил внутрь, не успев выйти. Гоголь пришëл в себя гораздо раньше, убрал руки от многострадальной шеи, аккуратно развязал чужие руки. Ремень повесили на спинку кровати. Брюнету в момент оргазма было так хорошо, тело будто пронзила блаженная нега, он снова видел мир сквозь приятную пелену, на секунды казалось перед ним раскинулись галактики. Когда кислород наконец поступает в лёгкие, чувствуются все последствия этого вечера. Стоит лечь пластом на кровать, как по бедру медленно стекает белëсая жидкость. Горло саднит, то ли от удушья, то ли от собственной громкости, на пике удовольствия не было возможности сдержаться. Полосы на руках немного побаливают. Что уж говорить об отдающей болью пояснице. Но несмотря на это Фёдор уверен, что это не последний раз когда он выводит Гоголя на ревность. Николай же уверен, что снова найдет повод ласкать чужое тело, и толкаться в чужое нутро до изнеможения. А пока они могут провести ещë немного времени вместе. Блондин аккуратно тянет уставшее тело на себя, приобнимая одной рукой за талию, другой проходясь по смольным волосам. Достоевский уткнулся носом в крепкую шею, прикрывая глаза. Гоголь на это лишь улыбается. Он ведь изначально знал, что все так и будет. Но не обламывать же зловещие схемы этого ненасытного дьявола? Но он и вправду найдет ту особу и свернëт ей шею. Только он имеет право так смотреть на это произведение искусства. Тот лежит так очаровательно, точно античная статуя. Фёдор понимает одно. Для умопомрачительного секса нужно две вещи: Ревнивый парень и милая офицанточка.