609

       Поздно. Мне кажется, даже слишком. Время встречи давно прошло, да и ужин успел остыть. Тишина пустой кухни удручала как-то неестественно сильно, не спасал даже приглушенный свет диодных ламп. Кухня была хорошо обставлена, но это не прибавляло ей полноты. В ней как будто появилась пустота, будто пространство поделили на нуль и растянули на координатной плоскости, обращая весь мир в ошибку.        Сигарета нелепо пыхнула, испустив струйку дыма. Вдох.        Ошибки… больше всего ненавижу свои ошибки, когда-либо совершенные за всю недолгую жизнь. Жизнь сама по себе одна большая ошибка — неразрешимая проблема Кука. И что самое страшное, проверить, что будет, если разгадать жизнь, никому не удавалось. Однажды я уже был близок к разгадке, возможно, даже ближе, чем на то позволяли рамки жизни как таковой. Это была прогулка по грани, дефиле по лезвию, прыжок головой в затягивающуюся петлю.        Бычок затрещал и приглушенно стукнул по пепельнице. Хлопок — щелчок — искра. Еще одна подруга дней моих суровых испустила дымный дух и начала медленно таять, растекаясь голубым туманом по спертому воздуху.        Статистическая математика может посчитать все, в теории, даже жизнь, однако практика зачастую показывает обратный результат. Тем более это касается того, что находится за жизнью и, в особенности, некоего между, которое гипотетически возникает в момент, который принято называть смертью. И все бы ничего, даже смерть можно рассматривать с точки зрения математики, как ничто иное, как деление на ноль. Жизнь — это процесс перемещения некоего икса вдоль оси абсцисс, который в какой-то момент прерывается условиями задачи. Технически, согласно графику единица к иксу, икс имеет бесконечное число значений, заключенное в промежутке от бесконечности до бесконечности, при условии, что нуля достигнуть нельзя ни при каких условиях. Следовательно, нуль — смерть. Однако смерть — обратный жизни процесс — инверсия заданных условий с точностью до наоборот, означающая невозможное прохождение предела нуля ни в одну из возможных бесконечностей. В таком случае меняется и график. Меняется его корневой смысл, ведь теперь икс стремится достичь любого значения, отличного нулю, но не может, потому что закован в смысле обратном смыслу бесконечности — константе. Следовательно, смерть — константа. Где константа — нуль. Пустота. Не-бесконечность, обращающая икс самого в себя и не позволяющая ему покинуть свои рамки, вытягивая его за грань асимптоты жизни на графике единицы, деленой на икс.        Я раздавил бычок о горку пепла, подпирая голову рукой. И, откинув пальцем крышку пачки с красной кнопкой, обнаружил, что сигареты кончились. Беглый взгляд на пепельницу: семь обугленных фильтров, семь симметричных горсток пепла, семь быстро пролетевших минут.        Простая математика. Которую тем не менее я все еще не в силах понять. Не существует ни единого числа, которое бы можно было разделить на нуль. Иронично, но даже нуль не подлежит делению самого на себя по ряду объективных причин. Тогда что же случается с единицей, если все-таки иск будет равен нулю? Корень обращается в ошибку и покидает рамки общепринятой математики, попадая в состояние, которое живые называют смертью, ведь икс становится нулем на гиперболическом графике жизни, то есть недосягаемой точкой любого существующего для икс значения на графике при заданных условиях. Тогда, выходит, единица деленная на нуль — есть истинное уравнение смерти, — идеальная сфера Римана, в которой ответом станет неопределенность, то есть неслучайно взятая случайная точка на расширенной комплексной плоскости.        Душно. Запах дыма крепко въелся в кожу и слизистые, в мебель и стены, и даже в спертый ночной воздух. Ноябрьская ночь была залита ровным белым светом, которым обычно знаменуются типичные для этой местности летние полнолуния в ясную погоду. Сквозняк, возникший из-за того, что я открыл окно, тут же выгнал из кухни табачный смрад, наполняя пространство свежим телом ночи. Холодный воздух приятно облизывал кожу, отчего она покрывалась мурашками и отчего хотелось накинуть что-нибудь поскорее на плечи. Но мне хотелось еще немного насладиться этим мимолетным мгновением в надежде на то, что Мефистофель заберет меня туда, где существует только смерть; поделит меня на нуль и обратит в пустоту, в не-бесконечность, которую я пытаюсь просчитать все время с тех пор, как меня вытащили из-за асимптоты, которую никогда не пересекают живые.        Каждый день в течение уже почти десяти лет я думал о том, что тогда, много лет назад, я почти добрался до разгадки. Тогда бы я нашел решение проблемы Кука, но не смог бы никому об этом рассказать. И временами, когда жизнь по обыкновению жестоко со мной обходилась, меня нестерпимо тянуло туда, в константу, — в нуль. Потому что однажды я уже почти ощутил его. Я успел насладиться теми мимолетной слабостью мышц и сознания, спокойствием и всеобъемлющим чувством любви, которыми, как мне тогда казалось, знаменовался процесс превращения икса в константу, и именно тогда я понял, что то самое между существует лишь гипотетически и заключается в том временном промежутке, который требуется некоему наблюдателю, чтобы осознать, что результат деления на икс — ошибка.        Однако это все я говорил себе сегодняшнему, выросшему, осознавшему достаточно, чтобы сделать все нужные выводы и прийти к практическим решениям. Я молодой не смог этого осознать, за что я непреклонно его корю. Тот я был ужасно сентиментален, неточен и не подкован для подобных вещей, а еще отвратительно лиричен. Насколько сильно меня смогла изменить обманка мозга. Всего пара минут там сделали всю оставшуюся жизнь здесь сродни аду. Первые дни я вообще ничего не понимал. Стоило только проснутся начиналась такая шумиха, суматоха, что сразу хотелось заснуть обратно. Тогда я еще ничего не осознал, но когда, наконец, понял, что так, как там, не будет больше нигде и никогда, я потух. Как сигарета. Как пепел. Понял, что значит сгореть до тла. И в особенности, узнал, каково это, испепелять. Я понимаю, что ужасно вспылил тогда, когда Тоши пришел извиниться, действительно извиниться. Он хотя бы попытался восстановить контакт, хотя бы как-то поддержать меня, но я отреагировал слишком резко. Но это понимаю я настоящий, а не тот дурень-студент, каким я был порядка десяти лет назад.        Я подпер голову руками, подставив ладони под упавшую в них морду. Я был ужасен, и мне приходилось расплачиваться за ошибки молодого себя. Даже сейчас, спустя столько лет я ни разу не взглянул ему в глаза. Потому что не смог. Потому что боюсь. По спине пробежали мурашки, от хвоста до затылка, которые, как мне всегда казалось, оседали плотным кольцом прямо под челюстью и давили. Дивили безбожно, вгрызаясь в кожу, как блохи.        Я помню дословно, что хотел сказать ему тогда, но не смог. Тоши выпроводили из палаты практически под грудки, он сопротивлялся, хотел объясниться хотя бы в паре слов. Но я не мог его видеть. Это было сильнее меня. Позже, когда меня выписали, нам, конечно пришлось поговорить, но это был уже не тот Тоши, которого я знал. Прошел всего месяц, но мне показалось, что прошла целая вечность. И он «многое понял» за этот долгий, мучительно долгий месяц. Последнюю совместную ночь перед его отъездом мы спали валетом на диване в гостиной у меня на квартире. Он был так близко, но мне казалось, что с каждой прошедшей минутой между нами росло мнимое расстояние, его не было видно, но оно прекрасно ощущалось. Я долго не мог уснуть, пока окончательно не свыкся с мыслью, что между нами больше ничего не могло быть. Утро прошло так, будто накануне мы кого-то похоронили. Я перестал существовать для Тоши в принципе, и надежда на то, что неминуемое расставание не закончится громким скандалом, таяла на глазах в буквальном смысле. Никогда я еще не ощущал себя настолько жалко и беспомощно, как тогда, когда молча рыдал, лежа у него в ногах не в силах что-либо изменить по собственной глупости. Во всяком случае, мне было за что ответить.        Нестерпимо хочется курить, но сигареты кончились, и ближайшие магазины закрыты. Хочется чтобы кто-нибудь что-нибудь сжег на заднем дворе, чтобы знакомый запах гари притупил никотиновую жажду. Сквозняк неприятно холодный и уже в пору закрыть окно, но мне не хочется. От мыслей вообще ничего не хочется. Только курить.       — Я одного не понимаю, почему?       — Глупый вопрос.       — Я хочу поговорить. Пожалуйста!       — Нет.       — Да как же ты не видишь, что между нами все рушится?       — Вижу.       — Тогда почему мы не…       — Нет.       — После всего, что было?       — Именно. После всего. Да ты и сам не хочешь ничего сделать для того, чтобы хотя бы как-то улучшить ситуацию!       — Не говори так.       — Да как не говорить-то? Ты стал другим. Я не узнаю тебя!       — После такого было бы странно остаться тем же.       — Хотя бы раз за разговор посмотри мне в глаза, а не прячься.       — Нет.       — Посмотри мне в глаза и выскажи все, что думаешь.       — Прекрати.       — Ну почему, почему ты такой?       — Какой?       — Да как чертов опоссум! Чуть что прикидываешься жмуриком.       — Думаешь, я прикидывался? Думаешь, что мне нравится все, что произошло?       — Нет, но ты мог хотя бы…        Я повторяю губами и за собой, и за ним, не помня, кто что сказал. В общем, не это было важно. Поменяй нас местами, ничего бы не изменилось. Десять лет прошло, но голоса в голове звучат так, будто это случилось вчера. Пальцы невольно коснулись полоски голой кожи, которая окольцовывала шею. Она все еще грубая, слега шероховатая, до сих пор имеет небольшие бугорки и жесткие складки, ребрящиеся под пальцами.