REVIVAL

Июнь, 1445. Лето в деревеньке только началось, жизнь кипела во всю: Люди бегали к колодцам, испить свежей водицы, пока солнышко припекало лицо; в местной речке плескались детишки и юноши; на зеленющих лугах паслась скотинушка. Летали бабочки, пахли цветики. Все у всех было хорошо. Кроме одной девоньки. Сидела та девонька на скамеюшке в середке оживленного луга. Матушка выгнала дочурку с хаты, куда ж теперь идти? Неясно. Друзей у девчушки не было, только кот местный, Васька. Терся Васька сейчас о голую ножку, соленые капелюшки падали на котяцкую шерстку. Жалел он несчастную, будто знал что случилось. Но не могло животное ничем помочь ей, вот и терся. Парни, гуляющие на лугу заметили девчонку. Трудно было не заметить ее, даже в самом темнющем уголке. Она была нечеловечески красива: угольные волосы, темные глаза, фарфоровая кожица. Один лишь изъян был в ней - худобища смертная. Кости торчали так, словно обтянуты легкой марлей. Это и зацепило юношей. Испугалась девчонка завидев, что близятся к ней молодцы. Что им снадобилось? Вжалась в лавку и сидела глазами хлопала, а силуэты плыли все ближе. — Эй, ты живчина вообще? Тебя не кормят чтоль? – гогот пронесся по лугу. Лыбились парни, не знали они ни про судьбенку ее тяжкую, ни о боли ее тягучей, ничего не знали. Она узнала парочку из них. У того что по середке, батька в поле пашет, мамка коров доит, да молочком торгует. Большая у того семья, братьев и сестер с дюжину, все работают лишь бы выжить. Второй, тот что с краюшка, сын боярина. Живут в дорогушей усадьбе, мамашка сидит в хате, ничего не делает. Двое братишек близнецов растут с ним в одном доме. Деревенщина ходит вокруг жилища охая да ахая, черной завистью завидуют. Одним все - дрýгим ничего. Третий, что взади всех, сын священника. Один в семействе, матушка набожна до жути. Коль встретишь ее, так только с крестом, да водой святой. Даже сейчас на сынка крестик деревянный натянула, да не простой, огромный, как ветвь дерева. Остальных не знала она, мож родственники чьи то, мож соседи, кто ж знает. — Эй, что ж молчишь? Язык проглотила? – уже другой юнец обратился к ней. Сколько ж всего их стояло? Дюжина так точно, может и больше. Таранили девчушку напряжные глазища. Пугали ее. Чтоб она могла ответить? Кормят. Соврет ведь. Уместен ли ответ вообще? Доски лавушки скрипели под нажимом пальцев. Девка молча смотрела своими пуганными глазками на толпу. Мож исчезнут они?…Васька и тот сбежал, значит издевали его они. — Как зовут тебя хоть? – сказал парень с центра. Самый красивший из сборища: волосы как пшено да кудрявые, на ветру летают, глазища как небо, высок да крепок. Не знала она его, но шла от него какая то энергия чтоль. Подумала доверять можно ему. Сказала и имя свое и где живет, с кем да как. Сама не поняла что нашло на нее, первому встречному. Солнце зашло за домишко, но идти ей было не куда. Было уже так да не раз. Ляжет в поле средь колосков, поспит, а по утру к дому, прощения молить у матушки непреклонной. Всех домой загнали, скотинушку увели, но ее спутник не уходил. Не ищут ли его мамка с батькой? Он отнекивался, не нужно ей знать значит. Говорить по чести, не волновало девку это. Первый человек в деревне, что заговорил с ней так, без издевки, без злости, искренне. Пролежали они всю ноченьку на том лугу. И не одну. Так долго не было дочурки, что даже матушка искать ее пошла. Нашла. Больше не боялась она мать, с ним ничего не пугало. Ноябрь, 1445 Наступили холода. Рано зимушка пришла в деревеньку: люди кутались в самые теплые шубы, расчесывали шерсть в валенках. Головы кутали как могли: колючими платками, пряли шапки из чего было. Кто из чего мог, если по правде-матушке. Барщина ходила в овечьих шапках, крестьяне - в лоскутах. Не любил народ зиму, одно только выживание да болезни. Мало кого встретишь на улочке, после ухода солнышка, все прятались в избах. А топили их всякий по разному. Коль холодина ранняя была - на мартец уже дров не хватало, потому берегли их как зеницу ока. Кто тряпки кидал, кто пряжу старую, а кто даже книги жжег, что были несказанно дороги. Эта зимушка наступила с октября месяца. Считалось, если снег в октябре - проклятый год будет. Потому боялась деревенщина за жизнь своюшную. Вдруг скотина вымрет? Аль заболеет? Урожай не взойдет? Гул стоял октябрьским днем. Белые хлопья ссыпались с неба. Все охали, кроме нее. Наплевать ей было и на снег октябрьский, и на холодину страшнейшую. Об одном лишь думала она, о нем. Пареньке, чьи волосы светлы как пшено, а глаза голубее неба ясного. Влюбилась девчушка по уши. Все лето да осень провели вместе они. Тянуло девку к нему как корову на пастбище. Тонула она в небе ясном, что сидело прямо перед ней. Всегда был юнец с ней рядом, и когда смеялася она что было мочи, и когда кровища со слезками лилась струей. Ничего не могло счастью помешать, жених - всем на зависть. И соседские девки завидовали. Косились, да шептались коль проходили вместе они. Но плевала парочка и на девах, и на зависть, не могли друг другом насладиться. И вот ноябрьским денечком, сидели они в поле заледенелом, да разговаривали, мечтая что ж ожидает их, на пути-то бренном. — Послухай, любимая. Может нам и вовсе, сбежать из деревухи старой? – Парень жмурясь от солнышка, что уже не грело, смотрел прямо на любимую девчонку. Хорошо было на том поле однако. — Сбежим? Вместе? Не слишком ль молоды мы? На что ж жить-то будем? Да и где? – Размышляла она об этом да не раз. Нельзя сейчас, в кармане ведь ни гроша, за душой тоже. Ни домища, ни сарая, ни скотины. — Я в поле работать пойду, там мужики знакомые семьями пашут, думаю помогут. От деда достался сарайчик мне, но теплый, как хата. Невелик правда, но на первое время сгодится. А там глядишь - коровку купим, молочко продавать пойдем. Глазом моргнуть не успеем, жилище свое купим. – Голубые глазенки горели огнем, казалось давно он думал об этом. Судьбишка тоже нелегка у парня – больная мать, пьющий отец. Пашут они с братцем с малых лет, наиграться не успел - пошел в поле пахать. Его брат – у барина на службе работает. Платят не мало, работа почти такая же как у крестьян простых. Хотел и паренек туда со временем пойти, пока молод еще. И правда убедительно звучали слова его, пускай в сарае, но если тепло, то почему бы и нет. Поскорее хотелось сбежать девчонке с дома своего, одна боль да плач. Подумав, прикинув, решилась она. А что ее держит в домище да в деревне? Она молилась Господу, лишь бы сбежать от матушки зловещей. Уж лучше у бабки чужой, в приютище, главное не там. Пойдет в поле с женихом пахать, гроши собирать. Годок другой, и сарай на избу сменится иль на корову. Бегут. Договорились они на полюшке том же в полночь встретится. Вылезла деваха из окна избы своей, надеясь в последний раз, забрала все что было ееное. Шла на поле то, представляя как жить с любимым будут, и в горе, и в радости. Легко ей было, спокойно. Словно чуда предвкушала. На поле ждал ее суженный. Без вещей, чего ж так? Спрятал куда? Подошла она к нему, обнялись да поцеловались, но идти он не спешил. Неужто передумал? Стоял он, не улыбался как раньше, не горели глазища его добрым огнем, что-то было не так. Подошел паренек, обнял ее, но не как всегда, холодны были те объятия, словно и не чувствовал он ничего к ней никогда. Не успела сказать ничего девица, как пронзил спинку ее металл холодный. Вошел он глубоко, по рукоять. За что ж такое? Намокли глазища ее водой соленой, не знала она от боли в теле иль боли в сердечке. Отошел парень от тельца ее, упавшего на землю леденящую. — Так было нужно. Теперь уплатят мне и семье моей все долги, я это знаю. В книге вычитал. Никогда не любил тебя. И ушел он восвояси словно не оставил девчонку на землюшке холодной да с острием внутри. Рыдала она на последнем издыхании, понимала что помрет сейчас да сгнет тельце ее на земле холодной. По весне найдут, коль живность не полакомится. Но ни сколько болела кожица, сколько душа ее несчастная да раздавленная. Было это гораздо больнее ножа в спине. «Нужно вовремя прощаться, время обесценит всё В твоем мире так светло, в твоем мире так темно Нужно вовремя прощаться, ночь не пощадит тебя Не до встречи, не до связи, береги себя, пока.» Но не умерла она. Явился к ней мужичок, на вид работящий, одет по простому. Деревенский. Протянул ей руку, неужто не видит, что встать не сможет? Но как только коснулась руки его девчонка, так боль снялась словно и не было. Встала на ноги, смотрит, да лицо у него какое то странное, манящее чтоль. Ну ладно, подумала она, мож головушка уже не смыслит. Смотрел мужик прям в глаза черные, улыбался так добродушно и ручонку не отпускал. Да и не хотелось его отпускать как-то. Простояли в поле том, время не считали, молчали. Как тут сказал мужичок: — Знакома мне твоя беда, доченька..Не горюй по парнише тому, а коль злишься – злобу нужно ублажать. Могу помочь отмстить негоднику, что больно сделал. Лишних вопросов не задавай - скажи только, желаешь ты иль нет, чтоб поплатился он да немало досталось ему. — Невозмутимо говорил мужичок, словно на базаре с бабкой плетется почём пшено. Но не пугало это девчушку, только радовало – серьезный значит человек. Подумала она, пораскинула, да кивнула. Искренне хотелось ей чтоб заплатила скотина та, что обошлась с ней как с вещью лоскутковой. Хотелось, чтоб страдал он, да рыдал. Что мать его мучалась, чтоб братья горевали, чтоб отец тосковал. Все хотелось, потому и кивнула. Мужичок в свою очередь улыбнулся, коснулся спины ее, где только что острие было; шепнул что-то, будто на своем языке, и прошла волна необычайного сквозь тело девицы. Тряхнуло ее, но мужик свалиться не дай. Тут почувствовала она, словно горы толкать может, деревья с корнями вырывать. Улыбка засветилась на ее лике, не знала она что это значит, но знала что обидчику будет очень дурно. — Ступай. Сама поймешь где он и что с ним делать. И она пошла как по приказу. Самой не видано было куда путь держит, но чувствовалось ей, будто вел кто-то, манил в глубь. Шла она по полю тому, с часу, с два, но ноги совсем не болели, только приливала сила к ней. Чувствовала, что близко обидчик ее. И правда, лежал тот в полюшке, на небо глядел. Довольный, лыбу давит, горд собой. Специально, гад, подальше пошел, лишь бы не заметил никто. Завидел жертвушку свою, проморгался трижды, но стояла она перед ним, не фантом то был. Ужас залил глаза его, попытался отползти, но невиданная сила держала его, не мог пошевелится. Стал о пощаде молить, на колени вставать, мол сглупил, признал винушку, все вымолит, что угодно сделает. Но наплевать ей было и на мольбы, и на просьбы, на все наплевать. Злость нечеловеческая окатила девку, ничего не слышала в голове кроме «убей его». Не стала долго церемониться, посмотрела в глазенки его, руки будто знали что делать, взмахнула как вздумалось, так отлетела голова негодная. Никогда никого не обидит он, мучительно да в страхе умирал. Поделом. «Почему же твои губы так белеют на глазах? Почему же твои руки холодны в моих руках? Почему же наши души не вдвоем при свете дня? Почему меня не встретишь, почему а я тебя?» — Ты все сделала правильно, дитя мое. – возник голос со спины. Но никого там не стояло вроде..Узнала она, кому голос принадлежит, правда больше не мужичку, с которым общалась она, а существу, из-за которого в каждой избе висел святой крест.