Франкенштейн

— Где мой любимый бармен с лучшим американо в округе? — Твой бармен? — Глория заправляет за ухо рыжий локон. — Его тут нет. Только я. Сейчас Стив наверное сидит с Саймоном и Эрбом. У него это всегда хорошо получалось. Закрытие уже близко, но Глория не успела сойти с высоких рюмочек в мягкие туфли. С прошлой их встречи Глория всеобъемлюще похорошела. Как-то по-женски стала еще обаятельнее, возможно, дело было в загаре, делающем ее похожей на кинозвезду из Голливуда, о котором грезят простушки из Бронкса. Чтобы не быть на них похожей, Глория научилась шить платья сама, и сильно на этом экономила. Разбираться в макияже ее научили в театральном кружке, который Глория бросила после первого же года. — Стив много рассказывал про твой альбом, — с заискивающей интонацией говорит Глория, снимая фартук. Из посетителей остался лишь Ватсон, пожилой джентльмен в старомодной шляпе. Названный так в честь вышедшей в этом году книги о детективных расследованиях. — Похоже, у тебя талант? Но, знаешь, — Глория наклоняется через прилавок пышным бюстом и кладет рядом сложенный белый фартук так, словно собирается поделиться секретом. — Мы тут считаем, что твоим стихам не хватает чего-то, даже не знаю… оригинального? Такого, что захватило бы все мысли слушателей. Наверное твои песни о том, как тяжело жить парню вроде тебя в большом мире и большом городе… Да, бедняжка. Но, знаешь, ты не один такой. Стив стесняется тебе сказать, что твои песни инфантильные, а я, ну, кто еще тебе откроет глаза, да? Эдди поражен. Откуда она знает его стихи? Стив ей читал? Показывал его блокнот? Очевидно же, что это ложь. Вранье. Грязная провокация, вот это что! Какая тяжелая жизнь? Да он угорает в каждой своей песне, у него нет ничего из этого заунывного дерьма. Правда. Но что это — почему ногти вонзились в ладонь? Почему сердце так громыхает, закачивая кровь к лицу? — Ох, не следовало мне говорить. Забудь, ладно? Хотя, пусть лучше это будет наш с тобой секрет, да? Эдди смотрит на нее со своей стороны прилавка и понимает: Глория становится все более притягательной в своей устрашающей прямолинейности. Но при этом она отвратительна. И ее огненные локоны — Эдди не хочет, Эдли отворачивается, — но их рыжина и крученность гипнотизирует даже его. Она как няня Матильда. Эдди старается не думать об этом, но ему ясно как день: девушек вроде Глории любить легко, удобно и приятно. Но, конечно, это все ложь. Стив не стал бы обсуждать его песни с ней. — Ты меня с кем-то путаешь, малышка. Мои песни про дерьмо и яйца, — Эдди говорит, вытягивая купюру на американо. Она отправляется в кассу. — Кажется, я именно так и сказала, яйца и дерьмо, — говорит она с пренебрежением, возникающим у ней всякий раз, когда кто угодно обращался к ней не по имени. А больше всего ее раздражало, когда пятилетний малыш Эрб звал ее «куколкой», а Саймон, которому уже исполнилось девять, обращался к ней «мисс Браун», словно она старая дева. Никому в этом мире она не могла признаться, что в такие моменты ненавидела их всем сердцем. — И часто вы со Стивом обсуждаете мое творчество? — бормочет Эдди. — Не особо. Нет. Так, иногда, это он часто говорит о тебе. — Если бы на месте Мансона был грабитель и требовал всю наличность, Глория бы смотрела точно так же. — Однажды и я была на одном твоем выступлении в пабе. Случайно так вышло. Ей вспоминается, как Мансон с гитарой спускался со сцены, и на ступенях его уже ждал с распростертыми объятиями парень с отличной укладкой. Никогда еще Глория не видела, чтобы за друзей так радовались. — Позволь дать совет. Все считают, что певички вроде тебя исполняют то, чего не знают по-настоящему. В общем, если это правда: про наркотики, суицид и крутую нищету у тебя в жизни, — то держись от Стива подальше. Меньше всего ему нужен друг, который утянет его на дно. Кофемашина шипит и тарахтит, гудит кондиционер, вдалеке шуршит радио. Эдди чуть откидывает голову, медленно ведя языком по зубам. Значит, Стив с ней говорил о нем. Это приятно, это похоже на Стива. Но значит, она может не врать. Значит, он и вправду мог говорить про «инфантильность». Разве мог Стив в лицо совать большие пальцы одобрения, а за спиной прочищать уши после концертов? Резкий аромат американо заполоняет тесное пространство кафе. — А теперь послушай мой совет, кофейная булочка, — Эдди опускает чашечку с тихим, как обороненный в воду блинчик, стуком. Его голос разработан им же специально для напряженных моментов в настольной игре, и впервые Эдди пользуется им не по назначению: — Я знаю Стива дольше, больше и масштабней, чем ты. Я знаю его страхи, его мечты, его прошлое. Я — хранитель его тайн, я свидетель его страданий, я раскрывал его красоту и дрался с ним бок о бок с монстрами. Я знаю, что ему по-настоящему нужно. Так что спасибо за беспокойство, Гло. Но придержи-ка язычок за зубами, когда дело касается нас со Стивом — справимся без твоих советов.

***

Закончив этим днем позднее, чем в любую из смен в «Магнолии», Стив Харрингтон возвращался домой на машине и даже не подозревает о предмете беседы Эдди Мансона с Глорией Браун. Сам он отлично провел время, вспомнив времена, когда был вынужден помогать малышне Хоукинса по делу и без, нянчиться в моменты опасности и не только, да и вообще, каково это: сидеть с детьми. Теперь, когда он катил по седьмой улице и думал о детях, ему вспомнился их разговор с Эдди Мансоном. Предложение завести карапуза. Насколько это вообще осуществимо? Говорят, если сильно захотеть, нет ничего невозможного. Русские даже бывали на Луне. С другой стороны, появление ребенка неизбежно означает появление женщины. На ум почему-то сразу приходит Глория… Путь преграждает широкозадый седан, уступающий дорогу пожарной машине, мчащейся на вызов. Стив качает головой. Нет. Эдди не захочет ни о чем таком слушать. Стив заметил напряжение, возникшее между Эдди и Глорией с первой встречи. Они невзлюбили друг друга. Возможно, Глория, выросшая в паршивом районе нью-йоркских трущоб, слишком хорошо знала, к чему приводит употребление нарколических веществ. Не говоря о продаже. На въезде в район Стив вдруг видит табличку: «Будь начеку! Употребление — десять лет. Продажа — целая жизнь!» Эдди знает о рисках. И это не мешает ему, записав альбом, вернуться к привычному заработку, разве нет? Продал бы он косяки тем черным детям с баскетбольной площадки? Стиву кажется, что да. А ведь по возрасту они были такими же, как малыш Хендерсон, когда Стив с ним только познакомился. Стив паркует машину в привычном месте и проходит пешком два квартала в обратном направлении, чтобы не платить за парковку пятнадцать центов в час. В такие моменты он скучает по трейлерному парку, где можно было парковаться без вреда для кошелька. Потом он заходит в дом, снимает куртку и вешает на крючок среди множества других курток. Ставит обувь в общую кучу на пятачке, где виднеется ковер. И идет в спальню, не включая свет в коридоре. В одной из комнат тихо играет музыка. В последнее время тихие вечера захватили дом. Обитатели дома будто бы прислушивались к тихому кашлю в гостиной, чтобы ненароком не упустить момент, когда тот затихнет навсегда. Подсознательно они уже ждали этого, хоть и понимали, что конец пусть наступит не скоро. Дом был в трауре по жизни, которая еще даже не оборвалась. Стив прошел мимо гостиной, не сказав ни слова тому, кому было тяжелее всех. Стив просто хотел уехать отсюда. Не важно, куда. Если бы они с Мансоном поселились в коробке из-под холодильника, его бы это устроило. — Не спишь? — заглянув в их спальню как в чужую, спрашивает Стив. С переезда у него все не было времени зайти в парикмахерскую и сделать что-нибудь с волосами. Перебор струн обрывается. Сегодня Эдди отвесил поклон и вынесся из кофейни, не желая задерживаться в мире кофейных зерен, принадлежащих ей — коварной рыжей летучей мыши. Теперь Эдди в своем мире, мире музыки, скрипучих досок на полу и пыльных подушек. Сегодня он снова сидел у Криса. Пялился на измалевыванный лист бумаги, который Крис украшал хаотичным узором желтого и фиолетового акрила, и курил в окно. «А вдруг он соскучится по женственности? А тут как раз эта мисс-бери-меня-здесь-и-сейчас?» «Невозможно сохнуть и по болту между ног, и по груди, которая не вмещается в лифчик. У него вообще что-то было с девчонками?» «Ну, у него не сложилось с девушкой его мечты, по которой он сох два года после расставания… Что, что ты на меня так смотришь?» «Есть парни, которые так зализывают раны. Типа, травмируются и думают, что раз с одной девчонкой не сложилось, то с парнем точно получится. К тому же, нам важно кого-то трахать время от времени. Тебе ли не знать». — О, принцесса, ты сегодня долго, — Эдди бормочет на мягком выдохе и широко улыбается. — И кое-какой дьяволенок с музыкой из ада чертовски по тебе соскучился. С инфантильной музыкой — напоминает дьяволенок себе. И приманивает Стива к кровати, чтобы там увалять его лохматую макушку на свои инфернальные колени. Глядя на развалившегося по кровати Мансона, Стив не понимает: разве тому не хочется покончить со всем этим и просто уехать? Коленки у Эдди острые, мелкие. Он укладывает Стива поверх них и мягко зарывается пальцами в волосы на затылке. А Стив все думает: разве Эдди не хочет завязать вот с этой вольготностью, пока за стенкой крадется смерть, и все об этом знают, но делают вид, что все в порядке? — И как прошел день у вот этого трудолюбивого в поехавшей степени чувака, не знающего ни веселья, ни отдыха? Шевеление в волосах словно ветер, снующий между елей. Будто ручей, обтекающий каменную голову Стива, приглаживающий и расправляющий. — Сидел с детьми сегодня. Я говорил, помнишь? Пф, — если бы в один звук можно было вместить все чувства Стива за этот день, звуком стал бы шум гейзера, извергаемого китом. — Похоже, дети меня любят. В смысле, вообще все. Здесь, там. Без разницы. Да и возиться с ними — не то, чтобы у меня были еще какие-то планы. Так что, возможно, из меня бы и правда мог получиться, не знаю, педагог? Или что-то вроде. Приподняв руки в недоумении ладонями кверху, Стив сразу опустил их на живот. И взглянул на Эдди, поразившись. Еще вчера они сидели в трейлере и разучивали аккорды, а теперь оказались здесь. Мысль возникла и исчезла, оставив после себя теплый след. — А как прошел твой день? С альбомом покончено? — Почти. Осталось еще одну песню, и лучший в мире альбом, — саркастический смешок, — будет представлен публике. Стив зевает. «Да, пожалуйста, — думает Эдди, — пусть Стив станет учителем. Учителем для маленьких детишек, которые будут завороженно заглядывать ему в рот, подкидывать записки «мистер Харингтон я тибя лублу», и это будет мило, это будет невинно… Стоп, а как же все хорошенькие учительницы?!» Они вспыхивают в голове Эдди все как на подбор рыжими и стройными, это — целая армия Глорий с линейками и на шпильках. Сто пятьдесят очков экс-пи, минимум двенадцать очков силы, спастись не-воз-мож-но. Эдди на секунду прикрывает глаза, тихий кашель за стенкой превращается в неразборчивые помехи. Харрингтон не вздрагивает, а лишь недоуменно приоткрывает глаза. — Ты когда-нибудь думаешь о Нэнси? — Да нет, с чего бы мне о ней думать? — Его веки снова тяжелеют. — Точнее, иногда я вспоминаю. О всяком. И там есть она, само собой. Как и все остальные… «Нэнси». Сочетание звуков, складывающихся в ее имя, навсегда наделит любую девушку особенным ореолом в глазах Стива Харрингтона. Великие открытия тоже носят имена своих первооткрывателей. И пусть все давно осталось в прошлом, Стив не смог бы забыть Нэнси Уиллер и события тех лет. Все было так крепко связано, так запутанно. — Почему ты спрашиваешь? — Так, просто. Просто думал, может, ты скучаешь, ты же типа… любил ее. Это клево, если что. «Что именно клево? — тихо и отдаленно, словно звон из часовни за городом, слышит Стив свои мысли. — То, что я любил ее, или то, что иногда я действительно скучаю?» Это была не совсем тоска по человеку в прямом смысле слова. Скорее уж Стив скучал по Хоукинсу и тем временам, которые были когда-то. По беззаботности школьного задиры и тому, как просто все когда-то было, и мир казался проще и меньше. А самым трудным выбором было решение: идти на свиданку с Сьюзи или Даффной. Но иногда Стив скучал и по трудностям. И ему казалось, что он еще много чего смог бы. И что способен он на самом деле на нечто большее. Что-то более значимое, чем разлив кофе по белым керамическим чашкам.

***

— Не туго? — Эдди шепчет, притираясь носом к уху, и, отрегулировав плотность повязки отстраняется. Харрингтон гол и чист, словно только родился. Всегда в такой процедуре застегивания браслетов есть нечто таинственное и такое, что Стив не умудрился разгадать до конца. — Не туго. — Я вот тут думал кое-что. — Щелчок, вязкая субстанция льется на пальцы, и Эдди держит ее в кулаке, согревая. Потом его кулак обхватывает Стива между ног, надрачивая буднично, не спеша. — Может, когда мы будем жить вместе и всякая такая хрень, ты мог бы почаще так ходить… Эдди сопит, усаживаясь рядышком, и его голова ложится в пахучую подмышку, смешивая жесткие волоски со своими кудрями. — Это не обязательно должно быть про секс, — задумчивый голос льется дальше, рассуждая. — Ну, то есть, и про секс тоже, но и просто. Просто так. — Голышом? Но зачем? Разве людям не нужна, не знаю, одежда, чтобы выглядеть, типа, статусно? Я выгляжу статусно? — Для статуса, знаешь, надевают хрень типа белых рубашек и пиджачков. Но ты, Стив Харрингтон, выглядишь статусно прямо сейчас. Харрингтон фыркает, улыбается. Конечно, он немного привык к тому, что его периодически раздевает другой мужчина. Слепое и беззащитное тело интуитивно подтягивает ноги и поднимает таз, оставаясь расслабленно обнаженным в лучах первородной красоты. Успевшая подзагореть за нью-йоркское лето кожа лоснится. Кое-где Стив все еще бледен, но на загоревшей коже тени углубляют складки, вырисовывая соблазнительный, немного туземский рельеф. Но какой, к черту, статус может быть у бариста? Он открывает рот, чтобы ответить еще, но рука, ласковая, благодатная рука Эдди поднимается, и поднимает Стива, и тот совсем не может говорить, пока не приноровится немного к этому чувству. К чувству вмешательства в его процессы. У Стива слегка набухает, постепенно крепнет настрой. Сегодня все совсем не как обычно. Их прошлые разы чаще всего начинались горячим, умопомрачительным минетом. Посмеиваясь, Эдди затыкает Стива поцелуем, из-под полуприкрытых ресниц наблюдая за вздымающимися, точно мыльные волны на песчаный берег, мышцами груди. Секундное дуновение ветра обдает тело Стива на миг — это Эдди Мансон перевалил через него одно колено, устраиваясь у него на животе верхом. Эдди чуть наклоняется, и поцелуй, поцелуй, много поцелуев сыпятся звездопадом Стиву на лицо. Окутывают его, погребают под собой. Много, суетливо, нежно. Короткими касаниями очерчивая повязку, отвлекают внимание Стива. Эдди готовился. У него был целый вечер на то, чтобы обдумать. Придумать. Убить час в ванной. Решить, как далеко его границы могут зайти. Чертовски странные у него границы — у Эдди Мансона. Их стерли еще в детстве, вырвали нежные росточки из почвы немытыми сальными руками, но где они остались — выросли не просто заборчики, выросли монолитные стены. Если Эдди выложит сотню баксов на сеанс в психологу, ему охотно расскажут, как в его жизни слишком много неопределенности и слишком мало контроля, поэтому секс стал неприкосновенной личной зоной, персональной песочницей, где он всегда за пультом управления. Возможно, ему посоветуют задуматься, почему ему так сложно расслабиться. Возможно, он пошлет их на хер. Его подготовка к сегодняшнему вечеру — попадание пальцем в небо. Удачно, неудачно — Эдди не знает сам. Почему-то сейчас это кажется единственным способом точно удержать Стива рядом. «Нам важно кого-то трахать время от времени» — так сказал Крис, и Крис чертовски прав. Хорошая ли это причина? Эдди не в курсе. Но вот он, не прерывая поцелуев, на ощупь спускает штаны, приподнимается, и обнаженные ягодицы, между которых сегодня сыро и пусто, осторожно притираются к мокроватому концу Стива. Контакт прожигает, бьет мурашками, и Эдди ни хрена не понимает, от возбуждения или страха. Еще движение по члену, и вот он заводит руку за спину, чтобы прихватить. Направляет между ягодиц и застывает, шумно дыша в чужой рот. Сипловато, пугливо. — Эдди, что… — Ни слова, Харрингтон, — шепот, не его шепот, чужой шепот, лихорадочно рвется из груди. А после мягкие стеночки прохода обволакивают подтекающий конец. Страшно, страшно, как же страшно. Сейчас, сейчас, сейчас начнется, он запаникует, он отрубится, он сдохнет, он… Ничего. Непривычно. Странно. Но отторжения — вроде как нет. И Эдди, сам же этим потрясенный, опускается до конца. Облегчение накатывает лавиной: пульт управления у него и это — все, что Эдди нужно. Чувствовать контроль. — Ах, — легкий вздох, с которым щекотные спазмы распускаются ромашками в паху Стива. Он узнает это чувство тем мозгом, где хранится все низменное и простое настолько, что слова, в которые все можно облечь, звучат как «это хорошо». Стив с поверхностного, хрипловатого дыхания перескакивает на натруженное сопение. — Ох, Эдди… Господи. Это — то, о чем я думаю? Классно сейчас было бы увидеть его глаза. Наверняка они сейчас замаслено блестят от охеревания, а те полюбившиеся Эдди светлые вкрапления сияют смущенным огнем. Может, он даже покраснел. Может, это даже заметно в ключицах, зарослях груди. Слишком темно, чтобы определить, но фантазия Эдди дорисовывает картину за него. — Да, Стив, я наконец-то уговорил Криса на тройничок. — Это же шутка, да? Эдди похихикивает. Он заполнен. Ни вперед не сдвинуться, ни в сторону, есть путь только вверх, высоко вверх и обратно вниз. Полная сцепленность. Немного больновато, — вот так с маху опускаться не лучшая идея. Возбуждения нет, не в привычном понимании, только голодное, изнемогающее колючее тепло. Пальцы гитариста, упирающиеся в волосатую грудь, тихонечко подрагивают. Тощие ягодицы напрягаются, сжимая основание члена — затем медленно привстают. Распирающее все внутренности натяжение ослабевает, Эдди легонько жмурится, опускается обратно. Возится на Стиве неторопливо, с сосредоточенным сопением. Когда-нибудь он сможет так при свете, при взгляде Стива в упор, когда-нибудь. Возможно, даже под Стивом. Эдди попробует, да. Так он обещает себе. Ему просто нужно время. — Думаю, в качестве исключения ты можешь кончить мне не в рот, — выдох приходится Харрингтону прямо в лицо, и Эдди хитровато трется об него носом. — Ведь чисто теоретически… это все равно в меня. Сильные руки Харрингтона натягивают цепочку до предела закаленных звеньев. Не с перепугу, совсем не резко, а плавно и с растущим напряжением. Ему хочется подглянуть, удостовериться, что рефлексы тела не ошибаются. Что Эдди, блять, Мансон сам залез на него сверху, как начинающий ковбой на самую спокойную в табуне лошадь. Харрингтон прижимается щекой к плечу в попытке сдвинуть повязку. Стив готов клясться, что даже воздух, раскачиваемый Мансоном, ласкает его кожу вместе с нерасторопными и медленными, как стекающий по коже шоколад, движениями. Стива затягивает в мягкое и теплое как запеченный пудинг, обсасывающее нечто. — Эдди, — немного жалобно зовет Стив, стирая о плечо с линии челюсти каплю пота. — Расстегни их, а? Просто… руки. Пожалуйста. Язык заплетается, сохнет и липнет к небу, жара неимоверная. Стив превратился в утюг, заполненный паром и углями. Как же давно у него не было этого. И как сильно, очень сильно и давно ему хотелось такого. Тряхнув бедрами, Стив подается вверх, его пресс жмется, собравшись складками кожи. Беззвучный скулеж стрянет в горле. Бренчат цепочки. Липкий стон и тупая боль между ягодицами происходят почти одновременно — Стив толкается в него, и Эдди не злится, только сдержанно шипит. Между ягодиц становится не просто липко — мокро. И Стив, изнуренно опав лопатками на кровать, умудряется затолкать свое семя глубже, прежде чем снова замереть в облаках клубящегося дыхания. Темные губы Эдди трогает мягкая улыбка: как тяжело, должно быть, Стиву было все это время лежать смирно, как он старался. Всегда старается. Всегда подгадывает, как лучше, как правильнее. Тончайшая чуткость, на которую большинство толстокожих спортсменов-тугодумов не способны — откуда это в нем? Кто вырастил в этом типичном парнишке в гольфиках и с золотой ложечкой во рту такую чуткость? Ответ прост: он сам. Сам Стив растил это в себе. Разморенно сопя, Эдди приваливется макушкой к его подбородку. Своего возбуждения нет, совершенно мягкий член сжимается меж впалых животов — зато умиротворение опутывает тело температурным, ватным состоянием. Он выжидает несколько минут, прежде чем подтянуться. Осторожно высвобождает себя, сдвигаясь ближе на живот, и выуживает ключик от кандалов. Щелчок — и Стив свободен. Еще немного, и к нему возвращается зрение. Бандана-повязка скидывается куда-то под подушку. — Стив, — Эдди негромко зовет осипшим голосом и приваливается к взмокшим зарослям груди. Подушечки пальцев Харрингтона находят уголки его губ во мраке и пытаются понять, каково это для Эдди. — Это было потрясно, — говорит Стив. — Я думал, ты не хочешь. В смысле, что у нас не будет… то есть, спасибо. Его рука, завалившая Мансона на бок, ложится на округлую ягодицу Эдди. Чтобы совсем не пошло, скорее заботливо начать ее поглаживать, то ли утешая, то ли благодаря. Эдди жмурится, подлезая Стиву на плечо. Сейчас в дыхании Стива Эдди судорожно выискивает подтверждение: он же молодец, верно? Он же круче всяких там кудряшек сью с рыжими локонами? — Все хорошо? — спрашивает тихонько Стив, губами нежно ткнувшись в разгоряченную щеку. — Я не про твою задницу, хотя и про нее тоже. Но у нас — все хорошо? Эдди слегка улыбается. Он хочет сказать: «Все супер, чувак, мы снова сделали это, побили свой рекорд по офигенности в сексе!» — но слова теряются в глотке на полпути. Что-то сбивается во взгляде. Улыбка сходит на нет. Это было хорошо, но легче не стало. Рыжая летучая мышь по-прежнему маячит перед глазами наркотической галлюцинацией, и Эдди ничего не может с ней поделать. Он сглатывает, прикрыв глаза. Наконец, на тихом выдохе шепчет: — Надеюсь. Ты мне скажи.