Франкенштейн

В двух кварталах от парковой улицы автоматизированные двери бизнес-центра работают без роздыху, впуская и выпуская через крутилки людей самого разного толка. В основном в костюмах и на частных автомобилях. В первой половине дня здание заполняют предприниматели или, как теперь модно говорить, бизнесмены. Залы для конференций забиваются как арбузные ломти косточками. В кафетерии готовят банкетный зал. На первом этаже журчит вода в фонтане, пускающем воду в трехуровневый гранитный резервуар с рыбами. Снаружи в глянцевые окна ярко ударяется солнечный свет, и июньское небо окрашивает зеркальное здание в цвет воды в бассейне. Лето засушливое, мешает нормально дышать в рубашке, подвязанной галстуком. Сменная одежда ждет в номере, когда со всем тут будет покончено. Обратный билет лежит во внутреннем сетчатом кармане чемодана, и Стив по несколько раз на дню напоминает себе вытащить его, чтобы не сдать в багаж при регистрации на рейс. Он стоит у телефона на первом этаже в холле, прижимая к уху трубку телефонного автомата. — Боже, Пол, это совсем не те люди, с кем я или ты хотим работать, — вздыхает он. — Я прилетаю сюда уже в который раз? Пятый? Пятидесятый? Ты бы только видел, как они относятся к таким, как мы… Мне жмут руку, потому что это ты назойливый, не я. Пол, они просто водят тебя за нос. Стив Харрингтон вышел с совещания после того, как партнеры объявили перенос собрания. Стив знает, что Мюррею из фирмы по металлоконструкциям названивает жена, ревнивая и настырная как дятел. У Филчера, заведующего архитектурным потенциалом трети Нью-Йорка, случился приступ изжоги. Всю ночь он провел на скачках, делая ставки. А председатель земельного комитета, мистер Мур, единственный слушал Стивена Харрингтона только для того, чтобы поточнее сформулировать причину отказа на объект. И все это при собрании юристов, представляющих интересы самых разных фирм, имеющих виды на землю в южной части города. Стив выходит из офиса и идет по залитому солнцем тротуару, щурясь. «Но ты так хочешь кусок золотой земли, — продолжает думать он, — что готов посылать меня сюда снова и снова на это унижение. Я даже почти привык к этому. Скоро это станет нашей традицией. А что? Я скажу: что-то я давно не бывал в Нью-Йорке, Пол, ты считаешь? А ты мне: да, да, сынок. И я потом: конечно, старина, я готов, ведь этим занимался мой папаша, а ты уже слишком стар, чтобы вынести родео из воздушных ям в сорокаградусную жару. Я окучу их, Пол, без проблем. Никаких проблем, это займет всего лишь двадцать лет, если повезет нам обоим. И если ты доживешь, чтобы на это посмотреть. Все путем». Стоит только сесть в хорошо кондиционируемый паб и заказать пива, сигналит пейджер. Сообщение от Пола. Стив смотрит на черные буквы на зеленом фоне, вздыхает и прячет устройство в карман. Пол не обидится. А Стиву нужна передышка. Лицо словно запеклось, длинная морщина на лбу болит. — Что, трудный день? — Стив слышит голос. В предобеденный час в пабе мало посетителей. Стив разворачивается. Рядом с ним мужчина в пятнистой гавайке и солнцезащитных очках. На столешнице перед ним панамка и литровый стакан пива. — Такой же, как и остальные. Стив знает, что выглядит со стороны как уволенный или замотавшийся клерк. Бармен набирает пива в футбольный стакан и ставит перед ним. Мужчина рядом кивает. Идет футбольный матч, счет один-три. — Они сосут, — сообщает мужик. Они смотрят друг на друга. Несмотря на вульгарный вид Стив признает, что одет он с иголочки. В основном заметно по очкам. Стив и сам теперь постоянно носит очки для дали и что-то да понимает в расценках на модели. Только чужие стекла имеют оранжевый подтон. — Простите? — переспрашивает Харрингтон. — Наши инвалиды у Манчестера, — мужчина кивает на телеящик. — Эти сраные англикосы только и умеют пинать мячик в арку размером с Аляску. — Да я как-то не совсем по футболку, — признается Стив. Ему не нужен этот разговор, но почему нет? — За кого болеешь? — Янкис. — А я за Метс. Вообще-то еще молокососом перся от Доджерс, но их поперли отсюдова. А сам я из Бруклина, такие пироги. Гребаный футбол пропах сосисками и отрыжкой от газировки, вот и все, что тебе надо знать, что осталось от достойной игры. — Я тоже ездил на матчи в детстве, с отцом. Мечтал мяч поймать. — Все мечтают, поэтому первые ряды скупают как старики виагру. А если еще чирканет на нем кто, на мячике этом, так это вообще, чистый восторг. — Ха-ха, да уж. Детишки за такое руки оторвать могут. — Точняк. — Сосед растягивает губы, обнажив в улыбке крупные зубы. Возможно, у него во рту их чуть больше, чем нужно. — А ведь, знаешь, я даже интервью брал у Микки Мантла. Приезжал ко мне на огонек, мы с ним хряпнули еще потом, мировой мужик. — Да ты гонишь. Собеседник не кажется таким уж дряхлым. Боже. Святой кумир, за чьей игрой следил и о чьем автографе Харрингтон мечтал с малых лет, жал вот этому мужику руку? Рассказывал о своей жизни? Какая ирония. Когда-то он пил с Микки. А теперь пьет со Стивом — в спортивном пабе в центре Нью-Йорка. — Нет, это ты гонишь, — сказано в ответ. Мужчина улыбается большим ртом и насмешливо смотрит желтыми глазами. — Ты что, реально не в курсе, кто я такой? Человеком за баром оказался Ллойд Гроув. У него планировалось интервью. По крайней мере, так он это называет, а потом, когда они пропускают еще по стакану, и Стив разбалтывает о не клеящейся сделке, Гроув отвечает, что в том же бизнес центре намечается крупная пресс-конференция. Или автограф-сессия. Или еще «какое-то послеобеденное дерьмо планетарного масштаба». — Я пытался связаться с их менеджерами площадки, — не вполне трезво говорит Ллойд, щелкая зажигалкой. Ему ставят пепельницу. — Кончай здесь заванивать все, — требует бармен. — Хочешь курить, шуруй на улицу. — Или с этим, как его там… неважно, — Ллойд даже ухом не ведет, закуривая. В этом есть нечто элегантное, как он делает затяжки и держит сигарету. — Так они мне перезвонили лишь через три дня. Три дня! Вот, какова благодарность! Стив кивает. Ллойд продолжает: — Да если бы не я, этот мир бы пороху не нюхал. Я — старатель! Я — Господь Бог, заговаривающий тупиц по зомбо-ебаному-ящику. Мир бы купался в дерьме по самые ноздри. Я санитар этого гребаного города! И что я получаю на закате карьеры? Два моих слова когда-то могли раскатать жалкого слизняка, но нет, послушался же Маккартни. Хватило же ума! Мешки с дерьмом, уебки… Ллойд пыхтит как паровоз. Предлагает Стиву, и какое-то время они молча дымят. — Помню его еще совсем сопляком, — хрипло продолжает Гроув, стряхивая пепел прямо в недопитое пиво. — Пришел в студию, интервью ему подавай, и двух слов связать не может. А теперь — поглядите! Эдди, мать его, Мансон. Стив помнит то интервью. Так, в послеобеденный час Стив Харрингтон оказывается в просторном конференц-зале. Затененное помещение хорошо освещается в области подиума, затянутого баннером. Стулья для репортеров оставили только спереди, а на подиуме установили один длинный стол. Микрофоны, канцелярия, бутылки с водой тоже на месте. Как и журналисты с папарацци. Стив не знает, давно ли началось мероприятие. Он просто заходит в аудиторию. И так и встает неподалеку от дверей, не зная, почему вообще пришел. Почему не поднялся на двенадцатый этаж дожидаться продолжения заседания, после которого его бы прилично отправили на все четыре стороны до следующего сезона. Фредди Меркьюри умер семь лет назад. А сегодня Стив узнает, что годом ранее умер Либерти, в честь которого был открыт фонд по поддержке ВИЧ-инфицированным от лица Эдди Мансона. Эдди Мансон сидит во главе стола, он уже очень давно не ребенок, колено напоминает о себе в херовую погоду, он показательно легко выдает отрепетированные ответы и открыт к бизнесу. Так он и провел эти десять лет. Но Стив узнает его сразу. Журналисты рассыпаются на вопросы: — Эдди Мансон, что для вас ваш новый альбом? — Эдди Мансон, не кажется ли вам, что металл теряет популярность? — Эдди Мансон, как вы можете прокомментировать слухи о своей нетрадиционной ориентации? Вопросы, вопросы, вопросы. Наивные, идиотские, каверзные — ответы на них Эдди выучил уже давно. Его новый альбом охрененен, металл будет жить до последнего металлиста, а личная жизнь на то и личная, чтобы оставаться личной, но если это намек на свидание, он его рассмотрит — и так далее. Ужимки, дурачества, игриво-флиртующий тон. Его природные качества переработались в фишку. Продукт. — Врет как дышит. Стив обращает внимание на стоящего рядом человека. Похоже, сегодня день разговорчивых незнакомцев. Вот, как заводят друзей мужчины в его возрасте. Сначала вы заговариваете, потом начинаете здороваться, и вот, он уже спрашивает, как там дети, словно вы коллеги или приятели. — Хорошо держится, — отвечает Стив. — И часто он так? Конференции, альбомы, концерты? Дома, поди, совсем не бывает. — Зависит, чей дом, — отвечает человек, которого Стив принимает за желтушного журналиста. — Но Эдвард трудоголик, этого не отнять. Работает ртом с утра до утра. В микрофон, конечно же. Стив рассматривает человека рядом с собой. Малость болезненный вид напоминает о фильме про человека-амфибию. На затылке появляется неприятное ощущение, как после пробуждения от сна, о котором ничего не помнишь, но точно знаешь: ничего хорошего там не было. Если бы пришлось заводить дружбу, Стив бы лучше выбрал вспыльчивого репортера из спортивного паба. — Могу рассказать секрет. Причину, по которой он даже в клипах не красуется своим торсом, — незнакомец кивает на Эдди, водолазка с высоким горлом которого уже стала неотъемлимой частью образа. — Лет в двадцать его расколошматило в аварии так, что сгорело, думаю, порядка тридцати процентов кожи. Уродское зрелище. Откуда он может об этом знать и зачем говорит об этом теперь, Стиву остается только догадываться. На входе в конференц-зал стоит охрана, и Стив вспоминает, как пристально посмотрели на его бейдж, болтающийся на ярко-зеленой ленточке корпоративного цвета, прежде чем пропустить в аудиторию. Здесь в основном одобренные журналисты и фотографы. Может быть, несколько особо удачливых фанатов со связями. И такие, как Стив, залетные офисники. Все эти годы Стив жил, слегка закрывая глаза на все, что связано с Эдди Мансоном. Десять лет. На самом деле, девять и одиннадцать месяцев. Эдди Мансон не слышит их разговор, но, обхватив взглядом, на секунду-другую застывает, трет пальцами бритый подбородок. Жест, говорящий, как он замечает что-то в этих мужчинах на другом конце зала. — Да, я гей, — невпопад бормочет Эдди, и микрофон тут же это ловит. Зал буквально прошибает свежей новостью. Стив застывает от неожиданности. Эдди пялится прямо на него, и Стив не может пошевелиться. Сидящий с краю Джонсон, очнувшись от дремоты, чуть не подскакивает, организатор лихорадочно ворочает сценарий в поисках ошибки. Собеседник Стива отлипает от стены, в его глазах мелькает хищный блеск. Они все не верят: Эдди правда сказал это? Их зверек вякнул что-то не по плану. Даром ему это не пройдет. — Мистер Мансон, это официальное заявление? — Мистер Мансон, вы желаете назвать имя? — Кто он, или вы отдаете предпочтение не долговременным связям? — Пожалуйста, всего пару вопросов… Стив среди толпы, в которой его не было все эти десять лет. Справедливо не было, Эдди уже выучил и это, отпустил — хотелось верить, что отпустил. Но теперь он здесь, и в голове пусто. А пальцы на бутылочке начинает мелко потряхивать. — Да, — он снова еле слышно бормочет, сжимая этикетку, и в глазах журналистов уже читаются роскошные заголовки об официальном заявлении маститой звезды. — Его зовут С… его зовут Ст… Язык липнет к небу, и слово, простое слово в один слог, встает поперек горла. Эдди смотрит на Стива, и прожитые годы словно отменяются. Дышать легко, наркозависимости не существует, ему снова двадцать два и все, что он хочет, это держать своего парня за руку на виду у всех. Выходит организатор и по микрофону просит журналистов умерить пыл. Объявляют перерыв и скорую возможность гостям подойти взять автографы. На сцену поднимается какая-то девочка лет десяти, бритая под машинку. Стива все никак не опускает. Дверь совсем близко. Но он просто стоит и смотрит, что будет дальше. Перед столом появляется очередь, но когда она тает, становится очевидно, что мероприятие близится к завершению. Стив, который не мог пошевелиться, замечает это и думает, какого черта. И идет вперед. На офисный стол рядом с микрофонной стойкой опускается старый потрепанный блокнот. Большинство страниц исписаны, некоторые изрисованы, почерк очень кривой и мелкий, на полях — пометки. А еще маленькие закладки, которые вклеил уже сам Стив. — Подпишешь? — спрашивает Стив. Эдди смотрит на него. У него все те же хитроватые, неземные глаза. До чего же лукавы. Немного врезались черты лица, огрубели с годами и обтесались, но остались по-прежнему слегка мальчуковыми, особенно ямочки вокруг рта. Стив помнит, как они углублялись, когда Эдди счастливо улыбался. Оказывается, у него прямо такие же длинные и тонкие пальцы, как и запомнил Стив еще в самый первый урок гитары. Эдди всегда тяжело было набрать вес, и, как положено всем поджарым людям, годы щадили его так или иначе. В кармане брюк Харрингтона лежат маленькие прямоугольные карточки из ламинированного картона, белые с черными буквами. На минималистичном фоне: «Смит, Харрингтон и партнеры». И номера телефонов. Такими пользовался еще Дэрил. Стив уверен, что ему ничего не стоит сунуть руку в карман и выложить вперед одну такую карточку просто так. Ему хочется этого. Но он просто не может пошевелиться. Они смотрят друг на друга, и Эдди понимает, что повелся именно на эти глаза. Карие с золотыми вкраплениями — спьяну и под желтым светом барной лампочки его глаза почудились похожими на глаза Стива. На добрый, слегка глуповатый оленячий взгляд. Но теперь, видя их перед собой впервые за десять лет, пусть чуть более уставшими, пусть спрятанными за очками, Эдди отчетливо видит: ноль сходств. Просто ноль. Все это время Эдди Мансон гнался за тенью. Он пялится на глаза Стива слишком долго — секунд пять проходит, не меньше, а на таких мероприятиях прилично держать зрительный контакт не больше двух. Потом зрачки лихорадочно мечутся на мятые кривые листки. Эдди бьет жар, дыхание утяжеляется, пальцы стремительно потеют, делая ручку скользкой и непослушной. Его блокнот. Стив знал про конференцию? Приехал специально? Не носит же он этот блокнот просто так, как некоторые люди хранят портрет жены в кошельке или подаренную цепочку? Иногда Эдди чудилось, этого блокнота не существует. Он сгорел со всем остальным ценным в его жизни на том гнилом пустыре в Бруклине. Но вот — он здесь. Целый и невредимый. Торопливое чирканье ручкой по первой странице, и Эдди, не глядя, отодвигает его к краю стола. Из зала Эдди выходит почти бегом. В коридоре для технического персонала прилипает к стене спиной, затылком, плечами, ладонями, сливается с ней, срастается и жмурится. Панические толчки сердечного стука звучат все громче и громче. Громче и громче. Он идиот. Сейчас его убьет Джонсон, ночью Малькольм, завтра Маккартни, но это не имеет значения, потому что он совершил самый безумный, самый бессмысленный, самый ложно обнадеживающий поступок за последние десять лет. Потому что он оставил надпись в блокноте: «Возле того сквера по-прежнему стряпают потрясающие корн-доги. Э. Мансон». Маленькая надпись на первой странице. За десять лет расставания.

***

Музыканты, разбившие квартет на ступенчатой площадке, спускающейся в сквер, звучат далеко и приглушенно, но Стив слышит их аж отсюда, проходя по покрытому граффити переулку. При всем желании он не нашел бы места, чтобы нарисовать даже комара. Он помнит этот район по шахматным кондиционерам, торчащим на улицу, и крупным цокальным окнам промышленного цеха, смотрящего на улицу запыленными стеклами. Стив проходит мимо раздолбанной баскетбольной площадки, отгороженной ячеистой сеткой от улицы. У баскетбольного кольца по-прежнему нет сетки, а щит раскрошился окончательно от частой и грубой уличной игры. Сразу после Харрингтон оказывается на симпатичной улочке, затененной зонтами у столиков забегаловок. Маленькие скамеечки по центру улицы похожи на вагоны туристического поезда и почти все заняты. Дети поглощают мороженое и кормят им своих собак, взрослые следят, чтобы собак не кормили чем попало, стоит запах уличной пищи, гудят очереди, играет музыка. Стив встает в очередь у палатки с потрясающими корн-догами. Берет два и уходит в скверик, где народу всегда поменьше, а тень свежее и приятнее. Шея, покрытая городской пылью, просится к океаническому бризу. Ничего не стоит взять такси и добраться. Но Стив сидит на скамейке, ест ужасно соленую, но вкусную сосиску в кляре и смотрит на отдыхающих, наводнивших город с наступлением лета. На наручных часах без десяти пять. Он снимает очки и, протерев глаза, раскрывает блокнот словно книгу, которую иногда читает за обедом. Носить его с собой вошло в привычку, благо, блокнот прекрасно помещается в задний карман почти любой приемлемой пары брюк. Хотя Стив по-прежнему предпочитает джинсы. Он не заехал в номер, чтобы переодеться, а отправился сразу сюда, будить воспоминания. Его пальцы гладят буквы, строчки. В шесть вечера Стив встает с насиженного места и идет обратно. Но прежде остановился у лавочки, где брал порцию корн-догов. — Желаете добавки? У меня тут самые вкусные сосиски на всем побережье. От посетителей отвала нет. — Да нет, спасибо, — Стив отказывается. — Вы не могли бы передать вот это, если здесь появится мужчина с длинными темными волосами? Примерно моего возраста. — Так это его вы ждали? — Я не… — Стив достает из кармана визитку, десятку баксов, запинается. А потом вынимает из нагрудного кармана авторучку и оставляет на карточке пару слов. Передает продавцу все, кроме ручки. — Просто передайте и все. Пожалуйста. — Без проблем. Ничего не обещаю, мало ли, не появится он здесь, и пиши пропало. — Да, — соглашается Стив. И уходит. Продавец корн-догов убирает банкноту в карман и глядит на белую визитку. «Смит, Харрингтон и партнеры.» Недвижимость. Индиана, Хоукинс, Нью Драйв, 6. Пол Смит: т… Стивен Харрингтон: т… Ниже приписка от руки: «Гранд Хаятт, 303»

***

Главная ошибка, которую Эдди допустил: не написал время. В моменте о таких мелочах не думаешь — ты двоечник, которому надо умудриться списать под орлиным надзором мистера Хиггинса и не попасться. Кривой почерк, пропущены числа, минус сменился на плюс — об этом ты узнаешь только на следующий день, когда получишь заветный листок с плохой оценкой. Все помарки будут помечены фирменной красной ручкой. Красный цвет. — Какого дьявола, — Джонсон шипит, опуская его на диванчик гримерки, в которой ему скинули лет пять, чтобы никто не заметил острых мимических морщин у глаз. — Какого гребаного дьявола ты это сказал?! Эдди впервые видит Джонсона по-настоящему взбешенным с момента, когда тому пришлось откачивать его от передозировки. Да — это красный. В ноздрю акулы попал запах крови. — Не знаю, — Эдди ковыряет большой ноготь, его взгляд устремлен не на морщины Джонсона, а на дверь. Заметив это, Джонсон поворачивает защелку. Сердце Эдди падает. — У меня был прилив вдохновения, — мямлит он. — Вдохновения, — Джонсон передразнивает. — Твоя карьера сползает с пика, выше уже не подняться, мы сливаем в тебя все бабки в попытке дотянуть хотя бы до следующего века, чтобы ты не посыпался в глазах публики как временное помешательство девяностых — и ты решил ускорить свое падение приливом вдохновения? Мне отчитываться перед Маккартни за каждый твой вдох, ты понимаешь это? Он может завалить тебя прямо сейчас, я могу… — Не пытайся меня напугать, Джонни, я приношу вам слишком много денег, — Эдди цедит сквозь зубы, и его встряхивают — бесцеремонно, грубо, пустой желудок слегка мутит. Вежливое напоминание, что Джонсон хороший парень, но лучше с ним не наглеть. — Это мы приносим деньги тебе, — он напоминает, и в этот раз Эдди не опускает глаза. — Ты не ударил палец о палец с секунды, когда я подобрал тебя на улице. Вся твоя музыка пшик, мишура. Она ничего не стоит. Продается за наш счет. — Публика любит меня, — упрямо бормочет Эдди. — Они потребители, — Джонсон всегда говорит об этом досадливо, без удовлетворения, и это честнее, чем злорадная ухмылка Малькольма — и потому намного хуже. — Они потребляют то, что пичкаем в них мы. Им неважно, любить или ненавидеть, они хотят чувствовать что-то, парень. Поэтому Маккартни достаточно щелкнуть пальцами, и в глазах публики ты станешь уродливым колченогим дерьмом, а не звездой металла. Они даже не вспомнят, что когда-то тебя любили. Эдди смотрит в пол. Что-то странное творится внутри: там, где давно тишь и гладь, где контракты сами с собой были заключены еще годы назад, что-то бурлит. Что-то клокочет. Что-то рвется наружу, словно кусок льда треснул, отваливаясь от сердца как глыбы льда от Антарктиды при глобальном потеплении — и теперь режет, режет до боли. Там всегда точило, но притупленно. Сквозь броню. — А почему я должен об этом молчать? — Эдди озлобленно скалится. Помарок слишком много, это явная пересдача, но черт дери — должен был он когда-нибудь это сказать. — Что это меняет, Джонсон? Я стану хуже играть от того, что педик?! Маленькие глаза Джонсона недобро прищуриваются. Он подходит вплотную. — Мне напомнить, что ты натворил? Примера Джексона тебе недостаточно? Эдди задерживает дыхание. Пальцы сцепляются за шеей, так он пытается успокоиться. Когда сердце замедляет шаг, Эдди медленно качает головой. Он помнит. Он хорошо помнит. Джонсон все равно ему припоминает. Уйти от Джонсона удается только в шесть. В шесть тридцать черный Форд не самой последней марки паркуется неподалеку от знакомого сквера. Место Мансона оно не заменило, но иногда Эдди сюда приезжает с банкой пива и садится напротив фонтана, и вспоминает первые дни в Нью-Йорке. Неоновые вывески кружили голову, а мегаполис казался пугающе-манящим — морскую рыбешку наконец-то выпустили из аквариума в океан. Эдди Мансон никогда не боялся Нью-Йорка, но и домом этот город не стал. Он проходится между лавочек в большой черной толстовке с накинутым капюшоном — без боевого раскраса его редко замечают, но несколько инцидентов и одна порванная в избытке чувств куртка заставили его перестраховываться. Из-за этой маскировки продавец корн-догов не сразу примечает его, своим нарочито бесцельным шатанием напоминающего наркомана. Или человека, который опоздал. — Вы только разминулись, — продавец окликает его. Покопавшись в кармане полосатого фартука, где брякает мелочь на сдачу, протягивает белую карточку. — Был здесь полчаса назад. Просил передать. Тебе? Эдди суетливо подбегает. Продавцу лишь теперь очевидно, что это вовсе не молодой парнишка, за которого был ошибочно принят, весь такой длинный и тощий. А зрелый мужчина. Его голова крутится по сторонам, будто ожидая погони. Когда тонкие пальцы выхватывают визитку, он даже не смотрит в глаза. — На свидания не принято опаздывать дольше пятнадцати минут, знаешь ли, — добродушно сетует продавец, Эдди резко его обрывает: — Это не свидание. А потом, не сказав больше ни слова, шагает обратно к парковке. Никакой благодарности от людей двадцатого века. В какое дерьмо катится этот мир?

***

В отеле Эдди отказываются давать информацию о проживающем неком мистере Харрингтоне и впускать к нему, но хорошенькая девчушка на ресепшене оказывается заядлой фанаткой металла, и в конечном итоге пропускает его к лифтам. Эдди поднимается на третий этаж. Здесь его ловит мандраж: что, если никого не окажется на месте? Что, если Стив вычислил другого Харрингтона и подкинул его адрес — безумство, но все может быть. Зачем Стив его позвал? Зачем сюда? Лифт останавливается, звенит и открывается. Одеревенелые ноги ведут Эдди к номеру 303. Самая крайняя комната. Это все всерьез. Эдди стоит под дверью, и ему вдруг хочется спрятаться. В детстве у него была такая игра: искать самое труднодоступное место в трейлере и ждать, когда Уэйну надоест материться и звать его, а потом вылезать с довольной лыбой, будто он только что облапошил президента США. Иногда ему кажется, последние годы он играет в то же самое — прячется и ждет, что его разоблачат. Но никто его не ищет по-настоящему, даже не пытается. Он еле слышно стучится. С тихим стуком в комнате падает на пол пейджер. Стив сидел на кровати в джинсах и с влажной шерстью на груди, в распахнутом халате. Держал у уха трубку стационарного телефона, вертя в пальцах компактное устройство радиосвязи. При этом меланхолично и очень светло улыбался, разговаривая по телефону, счет за который полностью был включен в стоимость номера, как и завтрак, тапочки и вот этот халат. — …Дай ей трубку, — попросил он и прислушался, что там ответили. Сразу следом словно цветок распустился в улыбке. — Привет, родная. Как вы там с мамой? Не соскучились? Да. Да, уже завтра… Что тебе привезти? Да брось, ты же знаешь, какие глупые здесь сувениры… Стив, низко ссутулившись, взглянул на тумбочку. Кроме билета на ней лежал блокнот. Стиву вдруг показалось, что у блокнота появились глаза или какое-то парадоксальное чутье. И потому тетрадь смотрела на него с немыслимым осуждением. Стив отвел взгляд. Это все глупости. — Но знаешь, кое-что я все-таки захвачу с собой, — сказал он и убрал блокнот в выдвижной ящик. — Ты же любишь современных музыкантов? Что насчет рокеров? Они же крутые, да? Каким бы ни был ответ, Стив только рассмеялся. Этот миг был похож на луч солнца, пойманный в граненом хрустале. А потом в дверь постучали. Очень тихо, но звук показался острым и колючим. Стива окатило мурашками словно из ведра. Скорее от неожиданности он выронил пейджер на ковер. Распрощавшись с родными, Стив кладет трубку, встает с кровати, запахивает халат и открывает входную дверь. Эдди, стоящий на пороге, сутулится, пряча трясущиеся ладони в передний карман толстовки. «Стив, — думает Эдди. — Стив, Стив, Стив…» Стив в халате. Стив с мокрыми волосами. Эдди запрокидывает голову и смотрит на него странным, очарованно-растерянным взглядом. Его черные глаза пронизаны отчетливыми красными капиллярами. Каждая секунда, когда он может смотреть на этого человека, имеется такую ценность, что Эдди не уверен, что хватит всех его банковских счетов оплатить такую роскошь. Эдди смотрел бы на него часами, не говоря ни слова вот так, на пороге его гостиничного номера. Он ведь никогда не принимал это как должное. Это единственное, что он сделал верно: ценил каждый миг. Стив смотрит на Эдди через призмы очков, повиснув на дверной ручке. Затем отпускает ее и, отойдя в сторону, говорит: — Проходи. Раз пришел. Эдди подчиняется. Ладони все еще в кармане, они потеют, лихорадочно цепляются друг за друга. Стив закрывает за ним дверь. Эдди осматривает комнату, напоминающую те, в которые его селят на турах и в которых он почти не бывает, а потом снова смотрит на Стива. — Сти-ив, Харрингтон, — он бормочет, приподнимая уголки губ в чем-то вроде улыбки. — Как ты? — Как ты уже, наверное, понял, — говорит Стив, вернувшись глубже в комнату номера, — иду по стопам своего папаши. Разъезжаю по командировкам, налаживаю связи то тут, то там. Это было предсказуемо, да? В конечном итоге. Эдди кивает: предсказуемо, да, но до чего же славно для Стива, до чего же он на своем месте. — Знаешь, я не жалуюсь. Хорошо, что моя визитка попала к тебе. Завтра у меня самолет, возвращаюсь в наш старый-добрый Хоукинс. В глазах Эдди волнение. Ему словно неуютно: целая ночь, даже если сам он уйдет через несколько минут — это целая ночь, когда они находятся в одном городе. Стив проходит в нишу с небольшим сервантиком. Достает бутылку скотча и два граненых стакана. Наливает в каждый и садится на диван. — У тебя, вроде, тоже все получилось? Эдди садится рядом, но при этом не слишком близко. Эдди не притрагивается к алкоголю, глаза и без того норовят соскользнуть на полоску волосатого торса — прошло десять лет, а он до сих пор помнит, как там пахнет. — Вроде, — он кивает, и локти слегка подергиваются. Эдди не просто напряжен. Он практически заржавел, и только теперь в оранжевом свете торшера Стив замечает внешние признаки минувших лет. Его суставы скрипят. В уголках глаз размножились морщинки. Волосы поредели, но остались пушистыми, сухими. У него все такие же маленькие и острые коленные чашечки. Когда-то одна из них так сильно надулась, что едва не распалась на костный фарш. Стив моргает несколько раз, отведя взгляд от его ног. — Я звезда, — Эдди улыбается. — Достаточно качественная звезда, на мой скромный вкус. Я могу сделать что угодно… как угодно… для кого угодно. Ты слышал мои песни? — Кто же не слышал? — Стив улыбается тоже. — Их пишет Малькольм, мой текстовик. Он — настоящая звезда. Он… — Похоже, ты и правда популярен. Сегодня я встретил журналиста, знаешь. Он брал то твое первое интервью, ты помнишь? — Ллойд, — Эдди слегка усмехается, понимая, о ком речь. Старина Ллойд терял свою популярность и не находился в приоритетном списке гостей — таких Эдди разрешено вносить в черный список. «Мистер Мансон не желает вас видеть», сказали они ему. — Другой, на конференции, знаешь, сказал, что была авария. И поэтому ты до сих пор прячешь шрамы. Выходит, Эдди так и не избавился от старых демонов. Мансон опять кивает. Больно колет от того, что Малькольм снова треплется о нем — Эдди был хорошим, но Малькольм все равно продолжает его наказывать. Эдди отводит взгляд. Как рассказать об остальном, он не знает. Да и смысл? Чтобы Стив понял, что они все были правы? Он пошел по всеми ожидаемым стопам. — Поверить не могу, что ты сохранил блокнот, — вместо этого с неожиданной нежностью говорит Эдди. Чуть наклоняется, но вовремя возвращается в натянутую струнку. — Она говорила, ты считаешь мои тексты инфантильным дерьмом. Врала, наверное. Но я верил. Тексты Малькольма намного лучше. — Кто говорил? — Глория. — А… Знаешь, мне кажется, живое подтверждение лежит прямо здесь, в выдвижном ящике, в этом номере. Но наверное стоит сказать, даже если уже поздно. Я любил твою музыку. И твои тексты — тоже. В них было что-то особенное. Я не очень силен в комплиментах, но мне хочется сказать, они были важными. И я думал, что если продолжишь в том же духе, то будешь не просто звездой. Может быть, чем-то большим, чем Солнце. Или какие там еще есть звезды? Ха-ха. Иногда мне очень не хватает Хендерсона в таких вот вопросах. Он закончил университет на каком-то жутко умном направлении, ты знал? Стив крайне мягко и даже с нежностью смотрит на Эдди. Это распирает Эдди изнутри. Щекочет. Беспокойство, как при ожидании удара. Но Стив не бьет, никогда не умел бить. — Почему ты не говорил об этом раньше? — еле слышно шепчет ему Эдди. Это все, что тогда ему было нужно. Так смешно — просто чтобы Стив подошел и сказал: «это не дерьмо собачье, Эдс, это важная штука. Об этом стоит говорить, говори об этом. Не дай им забраться к тебе в душу». Никто не говорил. Его первый альбом приняли очень снисходительно, хвалили за рифы, но не забывали ткнуть в примитивный текст. Зато второй альбом, написанный не им, произвел фурор. Вот он, настоящий выход в свет. — Есть еще кое-что, о чем я долгое время очень сильно жалел. То, чего я не успел сделать, и это не давало мне покоя. — Стив покачивает в руках стакан. — И может быть сейчас уже правда слишком поздно, но я думаю, что не поздно никогда. В карих радужках Стива мягко отражался теплый свет. — Я любил тебя. Прости, что не сказал этого тогда. В тот день. И Эдди говорит раньше, чем успевает подумать: — Я люблю тебя и сейчас. Вот… дерьмо. Эдди моргает, сообразив, что сказал. Подрагивающие ладони медленно ложатся на худые колени. — Стив, это не значит, что я… — Он сглатывает, с трудом проталкивая слюну в пересохшее горло, и болезненный взгляд отходит в сторону. — Просто знай. Я люблю тебя. Я был тем еще дерьмом иногда, но любил. И сейчас люблю. Возможно, Стив понял все, когда еще только открыл дверь. Или даже еще раньше, по робкому стуку в дверь. Так просятся на ночевку сторожевые собаки, если надвигается шторм. Либо не хотел понимать. Стив читает тревогу в его движениях и нездоровом взгляде. Эдди либо не спит, либо принимает что-то такое, что заменяет ему сон: — Иногда, когда становится совсем… паршиво… Я думаю, лучше бы ты оставил меня в Изнанке. Но потом вспоминаю наш год, и это помогает двигаться дальше. Я знаю, что воспоминаниями нельзя жить, но выживать, наверное, можно. Как думаешь? — Разве не этого ты хотел? — растерянно спрашивает Стив. — Я думал, ты нашел свое и поэтому не стал возвращаться. То есть, вообще. Я был тем, кто запретил тебе, но, Эдс, серьезно. Я не мог за тобой угнаться. И не собирался тянуть вниз. Эдди нелепо моргает от этих откровений. — Не мог угнаться? — почти жалобно спрашивает он. — Ты так думал? Какого черта, Стив, это было не не так, я сам думал, что недостаточно… Стив, я все еще… — Не надо. — Стив кутается в халат как в броню, отворачивается и принимает содержимое стакана внутрь залпом. Он встает с дивана и проходится к окну. — Не знаю, что еще сказать тебе. Правда. Понятия не имею. Я не молился за тебя все эти десять лет. Не ждал твои новые хиты. Не видел ни одного твоего клипа до конца. Дастин уламывал съездить на твой концерт, но я просто? Не знаю, — силуэт Стива Харрингтона у окна жмет плечами. — Сделал все возможное, чтобы вычеркнуть тебя из жизни. — Я все сжег, — бормочет Эдди. — Твою куртку, плед, все, что у меня осталось. Я все сжег. Иногда я думал, кольцо не могло расплавиться, оно крепкое — но там ничего нет. Я все сжег. — Кольцо? — Стив как никогда похож на Дэрила, разъяренного мужчину, несущегося сквозь пыльные клубы по дороге за автомобилем своего сына. — Как ты о нем узнал?! Стив не сразу вспоминает, что стало с кольцом, так и не дождавшимся своего часа в бумажном пакете? «Я его разозлил», — понимает Эдди. Мгновенно сжимается, точно тронутая пальцем гусеница. Втягивает голову в плечи, жмурится, ладони летят вверх и смыкаются на затылке в попытке прикрыться. Черт. Черт. Черт. Чертов Эдди Мансон опять что-то сделал не так. — Извини! — Он торопливо выпаливает, не зная, что сказал не так, но и не заботясь о том, чтобы понять контекст — очевидно, он что-то сказал не так, он снова повел себя плохо — и частит, удерживая подступающие к горлу панические слезы: — Извини. Извини. Извини. Стив с тихим ужасом думает: «да что с тобой такое стало?». Ему вдруг кажется, что много лет назад он не потерял Эдди Мансона. А избавился от него. Выставил за дверь в грозу, заколотил ставни и уехал навсегда. Как ни взгляни, а все это — просто ужасно. — Тебе пора, — тихо говорит Стив. Эдди медленно разжимает ладони. Выпрямляется из своего скомоченного состояния, смотрит мокрыми глазами на Стива. Потом робко встает. — Пожалуйста, Стив, — он беспомощно просит, в надломанном голосе снова что-то опасно звенит. Эдди чувствует, что времени мало. — Не надо заканчивать так. Пожалуйста, просто… «Просто давай закончим на чем-то хорошем, давай распрощаемся друзьями, давай подыграем друг другу, прошу», — он в отчаянии думает, и не может об этом просить. Слова просто встают поперек горла. — Скажи мне что-то хорошее на прощание, и я больше никогда тебя не потревожу, клянусь, — успевает выдавить Эдди. И дверь открывается без предупреждения. — Так и думал, что найду тебя здесь. В человеке на пороге Стив узнает журналиста с конференции. Эдди липнет к дверному косяку, как в школьные годы прятался от задир. — Снова потерялся, малыш Эдвард, — человек усмехается. — Тебе не пора домой, принимать таблетки? Со стороны может показаться, он звучит даже заботливо, только Эдди смотрит на него с нескрываемым ужасом. Он знает, что будет дальше. Он должен был рассказать Стиву. Должен был признаться в этом сам. Но снова струсил. — Малькольм, я… — Эдди бормочет, но смотрит на поднятую ладонь и послушно замолкает, считав предупреждающий сигнал. Малькольм делает шаг вперед. Это — уже вторжение. Начавшаяся злость находит прямой объект, Стив расцепляет руки. — Так это ты Малькольм. — Почему перед этим подлецом Эдди стелется так, как ни перед кем прежде? Даже не перед Карвером. А перед вот этим. Причем буквально. Жмется к стене и не говорит и слова. — Наслышан о тебе, Стив Харрингтон, — насмешливо говорит Малькольм. — Зато я вот про тебя вообще ничего не слышал, — отвечает Стив. — Мы не закончили разговор, кто бы ты ни был, убирайся из моего номера. Пока я не позвонил в охрану. Да, этот тип ему сразу не понравился. Он собирается сказать что-то еще, но Малькольм опережает: — Очень храбро с твоей стороны находиться в одном помещении с насильником. Дальше угроза Стива не развивается. Он в шоке. — Впрочем, ты для него слишком стар — он предпочитает несовершеннолетних. Маленьких мальчиков. У тебя ведь наверняка есть детишки, Стив? Эдди любил вспоминать, что ты всегда хотел детишек. Оставил бы их в одной комнате со своим бывшим трахом? — Малькольм, пожалуйста, — бормочет Эдди. И жмурится, издает тихий звук, когда на лицо прилетает хлесткая пощечина. Малькольм оставляет ее спокойно, даже по-бытовому. Не в первый раз. Эдди привык, но от того, что это видит Стив, его белое лицо заливает стыдливой розовцой. Эдди смотрит в пол. — Рот будешь разевать на моем члене, урод, — негромко, но четко и внятно говорит Малькольм. Смотрит на него. И слегка улыбается: — Я буду ждать в машине. У тебя есть три минуты, чтобы до нее добраться, если не хочешь завтра выступать с рваной задницей. Он уходит. Не волочит Эдди за собой, хотя мог бы — нет, Малькольм уходит один. Эдди понимает, почему. Малькольм хочет показать, сколько власти у него над лучшим солистом Нью-Йорка. Эдди снова смотрит на Стива, застывший, остекленевший. Глаза блестят, теперь очевидно, что это слезы. Таким раздавленным он не был даже тогда, когда Стив выхаживал его колено. И вдруг он беспомощно улыбается. Сти-ив Харрингтон. Всегда спасал его от плохих парней. А Эдди все равно их находит. — Спасибо за тот год, — Эдди беззвучно шевелит губами, и выходит вслед за Малькольмом. Он бьет по кнопке лифта, раздражаясь его медлительности, и шмыгает в кабинку, стоит ей приехать. Там Эдди жмурится, прижавшись затылком к стене, и ожесточенно трет глаза кулаком — он не должен был сюда приехать никогда, но оказался откровенным слабаком. Теперь Стив знает достаточно, чтобы никогда не вспоминать о нем с теплом. А ведь только этой надеждой Эдди и существовал. Что Стив тоже, может быть, изредка думает о нем. Двери лифта должны уже закрыться, но вдруг в сужающуюся щель просовывается рука как в фильме ужасов. Эдди, выругавшись, вжимается в стенку. Затем появляется еще одна, створки, почуяв препятствие, расступаются. — Черт дери, Харрингтон! — Эдди обморочно выдыхает. У лифта стоит Стив. Небольшой марш-бросок по коридору сбил ему дыхание. Но он успел. В груди Эдди сворачивается что-то стыдное и преступное. — Подожди, — просит Стив. — Прошу, подожди. Просто поговори со мной еще, Эдс. Во что ты вляпался? Глаза Эдди снова устраивают забег по полу. «Что ты натворил?» — кричал на него Джонсон. Тут — схожие слова, совершенно иной смысл. — Расскажи мне все. Что у вас стряслось? О чем вообще говорил этот тип? Стив зарекся бросить дурную привычку протягивать руку кому попало. Спасатели на хорошем счету только у владельцев пляжей и бассейнов. Но Эдди не кто попало. И Стив, четко осознавая разницу между прошлым и настоящим, все еще верит, что когда-то знал этого человека. Возможно, знал его лучше всех. Эдди способен на многое. Но даже у Мастера Подземелий всегда были правила. — Я знаю, какой ты, Эдс, знаю тебя. Кто еще сможет помочь тебе? Просто поговори со мной. Я хочу помочь. Эдди разлепляет пересохшие бледные губы и исподлобья смотрит на Стива. Он хочет сказать, что Стив его не знает. Стив знает броский глянец и блестки перламутровой раковины, под которой прячется слизняк. Сейчас раковина пуста, тому маленькому мальчику на обрыве пришлось спуститься в город. Но Эдди выходит из кабинки, и лифт едет вниз пустым. Теперь они в холле. Эдди прижимается затылком к дверцам лифта, пряча руки в карманы. Делает вдох. — Я изнасиловал человека. Стив правда старается что-то сделать со своим лицом. Между бровей пролегает глубокая морщина, точно такая же, как когда-то у Дэрила. — Мальчишку. — Голос Эдди норовит сглотнуть все слова в неразборчивую кашу, но он прилагает усилия к тому, чтобы звучать отчетливо. — Несовершеннолетнего. Малькольм был там. Это его брат. Он мне рассказал. Сам ни черта не помню, был под наркотой. Вообще я был в терапии, на тот момент уже два года. Все началось с Маккартни, но это другая история и… В общем, я был в терапии. И собирался поехать в Хоукинс. Стив чувствует, что погибает за Эдди какой-то частью души, просто слушая его. Девяносто четвертый мог стать годом Эдди. Лучшим годом. Раны поджили, оттенок кожи здоровел. Он все еще был зеленоват, но другого и нельзя ожидать от человека, который однажды проснулся в лихорадке и поту, растолкал парня, которого не хотел и тем не менее позвал с собой из клуба, и смято проблеял что-то вроде «скорую, быстро». Его откачали. Эдди Мансон пропустил собственный концерт из-за передозировки, но остался жив. Тогда он и задумался, что происходящее с ним дерьмо не совсем нормально. Дело было не только в Стиве. В сальных взглядах и навязчивых прикосновениях Маккартни. В Джонсоне, который клал перед ним стопку чужих текстов для очередного альбома, а песни Эдди все чаще отклонял. Чем сильнее росла популярность, тем меньше от нее было радости. Кажется, Эдди никогда не хотел быть знаменитым. Кажется, об этом стоило подумать раньше. Но ключевым все еще был Стив. Эдди и не подозревал, как глубоко можно утонуть в человеке. И как пусто становится на берегу без него. Весь первый сеанс у психотерапевта Эдди провел в тишине. «От меня ушел близкий человек, — сказал он на второй. — От меня ушел близкий человек, и я не могу перестать на него злиться». «Почему вы злитесь?» — спросили его. Он закончил сеанс досрочно. На третий раз пришёл с ответом: «Потому что я ему доверился. Я ему доверился, а он… она ушла и запретила идти за ней, вот почему. И тогда я доверился опять, но для нее не имело значения ни одно сраное слово, которое я сказал. Она решила все за нас. Она ушла. Она хотела сохранить отношения, но, будем честны, отношения на расстоянии — оттягивание неизбежного. И за это я тоже на нее злюсь». «Вам сложно доверять людям?» Эдди часто злился на сеансах. Эта змея доводила его до молчаливого сопения, когда он нащупывал ключ к проблеме. Принять этот ключ было больно. Вставить в замок и повернуть — невыносимо. Но еще меньше хотелось глушить рану наркотой и случайными связями, поэтому однажды, спустя годы работы с ней, он смог посмотреть на свое отражение и сказать себе, что не виноват. И Стив не виноват. Просто они были юными, а в юности случаются недопонимания. Эдди напишет ему. Или позвонит. Или приедет. Да, приедет. Сказать «привет» и убедиться, что у Стива все хорошо. Это ранит, конечно, ведь первая любовь никогда не перестает ранить, но он научится с этим жить. Возможно, они смогут построить что-то заново. Дружбу, какой она была до поцелуя. По-мальчишески смелого, но такого нелепого, если трезво рассудить. Он бы приехал. Но Малькольм случился в ту же ночь в девяносто четвертом году. — Мы встречались с Малькольмом. Несколько лет. Перед отъездом я расстался с ним. Это были больные отношения, он был в меня влюблен, а я… Я не обижал его, но не любил. Иногда он почти ненавидел Малькольма за то, как хорошо тот пишет. Ненавидел, но когда тот лез, не мог оттолкнуть. Иногда, при особенно жёлтом свете, в его карих глазах мелькали те самые огоньки — и Эдди просто не мог. Не смог и в последний раз. — Он предложил раскурить косяк, и я подумал: это всего лишь косяк. Все как в буклетах про вред наркотиков, — Эдди сдавленно фырчит и почти сразу же вздыхает. — Я слишком долго не употреблял, Стив. Мне… мне хотелось. А потом… Потом я проснулся у него. И он мне все рассказал. Он никогда не забудет, как очулся на полу загаженной квартиры, в мокром ознобе и с кислым привкусом во рту. Как Малькольм вжимал его носом в грубую обивку дивана, пропахшего кровью и выделениями. Возможно, существует отработанная методичка «что делать, если вас шантажируют за изнасилование», шоу-биз циничен, здесь такое происходит каждый день. Но когда тычут лицом в сперму, невозможно усомниться, действительно ли она принадлежит тебе, когда показывают разорванную подростковую футболку, не потребуешь показать отпечатки пальцев. Трясет от одной мысли, что это мог сделать ты. Это сделал ты. — Я должен был пойти в полицию, — Эдди бормочет, нервно обхватив себя сзади за шею. — Когда были улики. Они провели бы экспертизу и дали мне срок. Но я испугался. Что все узнают. Малькольм не позволил бы сделать это анонимно. А слухи расползаются по индустрии так быстро. Их не смыть потом, не оттереть. Эдди уже видел это: толпы пикетчиков на улице Бродвей, отмененный «по вынужденным обстоятельствам» тур, усиленная охрана, жаркие споры по телевидению. Его не посадят, но в каждом интервью его будут спрашивать, газеты вспухнут от статей. Публика запомнит Эдди Мансона еще одной звездой, замолившей грешки деньгами. И десять лет спустя, когда он подумает, что все осталось позади, кто-нибудь непременно спросит, признает ли он свою вину — и он сломается. Он признает. И тогда они увидят, какой он на самом деле. Да, они: мистер Хиггинс, Джейсон, дядя Уэйн, весь Хоукинс и каждый, кто не верил в его успех, ведь успеха и нет — пшик. Туфта. Только жалкий насильник с забитыми от наркотиков ноздрями. — Это… Это очень, — Эдди шумно выдыхает, и губы сжимаются в тонкую полоску, прежде чем снова разлепиться. — Очень. Чертовски. Блядски. Адски херовая причина, чтобы бояться, когда ты изнасиловал ребенка. Теперь правду о той ночи знает один Малькольм. Я смог рассказать только Джонсону, он сказал, что это слишком крупное пятно на репутации, и если семья не примет деньги, то надо искать компромисс… Уголки губ Эдди снова дергаются. — Изнасилование ребенка — это пятно, — он говорит торопливее, слова комкаются и налезают друг на друга, Эдди снова не успевает за своими мыслями. — Это не преступление, это пятно. Неприятность. Джонсон злился не потому, что я это сделал, он злился, что я сделал это с братом Малькольма. Пятно… прикинь? Каждый второй человек в индустрии имеет такие пятна, и о них никто не думает, их затыкают деньгами — я сломал человека, и Джонсон считал, во сколько ему это обойдется. Это так… Эдди коротенько вздыхает. — Малькольм не хотел денег. Он хотел меня затопить. Он шесть лет писал мне тексты и это были лучшие тексты в шоу-бизе, но для типов вроде Маккартни он все еще на одном уровне с хлопушкой. Такое не прощается деньгами, Стив. Они понимали это. Они спросили его, что он хочет, и он сказал, что хочет меня. Это был компромисс. Я. Он ведь не поверил тогда. Подумал, это шутка. Но какая, в сути, разница, что делать по контракту: петь, держать язык за зубами, ложиться с кем-то в постель. — Теперь у него есть доступ ко всему. К моей квартире, машине, счетам. Он беспрепятственно может достать меня откуда угодно, пройти на любое мероприятие, где есть я, зайти ко мне в любой момент. Джонсон опасался, он будет мешать моей карьере, но он просто существует рядом. Всегда рядом. А когда его рядом нет, это значит, он что-то… — Эдди непроизвольно сглатывает, и глаза потухают от искреннего страха, — задумал. Значит, меня что-то ждет. Потому что каждую ночь я все равно обязан проводить с ним. Эдди замолкает, уставившись куда-то вперед. Он снова не здесь, он в том дне, сидит перед Малькольмом, полуголый, трясущийся от передозировки, а перед его глазами разворачивается катастрофа, иллюстрирующая всю его жизнь. Эдди долго изводился, пытаясь понять, случилось ли это на самом деле. А потом понял: было или нет — какое это имеет значение? Если это все равно могло произойти. — Это был компромисс, — Эдди хрипло повторяет, сглотнув. — Я изнасиловал ребенка и пошел на компромисс. И впервые за монолог решается посмотреть на Стива. Тот выглядит как люди, пришедшие на опознание в морг. Как бы они ни готовились увидеть своих близких, почти каждый думает: это не может быть он или она, такое не может быть ими, это не нормально, так быть не должно. — Этого не может быть, — говорит он, глядя на Эдди. — Ты не мог этого сделать. — Вот, что Стив точно знает. — Эдди, это не может быть так, я уверен, что ты не виноват. Стив снимает очки и массирует пальцами глаза, начавшие болеть от перенапряжения. — Стив, — мягко бормочет Эдди. Он понимает. Стив в отрицании. — Черт, да я даже не могу представить, чтобы ты сделал нечто подобное, еще и с ребенком, — перебивает его Стив, возвращая очки на место. — Плевать, под чем ты был. Ты — не такой человек. С таким как Дастин, Уилл, Майкл или остальные? Кто угодно, но только не ты. — Стив… — Никогда, слушай. Слушай. Правила Эдди Мансона, ты же помнишь? Десять лет назад. У нас с тобой были правила, Эдс. — Стив, не надо. — Не говори, что это была игра, я знаю, что это не так. Мы уважали границы друг друга. Мы были… Я хочу сказать, что ты сам их создал. Тот светофор и еще «не трахаться под наркотой», не в угаре. Ты сам это говорил. И потом, разное другое. И я не поверю, что в тот единственный раз, когда ты оступился, ты совершил такую ошибку. Этого просто не может быть. Подумай сам. Если Малькольм был там, почему он просто позволил всему этому случиться? Накачал тебя, чтобы потом — прессовать до конца дней? О таком даже Джейсон Карвер не мечтал! — Да как ты можешь!.. — Эдди почти вскрикивает, уставившись на Стива беспомощно и потерянно. Но дальше не находит слов. Обмякает и ежится в толстовке, слишком большой для него, а потому очень нелепой. Что, если Эдди действительно разбил чью-то жизнь? Сможет ли Стив и дальше защищать его, несмотря ни на что? Сможет ли от всего сердца стоять на своем и дальше, простить ему его паршивую зависимость? Стив отметает сомнения. Эдди не способен и мухи обидеть. Но что насчет Карвера? Это было сто лет назад. У Эдди был аффект. Его довели до приступа. А в этот раз он был под наркотой. И тоже близок к припадку, сам знаешь из-за кого. В тот раз было ПТСР. Это разные вещи. На самом деле, не очень. Черт. Стив чувствует то, что не должен. Укол вины за случившееся. Десять лет он повторял себе, как голос из рекламы, занимающийся внушением прилипчивых лозунгов, что ни в чем не виноват. Что дерьмо просто случается. Что так было правильно, и дороги расходятся. Но он не знал, куда это приведет. А если бы знал — поступил бы иначе? — Где этот его брат? Ты так уверен, что он действительно существует? Хоть кто-нибудь это проверял, говорил с ним? Твой менеджер? Этот, как его, Маккартни? Хоть кто-то? Эдди растерянно жмет плечами. Нельзя так бояться людей, если только ты — не загнанное в угол дикое животное. Стив знает, что такие звери — опаснее всего. Может быть, Мансону еще не вырвали зубы. — Даже если ты это сделал, то уже неважно, — вдруг говорит Стив. Эдди поднимает изумленный взгляд. Будь здесь Томми многолетней давности, даже он бы загудел, потому что такой уровень мудачества — слишком даже для него. — Малькольм — уебок. Как бы там ни было, он получил уже слишком много. Ты дал ему слишком много. Они ничего не докажут. Ты пошел на это, но пора заканчивать, тебе не кажется? Глаза Эдди полнятся выматывающей усталостью, и он снова может только плечами пожать. — Тебе нужен хороший адвокат. Возможно, лучший, — говорит Стив. Уже завтра у него самолет, он покинет Нью-Йорк и вернется к размеренной, стабильной жизни, о которой мечтал в школьные годы. А Эдди останется здесь с теми словами, которые Стив только что ему оставил. — Я не смогу. — Эдди трет облезлым ногтем под носом. Глаза на Стива — и в пол. — Идти в суд. Все узнают про суд. Они будут спрашивать меня, что случилось, считаю ли я, что меня подставили, не виновен ли я, они будут лезть, ковырять это, они не поверят, я сам не… Впервые за весь сегодняшний разговор у Стива возникает желание дотронуться до Мансона. Он кладет руку на очень костлявое плечо. Эдди вздрагивает. — А после того, как все закончится, возвращайся в Хоукинс. Там уже давно никто не верит желтой прессе. И Эдди, не думая, кренится вперед. Утыкается лицом Стиву в ключицу — плечи мелко вздрагивают разок, как от электрического разряда, и некоторое время Эдди так стоит. Стив простил его. Это понимание ошеломляет. И глубокий, полный странного облегчения вздох прорывает грудную клетку. — Знаешь, почему я до сих пор не сдох? — Эдди бормочет еле слышно. — Концерты. Когда я играл для них, представлял, что играю для тебя. И все дерьмо… оно уходило. Оставался ты. — Жаль, что меня там не было. Правда. Рука Стива вдруг ложится на спину Эдди в чертовски неловком, но все же драгоценном объятии. Эдди отстраняется, быстро отходит и жмет на кнопку вызова. — Там Малькольм, он… Думаю, мне лучше спустится, вряд ли здесь разрешены разборки, — он торопливо поясняет, а потом оборачивается. — Я что-нибудь придумаю, Стив. Обещаю. Двери лифта закрываются. В этот раз Стив решает им не мешать. Через несколько минут Эдди уже стоит возле машины. Своей машины. Он купил ее подержанной у обкуренного толстяка из Куинс вскоре после первого тура, когда появились первые в жизни лишние деньжата. Их можно было потратить на что-то путное, но он спросил себя: чего ему хочется? Тачку. Потому что тачка была у Стива. Он купил, на что хватило денег, и с тех пор ни разу ее не сменил. Малькольм сидит внутри, у него есть дубликат. — Ты задержался. Эдди садится на соседнее сиденье. Малькольм сжимает его бедро. Эдди понимает, что будет валяться трупом. Вечерняя прохлада забирается под ворот толстовки, но в месте, где хранится фантомный отпечаток ладони Стива, по-прежнему тепло. — Не буду спрашивать, какого хера ты сюда поперся. — Малькольм ведет тачку небрежно, больше внимания уделяя тому, чтобы забраться пальцами Эдди под колено. Малькольм отменный гонщик, поэтому давно прошли дни фантазий, что однажды они разобьются к чертям и все это закончится. — Не буду спрашивать. Ты сам убедился, что ему на тебя насрать, и этого достаточно. Впрочем, сегодня тебя растягивать ни к чему, справедливо? Все примешь как задумано природой. Эдди не отвечает, проводя взглядом мелькнувший плакат с его рожей — реклама какого-то бренда, Эдди уже не помнит деталей. Малькольм выдергивает зажигалку из его джинс, чтобы закурить, и стряхивает пепел в салон. — И заруби у себя на носу, малыш Эдвард. Я не хочу больше слышать ни о Стиве, ни о Хоукинсе, и тогда это маленькое недоразумение останется в прошлом. Рано или поздно все раскусят твою гниль. Каждый, кто знает тебя ближе экрана телека, уже знает. Но когда-нибудь любимец Эдди Мансон окажется и в глазах публики простым червяком — и что тогда? Тогда у тебя останусь только я, Эдвард. Так что старайся меня такими выходками не злить… — Останови машину, — негромко перебивает Эдди. Малькольм оборачивается. Эдди смотрит на него в упор. — Что? — Останови. Машину. Сперва они молчат. Потом Малькольм издает тихий смешок. Он выруливает в сторону Бронкса и наращивает скорость — стрелка на индикаторе стремительно ползет вверх. Эдди бросает взгляд на дверь: не заперта. У обочины трава. Столбов, кажется, нет. У него нет плана, но он всегда был хорош в одном. И Эдди распахивает дверь. Он выпрыгивает против хода движения, в полете успевает сгруппироваться в костлявый комок, но едва давит вопль при соприкосновении с асфальтом: локти, колени, запястья, пальцы — со всего как ластиком стирается кожаный слой. — Блять!.. Свистят колодки. Малькольм уже разворачивает машину. Эдди вскакивает. Колено жжет кипятком, но об этом он подумает позже. Появляется мысль, только одна, звериная, инстинктивная, имеющая мало общего с человеком: бежать. Бежать. Травоядные бегут от хищников всю жизнь. Даже на волоске от смерти, даже имея клыки, они предпочитают спастись без насилия. Черт возьми, как давно он не бежал! Дикий мандраж охватывает тело, ноги подкашиваются, руки нелепо болтаются по сторонам, две бесконтрольные макаронины, Эдди не знает, не помнит, куда их девать во время бега — но бежит. — Ты псих, Эдвард! — Малькольм кричит в открытое окно, устремляясь за ним. — Ты сраный псих! — Я знаю! — Эдди орет в ответ. — Черт дери, Малькольм, я знаю! И смеется, заворачивая на улочку между многоэтажных домов. Малькольм так и не понял за десять лет — Эдди абсолютный и совершенный псих. И он бежит. Малькольм останавливается и выходит из машины. Ему не удалось протолкнуть широкую тачку в щель между домами, как он бы ни старался, — еще бы, это не пропихивать свой тощий хер в чужую задницу — но куда ему угнаться за тем, кто профессионально водил за нос свору спортсменов? Малькольм в школе был тихоней, на него глядели сквозь пальцы. В боку колет, одышка. Колено наливается свинцом, Эдди влетает в круглосуточный магазинчик, оставляя Малькольма беспомощно мотать башкой в его поисках, и, привалившись к стойке кассы под безмолвный взгляд старушки в чрезвычайно толстенных очках, позволяет себе выдохнуть. Его разбирает смех, беззвучный и потерянный: Эдди уже забыл, каково это — бежать. — Вам чем-нибудь помочь, мистер? — старушка строго спрашивает, откладывая недовязанный шарф в корзинку. Эдди слабо улыбается. — Мне нужна бритва и блокнот.

***

Примерно в тот час, когда первый утренний рейс вылетает из штата Нью-Йорк в сторону штата Индиана, Сэм Миллер тормозит грузовик на автозаправке за пределами городской черты. Осталось еще сто восемьдесят миль, заправиться не будет лишним. Там, выколачивая центы на топливо, Сэм и замечает его — стриженного худого парнишку, которому на вид то ли двадцать, то ли тридцать, то ли все сорок лет, с глазами таких размеров, что потрясает, как они только не вываливаются на этом остром лице. Легкая небритость, грязная толстовка и драные джинсы сразу вызывают отторжение, а нездоровая бледность подсказывает бывалому нью-йоркцу: наркоша. Лучше держаться подальше — такой может и пырнуть. — Не подбросите, мистер? — парнишка отлипает от стены киоска со снэками. Он улыбается, и черт, что-то в этом есть такое добродушное, что сразу располагает к себе. — Куда едешь? — Индиана. — Нехило ты, — Сэм озадаченно хмурится. — Я в Нью-Джерси. Улыбка парнишки становится шире. — Нам по пути. Он забивается в угол салона, и дорожная грязь сыпется на сидение. Сэм предлагает пачку чипсов и воды. Дары охотно принимаются, парень явно редко ест — и какое-то время они едут в молчании. Из радио тянется тягучий голос славного старины Вуди «Эта земля — твоя земля», а незнакомец поскрипывает обгрызенной ручкой о блокнот. — Что пишешь? — Сэм спрашивает ближе к середине пути, когда запасы снэков кончаются, а дорога превращается в скучную последовательность однообразных столбов у обочины. — Музыку. — О-о-о, так ты музыкант, — Сэм добродушно посмеивается и чешет рыжую бороду. — В Нью-Йорке каждый второй музыкант. Какой жанр? — Металл. — И что, есть успехи? Скоро можно будет послушать по радио? — Боюсь, там все забито и без меня. — Ну-ну, уверен, тебе выпадет шанс. Знаешь, парень, ты даже похож. Да, черт возьми. Ты похож на этого… как его… Эдди Мансон! У меня сынишка так тащится по его творчеству, черт возьми. Недавно прикупил диск, так вот, помяни мое слово, у тебя глаза точь-в-точь, как у этого безумца. Будь еще волосы, и не отличишь… «И не отличишь», — слова повторяются эхом в голове. Черные глаза смотрят с прищуром — и Сэма внезапно пробивает страх. Жутковатая догадка крутится на кончике языка, но он не решается ее озвучить. Фантастические домыслы разбивается о дружелюбную улыбку на лице незнакомца — она слишком не похожа ни на одну, что можно встретить на телевидении. — Куда мне до Мастера Подземелий, мистер, — качнув головой, говорит парень. — Я и вполовину не так крут.